Поцелуй Снегурушки

© Мария Тиамат, 2026

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 «Махаон»®

На гулянья да хороводы

Лишь бы не снилось

Polnalyubvi

Невольница

Ягода

Чудовище

Ягода

Царевич

Мельница

Парфюмер

Green Apelsin

Наперекор Вселенной

Джоконда

Шей

Хелависа

Жатва

Мещера

Волей моею

Sacrothorn вместе с Мари Штайнер

Зимним хладом

Мещера

Омут

Деревня Ивана

Семья Ивана: отец Борис Горностай, мать, братья Терентий и Никифор, сестра Марьянка.

Знахарка Агафья

Клим Митрич – резчик по дереву и наставник Ивана

Офимья – жена Клима Митрича

Верба – дочь Клима Митрича и Офимьи

Пантелей – староста деревни

Лемеховы: старик Яхонт и его жена-старуха

Кузнец Потап

Евмений-охотник

Кузьма – ровесник Ивана

Деревня Аксиньи

Двор I: Прокофий, его сын Сыгней, жена Сыгнея Ульяша

Двор II: супруги Емельян и Марфа, их дочери Аксинья и Милица

Двор III: тетка Настасья, ее муж, дочь Праскуша и сыновья

Двор IV: вдова Глафира, ее дочь Ежена и сыновья Егорка и Никифор

Двор V: вдовец Пахом и его дочь Феодора

Двор VI: старик Василь, трое его сыновей и дочь Есеня

Двор VII: Феофан и его семья

Пролог

Туман висел над болотом густой моросью, скрадывая очертания местности. Хилые, тянущиеся из трясины ели выплывали из него неясными тенями и тут же растворялись в небытии. Пару раз Иван чуть не остался без сапог, угодив по неосторожности в самую топь, но по большей части тут и там мелькали песчаные, поросшие осокой кочки, на которых нога стояла твердо. Дрожащее, едва пробивающееся сквозь плотную завесу солнце окрашивало пейзаж в пыльные, скучные цвета.

Тишина и безлюдье. За все то время, что длился путь – а он занял около часа, – в ушах Ивана даже не звенела мошкара. Ни разу не разразилась хриплым карканьем ворона, и эта охватившая мир немота казалась невероятной, будто дело происходило во сне. Впрочем, все, что творилось последние дни, напоминало сон – только сон кошмарный, неотступный. «Да где же эта Аксинья?» – недовольно подумал он про себя, и тут же в ответ на его мысли по правую руку замаячила деревушка. Обозначивший околицу колодец ощерился заплесневелым срубом[1], намекая, что тут давно никто не живет. Вздохнув, парень ускорил шаг.

Одно за другим выныривали из молочной дымки убогие строения: покосившиеся, потемневшие от сырости и времени бревенчатые стены, зияющие дырами крыши и проглядывающие сквозь прелую солому, точно скелет уродливого монстра, стропила. Тянуло гнильцой и речным илом. Без сомнений, селение заболотилось уже давно, поскольку даже и внятной тропки было не видать. Иван в недоумении постоял, рассматривая останки некогда цветущей деревушки. Здесь даже кошка жить не будет, не то что человек! Может, он пришел не туда?

Однако стоило ему все-таки ступить вглубь заброшенного селения, одна из ближайших изб – вытянутая, в четыре окна, и приземистая – вздрогнула, натужно затрещала, и из ее окон и дверей ринулись наружу десятки длинных рук и щупалец. Бледно-розовые, а местами даже сизые, как мертвечина, они струились, напоминая клубок змей.

Иван, даже в сказках не слышавший о подобной жути, подпрыгнул на месте, но страх не успел растечься по жилам: монстр окоченел. Хлопнули, моргая, ставни, исказился провал дверного проема, и Иван наконец сообразил, что внутри избы не скрывалось никакого чудовища. Само строение было живое и теперь уставилось на парня сразу четырьмя глазницами окон.

– Челове-е-ек… откель ты здесь? Как проник в чертоги духов? – недоверчиво проскрипело оно, и в его странном, таком же обезображенном, как и облик, голосе послышался испуг.

– Не твое дело, образина. – Подбоченившись для виду, Иван сдвинул шапку на затылок. – Я Аксинью ищу, не видал где? Меня за ней Плакальщица послала.

– Акси-и-инью? – переспросило чудище, точно сомневаясь, отвечать или нет. – Так я она и есть.

– Чудно́! – рассмеялся Иван. – Такому страшилищу и такое имя!

Чудовище почему-то вздохнуло – будто кузнечные мехи ухнули.

– Пошто кличет меня? – Печаль, прозвучавшая в его голосе, заставила Ивана устыдиться.

Тварь-то, пусть и уродлива, судя по всему, безобидна, а он от малодушия начал куражиться, нести невесть что. Разве таким его учили быть матушка да отец родной?

– Сам не знаю, – Иван примирительно развел руками. – Велела только, чтобы ты шла поживее, – добавил он, вспоминая, как долго старуха мяла да рассматривала срезанный с его головы клочок волос.

Иван поначалу оторопел, когда увидел, что Плакальщица взялась за ножницы, но та сердито втолковала, что таковы правила и нечего перечить, коли сам навязался на ее голову. Добыв желаемое, старуха недовольно уставилась на прядь, будто в ней была собрана сила молодца.

Иван тогда не выдержал, возмутился:

– Да сумею я по этим болотам пройти, вон какой крепкий! Чего ты, бабуль?

Плакальщица лишь смерила его неодобрительным взглядом, будто он стащил у нее крынку сливок. Но все-таки объяснила, где искать Аксинью…

– Ладно, пойдем, – смиренно пророкотала избушка. – Забирайся ко мне на охлупень[2], довезу.

Иван никак не мог понять, где в чреве этого чудовища рождаются слова. С виду вроде бы домина доминой, посеревшее дерево того и гляди рассыплется, что трухлявый пень, но вид поросших лишаем наличников неуловимо складывался в выражение лица. Интересно, если попробовать ему в брюхо забраться, там тоже будут полати, печь да лавки? Но спросить постеснялся.

Из темного оконного проема к Ивану протянулось одно из щупалец, предлагая помощь.

– А точно не сожрешь? – в последний момент осторожно уточнил парень.

– Кабы надо было, уж давно бы сожрала, – вздохнула изба.

Примерившись к полусгнившим бревнам, Иван ухватился за выщербины и полез наверх, подталкиваемый извивающимся отростком. Дерево было влажным и шершавым на ощупь – а он ожидал, что оно, возможно, теплое и дышит, как живой зверь. Хотя какой это зверь?

Уцепившись за водотечник, Иван подтянулся и оказался на покатой крыше. Быстро на четвереньках прополз по мшистому подстилку и оседлал конек.

– Готов! – крикнул он, крепко сжав деревяшку.

Изба пошатнулась и оглушительно затрещала. Просевший в топкую почву фундамент подымался, точно гигантский зверь выдергивал мощные лапищи из трясины. Хлипкий домишко ходил ходуном, раскачивался из стороны в сторону. Ивана замутило, и он стиснул зубы, еще пуще цепляясь за охлупень: не удержится – головы не сносить. Однако монстр, собравшись в гармошку, точно кот перед прыжком, вдруг распрямился и резво понесся, движениями напоминая гусеницу. Жесткая балка больно била по бедрам, но происходящее оставалось так чудно́ и невероятно, что Иван не обращал внимания на неудобства, вперившись взглядом в зыбкий горизонт. Влажный ветер бил в лицо, трепал волосы, и в оглушительной тишине громко чавкали проносящиеся по мшарам[3] щупальца. Монстр не боялся топей и мчал напролом. У Ивана только начали уставать руки, а избушка Плакальщицы уже вынырнула из вязкого тумана.

Небольшая, точно коробок, с крошечными наличниками и неприметным коньком в виде птицы, поднятая над водой четырьмя столбами, она возвышалась посреди кочек, поросших жидким кустарником. Клоки жемчужной дымки не спешили рассеиваться, создавая сизый полумрак. Ни огонька, ни мерцания невозможно было угадать за плотно завешенными оконцами… В тягостной тишине иного мира изба казалась нежилой. Однако стоило чудовищу остановиться и замереть, как дверь избушки отворилась, будто Плакальщица только и поджидала гостей.

Сухая, изъеденная годами, но пока еще сохраняющая моложавость старуха глядела на путников отстраненно. Из глаз ее беспрерывно текли слезы: они капали с подбородка, смачивая подол выцветшего, когда-то ярко-красного, а теперь грязно-розового сарафана, но она даже не пыталась утереть их, словно бы не замечая.

– Приехали наконец-то! Я уж думала, сожрал кто тебя, – угрюмо проворчала она, глядя на Ивана, пока тот скользил вниз по крыше.

– Бабушка, как это человек оказался в мире духов? – прогудело чудовище. – Не было такое возможно во веки веков!

– А ты сама не видишь, что ли? Глянь, что у парнишки на шее-то.

С угрожающим треском качнувшись вперед, чудовище прикрыло пустые глазницы окон ставнями – вероятно, это означало прищур – и изумленно охнуло: на шее Ивана висел оберег, сплетенный из кристаллов и веточек и испускающий едва уловимое мерцание. Тонкий шнурок удерживал его у груди, однако сам амулет не лежал поверх тулупа, а плыл в воздухе.

– Ох чудо, чудо-то какое! – благоговейно запричитал монстр.

– Ну раскудахталась! – Плакальщица хлопнула в ладоши, и брови ее грозно сошлись. – Не радуйся раньше времени. Не по праздности Иван к нам пожаловал, а с бедою. И сдается мне, что это судьба пришла за тобой, Аксинья. Хватит попусту слезы над мертвецами лить, пора тебе браться за ношу, что волей-неволей на себя взвалила.

И хоть многое оставалось для Ивана загадкой, с тех пор как он попал в это странное место, он сразу уловил сгустившуюся от слов Плакальщицы угрозу. Чудовище притихло, втягивая щупальца и становясь неотличимым от обычной избы-развалюхи.

– Расскажи ей, Иван, – велела Плакальщица.

– Да что уж… – Иван снял шапку, растерянно взъерошил светлые волосы. – Жаловать я к вам вообще-то не собирался, оно нечаянно вышло, так уж простите за беспокойство. – Он поклонился Аксинье, чувствуя себя по-дурацки и не в силах отделаться от ощущения, что разговаривает с обычным срубом. – Но помощи я и правда ищу. Появилась у нас в деревне вот как уж с седмицу дева, у проруби ее обнаружили. Ничего не помнит, роду-племени своего не знает. И с тех пор какая-то чертовщина творится. Люди у нас умирают, но… как будто бы сами.

– Как будто бы сами? – глухо переспросила изба, и Иван отпрянул от неожиданности.

А потом неуверенно кивнул. Его вдруг охватили озноб и робость, словно и сейчас темные глаза Снегурушки сверлили его спину, но он превозмог это ощущение, заставляя себя вспомнить все в мельчайших подробностях…

Глава 1

Под скорбные песни метели

В тот день жители деревни спорили до хрипоты, что делать со странной чужачкой. Нагую девушку обнаружили неподалеку от реки старики Лемеховы. Девица лежала запорошенная снегом, точно мертвец, но старик Яхонт, подняв шум, созвал мужиков, которые быстро отнесли пришелицу в тепло – и там распознали, что та еще дышит. Слабым, прерывающимся голосом она простонала, что не помнит ни своей семьи, ни как оказалась в этих землях. Что было еще чуднее, рядом с рекой не сумели найти ни единой цепочки следов, хотя ночь выдалась безмятежной и даже поземка не мела.

Выходило, будто пришелица и правда взялась из ниоткуда, и вскоре уж посреди избы стояла знахарка Агафья и чеканила низким властным голосом:

– Ни духи, ни уж тем более Бездна, о которой так любят разглагольствовать ваши жрецы, не способны породить человека! Откуда взялась она, нагая, посреди стылого бора, где бродит смерть? Не человека вы подобрали, а оборотня!

– Да будет тебе, Агафья, – строго стыдил ее староста Пантелей. – Лес у нас чистый, хороший. Сроду в нем не было Скверны. Не наговаривай на девчушку.

– И года ведь не минуло, как сыночка-то нашего деревом в лесу задавило, – вторила рядом старуха Лемехова. – И тут мы ее находим, одну, в снегу да без памяти – это ведь подарок Близнецов-Создателей нам за погибшего Арсеньюшку! Намолили, выплакали… Уймись, Агафья, совсем ты спятила со своими бреднями! И прежде чепуху молола, так хоть на потеху ребятишкам, а не на людей кидалась.

Иван встал на цыпочки и что есть сил вытянул шею, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за чужими макушками. Сегодня днем он, как обычно, работал в подмастерьях у резчика Клима, когда к ним в избу забежала его младшая сестра Марьянка и возбужденно закричала:

– У реки ничейную нашли! Зашлась[4] вся, к Лемеховым несут!

К сожалению, пока Иван с мастером натягивали тулупы да спешили в избу к старикам, туда успела натолкаться вся деревня. В сенях пахло прелой соломой и овечьей шерстью, от оглушительного гвалта мигом начала раскалываться голова. Настоящих жрецов в их захолустном селении не водилось, и долг блюстителя нравов возлагался на того же, кто по осени отчитывался перед сборщиками податей, то есть на старосту.

Пантелей на многое закрывал глаза, не видя большой беды в пристрастиях лекарки к стародавним поверьям. Точно так же, как и не гонял молодых девок или охотников, которые тайком наведывались к Агафье за любовными да охранными заговорами. В столице, поговаривали, за еретичество грозила смертная казнь, однако здесь, на самом краю империи, полузабытые обряды и правильная религия переплетались причудливым образом. И все же в моменты, когда Агафья начинала открыто отвергать истины Всевеликой Бездны, Пантелей, как и сейчас, резко ее одергивал.

Зычный, непоколебимый голос знахарки легко перекрывал возражения противников, однако столпившиеся в избе деревенские оставались на стороне главы села. Никто в самом деле не собирался выгонять чуть было не погибшего человека обратно на мороз.

Да и отношения селян с Агафьей всегда были непростые… Дети любили ее самозабвенно: за чудесные сказки, каких больше никто не знал, за вкусно пахнущий целебными травами дом и чудну́ю одежду. Только позже понял Иван, что были то вовсе не сказки, а ее истинная вера – диковинная, наполовину утраченная, однако Агафья ревностно оберегала уцелевшие заветы предков, проводя свои обряды и моленья духам в гордом одиночестве.

Жила она давным-давно одна, без детей, и шутила, что молодость свою завещала земле и небу, – мол, за то они наделяют ее силой. Впрочем, сказывали, что девкой Агафья кого-то любила, да тот выбрал другую, чье доброе имя не было запятнано ворожбой. Вот и отправилась Агафья на самый север, кормясь врачеванием, и дала зарок оставаться век незамужней. А свою веру предавать отказалась.

Не одному охотнику она страшные медвежьи раны залечила, не одной роженице муки облегчила, потому и привечали, и терпели ее странности. И все же взрослые относились к ней снисходительно, словно выражая здравое пренебрежение древними суевериями.

Из всей детворы Иван дружил с Агафьей дольше остальных: всегда, даже лютой зимой, когда мороз выхолащивал запахи, возле ее избы густо пахло медом, сдобным хлебом и – невероятно – свежей полынью. А стоило переступить порог, как сердце охватывали уют и благость. Иван, как и многие дети, старался хоть какой малостью угодить пожилой знахарке: за водой ли сбегать, дров ли наколоть. А потом придешь, зарумянившийся от жгучего холода, отряхнешь налипший на кудри иней и слушаешь, как Агафья забавно разговаривает с домовым, откладывая ему еду на блюдце:

– Откушай, хозяин милостивый. Ешь пироги, наш дом береги!

– А это правда? – смеялся маленький Иван, беззаботно болтая ногами на лавке.

– А как же! – щурилась Агафья. – Духи – они вокруг нас, просто не все умеют с ними сладить. Вот у тебя, Ванюша, зоркий глаз да чуткое сердце! Вырастешь – я тебя обучу.

И Ивану было лестно, что его хвалят и выделяют. Он прибегал всякий раз, как хотел поделиться простой детской радостью о пойманном жуке или первом сплетенном лапте, – и Агафья слушала его, как равного, величаво кивая. Но однажды отец повез товар на городскую ярмарку и взял младшего сына с собой. Иван пребывал в упоении, помогая отцу с лошадью, как взрослый, и следя за связками дорогой пушнины, переложенной пахучими травами в телеге. Он был абсолютно счастлив в свои десять лет, в своем первом путешествии, однако самое чудесное ждало впереди.

Город поразил Ивана обилием камня, высокими домами, мощными стенами детинца[5] и тьмой людей. Ему вмиг открылось, насколько на самом деле широк и многообразен мир. Он еще не успел охватить разумом многие вещи, но в душе его уже подспудно зародилось новое понимание того, как на самом деле устроена жизнь.

А вечером отец отвел его в диковинный, надежно укрытый стенами детинца храм Близнецов, и убеленный сединами жрец долго и обстоятельно беседовал с Иваном. Внутренний облик святилища с его узкими, напоминающими катакомбы коридорами, в нишах которых призрачно мерцали свечи, сперва показался Ивану мрачноватым. Однако миролюбивый тон служителя увлек его, и вскоре вместе с искусным рассказом ожили росписи и обрели значение символы. А затем в глубине храма раздалось пение, и Иван заплакал – настолько у него захватило дух: стройное многоголосье переливалось, подобно северному сиянию. И точно так же завораживало, увлекало душу ввысь и еще говорило о чем-то нежном, бесконечно добром и радостном, спящем в глубине теней.

Иван никогда не испытывал ничего подобного, наблюдая за ритуальными плясками Агафьи в лесной роще. Сопровождаемые диковатыми возгласами, они отдавали нелепостью. В крайнем случае в них угадывалась неукротимая мощь первозданной стихии, но не любовь к ближнему. И Иван понял: истинные божества, если они и создали этот мир, действительно могут быть только такими, как Близнецы – любящими и заботливыми, и духи не имеют с ними ничего общего.

Вернувшись из города, Иван брякнул в первой же беседе с Агафьей:

– Ты ошибаешься, духи ничем людям не помогают, и это давно доказано. А вот Трещины Бездны существуют, и магия, которая из них сочится, есть дыхание спящего в ее глубинах Зверя-Дракона. Он спит, убаюканный колыбельной Близнецов-Создателей, которые родились из его золотых рогов. И потому посягать на силы, называемые магией, грешно: колдуя, человек искажает замысел Близнецов. И те, кто грешен, всю жизнь носят на своем теле знаки уродства.

– Тебе-то откуда бы это знать, неуч! – рассердилась Агафья. – Даже если так, жрецы твои тоже мало что в Бездне понимают! Придумали сказку и талдычат ее людям. А ты, дурак, повторяешь. Моя мудрость народная, сокрытая в травах да наговорах, – она веками накопленная, вернее ее ничего нет.

– А что же ты, когда дождь призвать надо, смотришь на небо и говоришь: «Нет, не простили нас еще духи, не дадут дождя, надо дальше умащивать их»? И так много раз, пока не начнет пасмурнеть. Значит, не приходят они на помощь! Ты лишь на погоду надеешься, и больше ничего! Зачем же ты меня все это время обманывала?! – спросил он с обидой.

Агафья побледнела, точно от удара, плечи ее осели. Иван тут же понял, что сказал нечто непоправимое, но ему не хватило духу обнять знахарку, а она прошаркала тяжелыми шагами и опустилась на табурет.

– Ты прав, Ванюша, нет во мне таланта, – печально пробормотала она. – Не зря ходит молва, что духи своих отмечают: у кого шестой палец отрастает, у кого кожа чешуей покрывается или зенки на кошачьи похожи становятся. Но ритуалы, которые я храню, настоящие, и истинный колдун сумел бы вдохнуть в них силу. Давным-давно была ведунья, которая действительно умела призывать погоду по велению души, и врачевать, и грядущее предвидеть… Еще бабушка мне про нее рассказывала, а ей – ее бабушка. Очень давно она жила. Да только князь местный обозлился на силу ворожеи и повелел ее казнить, а с нею – и всю деревню отступников. Заплакала тогда знахарка горькими слезами и молвила: «Свет мой государь, хочешь – убей, от дара предков не отступлюсь. Помилуй только соседей и близких моих, неповинны они, что бок о бок со мной детей растили». Забрала ее дружина в лес, а как занесли над ее склоненной шеей меч, обратили духи свою любимицу в белую лебедушку, и улетела краса-девица на край земли лить вечные слезы о своей земной доле. Так прервался ее род, и больше не было ворожей, равных ей. А князь вскоре и сам сгинул, духами проклятый. Вот и в тебе, Ванюша, теплится такой же дар, точно тебе говорю! Соглашайся, иди ко мне в ученики, мне нужно кому-то передать последние крохи знаний, пока и их не извели проклятые жрецы!

Иван слушал, как завороженный, очередную легенду, которую Агафья, похоже, никому прежде не рассказывала. Но стоило ей с мольбою протянуть к нему руки, говоря про предназначение, как наваждение спало. Иван вновь увидел перед собой бредящую, немощную женщину.

– Нет, Агафья, не верю я во все это. И нет у меня никакого таланта, ты просто меня слишком любишь.

На самом деле он знал, почему знахарка считает, что у него дар: из всех ребятишек он единственный, протянув ладонь над водой и чуть пошевелив пальцами, мог заставить ее пойти рябью, будто задевал невидимые, недоступные для других струны. Но способность эта была столь бесполезна, что не вызывала ни у кого ни опасений, ни любопытства. Лишь малыши взвизгивали от восторга и просили Ивана повторить потеху. Его самого эта способность забавляла, но не более. В конце концов, во время этих фокусов он не ощущал ничего необычного, и физические уродства тоже обходили его стороной.

– Ты дурак! – закричала Агафья. – Ты самый большой дурак на свете, глупее, чем все жрецы вместе взятые!

Иван отшатнулся. Когда знахарка убеждала с таким неистовством, было трудно не испытывать трепета перед ее словами. Порой он задавался вопросом, почему именно чужая самоуверенность, даже безумная, обладает столь гипнотизирующей силой, неслышно проникает в сердце, берет над ним власть и глушит доводы рассудка. В чем ее секрет?

С тех пор Иван невольно начал сторониться избушки Агафьи. Стало как-то неловко раскрывать душу: то ли на «дурака» обиделся, то ли стыдился перед сверстниками, что когда-то самозабвенно верил в наивные ритуалы. Но Агафья, все поняв, по-прежнему иногда окликала его с ласковой укоризной:

– Здравствуй, Ванюша. Ну как же ты поживаешь? Зайди ко мне на чуток, уж больно я, старуха, соскучилась по тебе. Я надолго не задержу, чепухи болтать не буду.

А он от этого лишь еще больше замыкался в себе, не находя верных слов и мучаясь стыдом за то, что по-прежнему глубоко в душе любил ее, и за то, что не мог больше разделить со старой одинокой женщиной сказку, в которой она предпочитала оставаться. Однако родители Ивана вздохнули с облегчением, когда их сын перестал напевать колдовские частушки да заговоры. Как не существовало пути обратно в детство, так и человечество не стояло на месте, безжалостно избавляясь от шелухи пустых суеверий…

– Позвольте… – послышался слабый голосок.

Толпа чуть раздалась, и Иван наконец смог увидеть незнакомку. Была она лет восемнадцати, его ровесница. Болезненная бледность еще не сошла с ее щек, и оттого кожа действительно казалась белой, как снег, будто в ней не осталось ни кровинки. По плечам рассыпались удивительно светлые и мягкие, точно льняная ткань, волосы. Только глаза были черными, как угли, и смотрели отрешенно. Стоило мельком встретиться с пришелицей взглядом, как по коже бежали мурашки: она словно видела насквозь душу, все думы и потайные страхи. Девица казалась необычной, и в то же время веяло от нее чем-то таким, что вызывало жалость.

Пошатываясь от слабости, пришелица приблизилась к знахарке и поклонилась ей в пояс.

– Матушка, мне ведь многого не надо. Лишь дайте одежу дойти до соседнего селенья, и я уйду, больше не потревожу ваших владений.

– Что ты, что ты! – Яхонт Лемехов замахал на нее руками. – Ты наше благословение. Ты наша… наша Снегурушка! А Агафья вовсе и не владычица. Вот что хочешь со мной, то и делай, хоть проклинай. – Он грозно обернулся к знахарке. – А я от своей названой дочки не откажусь. Через мой труп!

Глаза старика неожиданно наполнились горькими слезами. Гибель сына сильно подкосила Лемеховых, которые внезапно остались в полном одиночестве: все дочери уж давным-давно разлетелись по чужим семьям, а наследник, последний и горячо любимый ребенок, был один.