(не) помнить тебя

Глава 6. Трещина

Субботнее утро началось с тишины.

Не той тишины, что бывает в пустой квартире — глухой, давящей, пропитанной одиночеством. А другой — живой, наполненной присутствием кого-то ещё. Я слышала, как на первом этаже работает кофемашина, как шуршат страницы — он читал, наверное, деловую прессу, — как скрипнула половица под его шагами. Дом дышал. Дом жил. И мы жили в нём вместе, хотя всё ещё по разные стороны невидимой стены.

Я лежала в постели, глядя в потолок, и тянула время. За окном завывал ветер — ноябрьский, промозглый, срывавший с веток последние бурые листья. Голые туи раскачивались под его порывами, небо было серым и низким, и в воздухе пахло скорым снегом. Снег в ноябре всегда пах особенно — сухо, колко, обещанием долгой зимы.

Выходить из-под одеяла не хотелось. Сталкиваться с ним — тоже. Но контракт не предусматривал опции «спрятаться в спальне на весь день».

Я встала, умылась, натянула тёплые домашние брюки и объёмный свитер крупной вязки — тот самый, который когда-то согревал меня в мастерской, пах растворителем и старыми книгами. Теперь он пах кондиционером для белья из этого дома. Чужим. Или уже нет?

Ступени лестницы были холодными — отопление ещё не работало на полную, и дом просыпался медленно, нехотя, словно тоже не хотел признавать, что мы здесь снова вместе. Я спустилась в гостиную, кутаясь в свитер.

Даниил сидел на диване. Не в кабинете, не в столовой за огромным дубовым столом, а именно в гостиной — с ноутбуком на коленях и чашкой кофе в руке. Камин горел. Настоящий, дровяной, который мы сложили три года назад по моей просьбе, — единственное, что я попросила при ремонте. Он тогда ворчал, что это непрактично и что современные биокамины удобнее, но сложил. И теперь в камине потрескивали берёзовые поленья, и оранжевые блики плясали на его лице.

Увидев меня, он поднял глаза. Никакой дежурной улыбки — просто взгляд. Внимательный. Тёплый.

— Доброе утро. Кофе на кухне. Круассанов сегодня нет — пекарня закрыта, там что-то с электричеством.

— Переживу.

Я прошла на кухню. Кофе был сварен — та же идеальная температура, та же пенка, та же щепотка корицы, которую я всегда добавляла. Моя любимая чашка с трещинкой на ободке стояла на подносе. Он помнил. Он всё помнил, и это раздражало ровно настолько же, насколько трогало.

Я вернулась в гостиную, села в кресло напротив дивана, поджала ноги и обхватила чашку ладонями. Тепло просачивалось сквозь керамику, согревало пальцы. За окном порыв ветра швырнул в стекло пригоршню сухих листьев.

— Какие планы на выходные? — спросила я нейтральным тоном.

— Никаких. — Он закрыл ноутбук, отложил его в сторону. — Ни приёмов, ни встреч, ни журналистов. Воскресенье будет такое же. Только ты и я.

— Звучит как название фильма ужасов.

Он усмехнулся.

— Я не кусаюсь, Алина.

— Раньше кусался.

Усмешка исчезла. Он посмотрел на меня серьёзно — так серьёзно, что пламя камина отразилось в его зрачках, и они на мгновение стали не серыми, а янтарными.

— Раньше я много чего делал неправильно.

Я не ответила. Просто пила кофе и смотрела на огонь. Дрова стреляли искрами. Ветер выл в дымоходе. За окнами был ноябрь — холодный, неуютный, безнадёжный. А здесь горел камин, пахло кофе и деревом, и мужчина напротив смотрел на меня так, словно я была единственной женщиной в мире. Слишком уютно. Слишком правильно. Слишком похоже на жизнь, которой у нас никогда не было.

— Можно тебя кое о чём спросить? — нарушила я молчание.

— Конечно.

— Когда ты сказал, что разлюбил меня… Это была правда?

Он замер. Я видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимавших чашку. Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно потрогать — шершавую, как неотшлифованное дерево.

— Нет, — сказал он наконец, и его голос был глухим. — Это была ложь.

— Тогда зачем? — Мой собственный голос предательски дрогнул, и я возненавидела себя за эту дрожь. — Зачем ты это сказал?

Он встал. Подошёл к камину, взял кочергу, поправил полено — просто чтобы чем-то занять руки. Я видела его профиль на фоне огня: острые скулы, плотно сжатые губы, желваки, которые ходили под кожей.

— Потому что я думал, что так будет лучше, — произнёс он, не оборачиваясь.

— Лучше для кого?

— Для тебя.

Я поставила чашку на столик. Руки дрожали, но я заставила себя говорить ровно.

— Объясни.

И он объяснил.

За полгода до развода у него начались проблемы. Не с бизнесом — с партнёром. Тем самым, отцом Карины, который давно хотел прибрать компанию к рукам. Сначала мелкие интриги, потом — шантаж, потом — прямые угрозы. Даниил не рассказывал мне. «Ты была единственным светлым пятном, — сказал он, всё ещё глядя в огонь. — Я не хотел, чтобы эта грязь тебя коснулась». А потом шантажисты подобрались слишком близко. К нашему дому. К моей мастерской. К машине, на которой я ездила на работу. И он испугался. Не за бизнес — за меня.

— Я подумал, что если исчезну из твоей жизни, ты будешь в безопасности. — Он говорил медленно, с трудом, словно каждое слово давалось ему с кровью. — Если ты будешь меня ненавидеть, ты не станешь меня искать. Не попадёшь под удар. И я сказал, что разлюбил. Думал — так ты отпустишь быстрее.

Я слушала и чувствовала, как внутри что-то рушится. Та картина, которую я выстраивала весь этот месяц — картина, где он был холодным, равнодушным предателем, — рассыпалась, как обугленная страница, когда её пытаются перевернуть слишком резко. Под чёрной коркой обнаружился текст. Не тот, что я ожидала. Совсем не тот.

— Ты мог сказать мне правду. — Мой голос звучал хрипло. — Я бы справилась. Я сильнее, чем ты думаешь.

— Я знаю, что ты сильная. — Он наконец повернулся, и я увидела в его серых глазах то, чего никогда раньше не видела. Страх. Настоящий, обнажённый, неприкрытый. — Но я не мог рисковать. Если бы с тобой что-то случилось… Я бы не пережил, Алина.

— А то, что я почти умерла от боли, когда ты ушёл? — Я встала, чувствуя, как гнев снова поднимается изнутри, горячий, почти ликующий. — Ты об этом подумал? О том, каково мне было слышать эти три слова? Ты сказал их так холодно — стоял в дверях, даже не разделся, не сел. «Я разлюбил тебя» — и ушёл. А я осталась сидеть с чашкой остывшего чая, не в силах пошевелиться! Месяц! Месяц я не могла есть, спать, работать! Я ходила к психотерапевту, потому что думала, что схожу с ума! Я считала дни, Даниил. Каждый чёртов день!

— Я не знал. — Он шагнул ко мне. — Я думал, ты быстро оправишься. Думал, что ты меня уже не любишь. Что наш брак стал для тебя привычкой, а не…

— А не чем?

— А не любовью.

Я замолчала. Ветер за окном взвыл громче, бросая в стекло уже не листья — мелкую ледяную крупу. Первый снег? Или просто замёрзший дождь? Я смотрела на Даниила — на его бледное лицо, на подрагивающие пальцы, на тёмные круги, которые никуда не делись за эти дни, — и не знала, что ответить.

— Я любила тебя, — сказала я. — Каждую минуту. Даже когда ты был холодным. Даже когда ты отдалялся, прятался в кабинете, уходил от разговоров. Я думала, это я что-то делаю не так. Я винила себя.

Он шагнул ближе. Медленно. Осторожно. Как к зверю, который может либо убежать, либо броситься.

— Ты всё делала правильно, — сказал он. — Это я всё испортил. Я думал, что защищаю тебя, а на самом деле просто струсил. Потому что боялся потерять. И в итоге потерял.

Он стоял теперь совсем близко. Его рука поднялась, замерла в воздухе в нескольких сантиметрах от моего лица. Я видела его пальцы — длинные, с тонкими линиями вен, те самые пальцы, которые когда-то держали моё лицо, гладили по щеке, заправляли прядь за ухо. От него пахло кофе и дымом камина, и мне хотелось шагнуть вперёд — сократить эти последние сантиметры и забыть обо всём. О контракте. О разводе. О боли. Просто уткнуться ему в плечо, как раньше, и дышать.

— Ты должен был мне верить, — сказала я, отступая.

— Знаю.

— Ты должен был говорить со мной.

— Знаю.

— Ты разрушил нас из-за того, что пытался спасти в одиночку.

Он закрыл глаза. Лицо его исказилось — на секунду, но я увидела. Мука. Самая настоящая.

— Я всё исправлю, — сказал он, открывая глаза. — Не знаю как, но исправлю. Я верну тебя, Алина. Не по контракту. По-настоящему. Если ты дашь мне шанс.

Я молчала. Гнев утихал, оставляя после себя только усталость. Огонь в камине трещал, и тени танцевали на стенах, и где-то в доме тихо тикали часы, отсчитывая секунды этого странного, невозможного утра.

— Мне нужно время, — сказала я.

— У тебя есть время. — Он убрал руку, отступил, и я почти пожалела, что он меня не коснулся. — У тебя есть сколько угодно времени, Алина. Я подожду.

Я кивнула и пошла наверх. В свою гостевую спальню. В своё убежище, где не было его запаха, его голоса, его глаз. Легла на кровать поверх покрывала и уставилась в потолок, слушая вой ноябрьского ветра.

«Я не играл».

«Я струсил».

«Я верну тебя».

В дверь постучали.

— Да?

— Это снова я. — Голос Даниила звучал приглушённо через дерево. — Я просто хотел сказать: обед будет через час. Ничего особенного — паста. Если хочешь, спускайся. Если нет — я оставлю порцию в холодильнике.

Пауза. Я слышала его дыхание.

— И ещё, Алина. Я рад, что ты здесь. Даже если ты меня ненавидишь. Просто рад.

Шаги удалились. Я закрыла лицо руками и тихо, почти беззвучно, застонала. Ну почему всё так сложно? Почему нельзя было просто разлюбить его — по-настоящему, окончательно, как он когда-то притворился? Почему моё сердце, пройдя через ад, всё ещё отзывалось на его голос, на его взгляд, на его «я рад, что ты здесь»?

Снежная крупа царапала стекло. В камине догорали дрова.

Свет во тьме светит.

Но что делать, если свет — это он, а я — та самая тьма?

Я пролежала до обеда, а потом всё-таки спустилась. Он ждал меня за столом. Паста действительно была ничего особенного — просто спагетти с томатным соусом и пармезаном, который я всегда любила. Но он приготовил её сам. И поставил тарелки рядом, а не на разных концах стола. И когда я села, он подвинул ко мне корзинку с хлебом — тёплым, хрустящим, только что из духовки.

— Ты печёшь хлеб? — спросила я, не скрывая удивления.

— Учусь. — Он чуть улыбнулся, и эта улыбка была робкой, почти мальчишеской. — За этот месяц много чему научился.

Мы ели молча. Ветер за окном стихал. И где-то глубоко внутри меня продолжал таять лёд, превращаясь в воду — солёную, тёплую, живую.

Визуал к главе 7

Глава 7. Границы

Воскресенье началось не с кофе, а с его голоса за дверью.

— Алина, там это... снег выпал.

Я открыла глаза. Снег? В ноябре он был редкостью — обычно слякоть, дождь со снегом, серое месиво под ногами. Но голос Даниила звучал почти по-мальчишески, с той интонацией, которую я не слышала с первых месяцев нашего брака. Словно он сам удивился и теперь звал меня посмотреть на чудо.

Я накинула халат поверх пижамы и подошла к окну.

Сад за ночь стал белым. Туи пригнулись под тяжестью снежных шапок, дорожка исчезла под ровным слоем белизны, и только птичьи следы крестиками пересекали газон. Снег всё ещё шёл — крупными, пушистыми хлопьями, которые кружились в воздухе медленно и беззвучно. Мир за окном стал похож на немое кино. Чёрно-белое. Замершее.

— Спускайся, — сказал он через дверь. — Я приготовлю какао.

Я хотела ответить что-то колкое, но передумала. Слишком хорошее было утро. Слишком белый снег. Слишком тихий дом.

— Давай.

Через пятнадцать минут я спустилась в гостиную. Камин снова горел. На журнальном столике стояли две высокие кружки с какао — в моей, я знала, будет корица и маршмэллоу, в его — ничего лишнего, только сам напиток. Он сидел на диване, укрытый пледом, и смотрел на огонь. Тот самый клетчатый плед из Стокгольма, который он положил на мою кровать в первый вечер. Теперь он был здесь, на диване, словно перекочевал из моей комнаты в общее пространство. Мостик между нашими мирами.

Я села рядом, но не слишком близко. Взяла кружку, сделала глоток. Какао было обжигающим, густым, идеальным. Корица. Маршмэллоу. Всё как я любила.

— Когда ты научился варить какао? — спросила я.

— На этой неделе. По видеоуроку.

Я чуть не поперхнулась.

— Ты смотрел видеоурок? Ты? Даниил Волков, который считает, что решать проблемы нужно с помощью юристов и финансовых аналитиков?

— Люди меняются, — сказал он, не поворачивая головы. — Или хотя бы пытаются.

Мы замолчали. Снег за окном всё падал, крупный и мягкий. Дрова в камине потрескивали. Плед свисал с дивана, и его край касался моего бедра. Я не отдёрнулась.

— Знаешь, что самое странное? — сказала я, глядя в кружку. — Если бы ты делал всё это два года назад, мы бы никогда не развелись.

— Если бы я делал это два года назад, ты бы не поверила.

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня. Серьёзно, без улыбки, без попытки сгладить слова. Просто констатировал факт.

— Ты прав, — сказала я. — Не поверила бы. Потому что привыкла, что ты не делаешь.

— А теперь?

— А теперь я не знаю, чему верить.

Он кивнул и снова уставился в камин. Его профиль на фоне огня был резким, словно вырезанным из тёмного дерева. Я смотрела на него украдкой и думала о том, как странно устроена жизнь. Мы прожили вместе три года, но только сейчас, в этом фальшивом браке по контракту, он впервые начал делать то, о чём я просила всегда. Готовить. Разговаривать. Смотреть на меня не как на функцию, а как на человека.

Неужели нужно было потерять всё, чтобы начать?

— Сегодня воскресенье, — сказал он. — Никаких приёмов. Никаких звонков. Я отключил телефон.

— Совсем?

— Совсем.

Я недоверчиво прищурилась. Даниил Волков, который отвечал на звонки даже в наш медовый месяц, отключил телефон в воскресенье? Мир сошёл с ума.

— И чем ты предлагаешь заняться?

— У меня есть идея. — Он повернулся ко мне, и в его глазах заплясали искры. — Но тебе понадобится пальто.

---

Через полчаса мы стояли в саду.

Снег всё ещё шёл. Я закуталась в самое тёплое пальто, намотала шарф до самого носа и натянула варежки, которые нашла в кармане — старые, связанные мной три года назад, которые каким-то чудом сохранились в прихожей. Даниил был в чёрном пальто, без шапки, и снежинки запутывались в его тёмных волосах.

— Что мы делаем? — спросила я.

— Снеговика.

— Что?

— Снеговика, Алина. Ты и я. Сейчас. — Он наклонился, зачерпнул пригоршню снега и начал лепить ком. — Ты говорила, что в детстве это была твоя любимая зимняя забава. А мы за три года ни разу не лепили снеговика.

Я стояла и смотрела, как успешный бизнесмен, владелец компании с оборотом в миллиарды, катает по газону снежный шар, и его брендовое пальто покрывается белыми разводами. Это было так нелепо, так неправильно, так... трогательно, что я рассмеялась.

— Ты сумасшедший.

— Возможно. — Он выпрямился, раскрасневшийся от мороза, и улыбнулся мне — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались колени. — Ты поможешь или будешь стоять и комментировать?

Я наклонилась, зачерпнула снег и запустила в него снежком. Он попал точно в грудь.

— Это что? — Он стряхнул снег с пальто.

— Это я помогаю.

— Ах так?

Следующий снежок полетел в меня. Я увернулась, зачерпнула ещё, и через минуту мы уже бегали по саду, как дети, кидаясь снегом, хохоча и забыв обо всём на свете. О контракте. О разводе. О журналистах, которые ждали нашего следующего шага. О боли, которая ещё вчера казалась вечной.

Даниил поймал меня за руку, когда я поскользнулась на заснеженной дорожке. Я упала бы, но он удержал — схватил за талию, притянул к себе, и мы замерли. Я — запрокинув голову, он — наклонившись надо мной. Его дыхание вырывалось облачками пара, смешивалось с моим. Снежинки падали на его ресницы.

— Попалась, — сказал он тихо.

— Отпусти.

— Не хочу.

— Это нарушение контракта.

— К чёрту контракт.

Я должна была оттолкнуть его. Должна была напомнить про пункт первый — никаких прикосновений без разрешения. Но я стояла, замерев, и чувствовала его руки на своей талии, и понимала, что не хочу, чтобы он отпускал. Вообще никогда не хочу.

— Ты не играешь? — спросила я шёпотом.

— Нет.

— Докажи.

И он доказал.

Поцелуй был осторожным — почти робким. Словно он пробовал ледяную воду, не зная, обожжётся или нет. Его губы были холодными снаружи и тёплыми внутри, и они пахли какао, и снегом, и чем-то ещё — чем-то, что я так долго пыталась забыть. Я ответила. Не сразу — через секунду, через вечность, через всю ту боль, что копилась во мне этот месяц. Но ответила. Мои руки, до этого прижатые к его груди, расслабились, скользнули вверх, обвили его шею. Варежки упали в снег. Я запустила пальцы в его мокрые от снега волосы и притянула ближе.

Мы стояли посреди заснеженного сада, целовались, как подростки, и снег всё шёл и шёл, заметая наши следы, наши обиды, наши слова, которые уже ничего не значили.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Его лоб снова прижался к моему, как тогда, в «Астории». Только теперь вокруг не было журналистов. Только снег и тишина.

— А как же условия? — спросила я, всё ещё не размыкая рук.

— Я нарушил их все. — Он улыбнулся. — Уволь меня.

— Не могу. Ты мой единственный подозреваемый в этом деле.

— В каком деле?

— В деле о разрушении моей обороны.

Он засмеялся. Настоящим, открытым смехом, который я слышала, наверное, всего пару раз за три года брака. И от этого смеха у меня внутри всё перевернулось.

— Пойдём в дом, — сказал он. — Ты замёрзнешь.

— А снеговик? Ты обещал снеговика.

— Будет тебе снеговик.

И мы долепили его. Кривобокого, с носом из еловой шишки и глазами из камешков, найденных под снегом. Я отдала ему свою варежку для шапки, и он стоял посреди сада — нелепый, смешной, прекрасный. Первый снеговик в нашей жизни.

Даниил снял нас на телефон — я обнимаю снеговика, снег на моих волосах, улыбка на губах.

— Зачем? — спросила я.

— Для себя. Хочу помнить этот день.

Мы вернулись в дом, мокрые и счастливые. Он снова разжёг камин, принёс пледы, сделал ещё какао, и мы сидели на диване, завернувшись в один плед на двоих, и смотрели, как за окном падает снег. Мой фолиант лежал на журнальном столике, открытый на той самой странице.

— «Lux in tenebris lucet», — прочитал Даниил. — Что это значит?

— «Свет во тьме светит». Это реставрированная страница. Самая первая, которую я восстановила.

— Красиво. И как ты это делаешь? Реставрируешь книги?

— Раствором папаина. — Я улыбнулась, видя его непонимающий взгляд. — Это фермент, который размягчает обугленный слой. Я снимаю его слой за слоем, и под ним проступают буквы. Иногда книга так обгорает, что кажется безнадёжной. Но если работать осторожно, текст можно спасти.

— Как наша история.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. И в его глазах было столько всего — столько невысказанного, столько обещаний, — что у меня перехватило дыхание.

— Ты всё ещё ненавидишь меня? — спросил он тихо.

— Нет. Уже нет.

— А что чувствуешь?

Я помолчала. Снег падал. Огонь трещал. Плед грел нас обоих. И где-то глубоко внутри меня, под слоями боли и гнева, которые я так долго копила, проступали буквы. Те самые. Которые я боялась прочитать.

— Я всё ещё люблю тебя, — сказала я, сама не веря, что произношу это вслух. — И это меня бесит.

Он улыбнулся. Не победно. Не самодовольно. А так, словно ему только что вр

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.