- -
- 100%
- +
Приглашение я не получила. Его прислал мой бывший свидетель — видимо, из жалости или глупого желания «открыть мне глаза». Фотография в мессенджере грузилась долго, и я успела заметить, как дрожит мой палец над экраном.
Даниил и… она.
Высокая блондинка с лицом фарфоровой куклы, вся в белом, запрокинула голову в идеально поставленном смехе. Мой муж обнимал её за талию. Привычно. Плотоядно. Так же, как когда-то меня. Его пальцы лежали на её бедре с той собственнической небрежностью, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание. Теперь от неё перехватывало горло — но совсем по другой причине.
Месяц. Прошёл всего месяц с тех пор, как судья равнодушным тоном объявил наш брак расторгнутым, а моя девичья фамилия снова стала моей. Месяц, как я училась дышать заново, сворачиваясь клубком в пустой постели и проклиная тот день, когда поверила в его «навсегда».
Я помнила тот вечер до мельчайших подробностей. Он вернулся с работы раньше обычного, встал в дверях гостиной и сказал всего три слова: «Я разлюбил тебя». Без объяснений. Без сожаления. Просто поставил факт, как печать на документе, и ушёл. А я осталась сидеть на диване, сжимая в руках чашку с остывшим чаем, и слушала, как затихает звук его шагов в коридоре. Потом — хлопок входной двери. И тишина. Оглушительная, сводящая с ума тишина, которая стала моим единственным собеседником на ближайший месяц.
Сегодня ровно тридцать первый день.
И у него новая свадьба.
Я должна была удалить фото, заблокировать отправителя и пойти заливать горе третьей чашкой какао. Так поступила бы разумная женщина. Женщина, которая хочет исцелиться. Разумная женщина взяла бы в руки фолиант XVI века, что ждал меня в мастерской — моё спасение, мою работу, моё единственное утешение. Обгоревшие страницы, которые нужно было воскрешать раствором папаина, наблюдая, как буквы проступают из небытия, словно признания, триста лет ждавшие своего часа. Разумная женщина предпочла бы общество мёртвых книг обществу живого предателя.
Но я, очевидно, не принадлежала к их числу.
Потому что я уже стояла перед шкафом, сдёргивая с вешалки то самое платье цвета марсалы, которое он когда-то назвал «вызывающим». Глубокий винный оттенок, открытые плечи, разрез до бедра — я купила его два года назад, но так ни разу и не надела. Даниил считал, что его жена должна одеваться «статусно». Сдержанно. Закрыто. Чтобы ни один мужчина не посмел даже взглядом прикоснуться. Вызывающим? Прекрасно. Пусть подавится.
Я красила губы той самой помадой — тёмной, почти бордовой, — и не узнавала себя в зеркале. Из отражения смотрела чужая женщина с лихорадочным румянцем на щеках и глазами, в которых плескалась гремучая смесь боли, гнева и отчаянной решимости. Тёмно-каштановые волосы, обычно собранные в небрежный пучок, я распустила, и они упали на плечи тяжёлой волной. Глаза цвета крепкого чая — усталые, но с золотыми искрами, которые всегда появлялись, когда я злилась. Сейчас они полыхали.
— Ты сумасшедшая, Алина, — сказала я своему отражению.
Отражение промолчало. Ему тоже было страшно.
---
ЗАГС сиял огнями, будто насмехаясь надо мной. Белоснежный особняк с колоннами и подсветкой, от которой болели глаза. Гостей — человек тридцать, не больше. Значит, камерная церемония «для своих». Для избранных. Тех, кто достоин присутствовать при рождении новой, счастливой семьи Волковых.
Я скользнула в задние ряды, стараясь быть незаметной. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках. Зачем я здесь? Увидеть его счастливое лицо и поставить точку. Понять, что наш брак был лишь репетицией, черновиком для настоящей любви. Это должно было помочь. Выжечь остатки чувств. Так говорила моя психотерапевт, которую я посещала первые две недели после развода. «Вам нужно закрыть гештальт, Алина. Увидеть, что он счастлив, и отпустить». Она, конечно, не имела в виду явку на саму свадьбу, но я всегда всё делала по-своему.
Я надеялась, что, увидев его у алтаря с другой, смогу наконец поверить: всё кончено. Правда кончено. И, возможно, тогда я перестану просыпаться по ночам от его голоса, который всё ещё звучит в моей голове. «Я разлюбил тебя».
Орган заиграл Мендельсона. Торжественные, тягучие ноты заполнили зал, и гости начали подниматься. Я тоже встала, машинально, чувствуя себя актрисой в чужом спектакле. Сердце пропустило удар. Двери должны были распахнуться, являя невесту — белоснежное облако, фату, букет. Но вместо этого в проёме возникла запыхавшаяся женщина в строгом костюме — видимо, распорядительница.
Она подбежала к Даниилу и что-то зашептала ему на ухо, прикрывая рот ладонью. По рядам прокатилась волна недоумённого шёпота, лёгкая, как рябь на воде. Я видела только его профиль: каменное, заострившееся лицо, желваки, которые заходили на скулах. Ни тени сожаления, ни боли — только холодная, собранная ярость, от которой у меня когда-то стыла кровь в жилах.
— Внимание! — распорядительница хлопнула в ладоши, призывая к тишине. — К сожалению, церемония откладывается по независящим от нас обстоятельствам. Просим всех оставаться на местах.
Зал загудел громче. Даниил быстрым шагом направился к боковой двери, на ходу вынимая телефон. Он не смотрел по сторонам. Не искал никого взглядом. Идеальный хищник, у которого что-то пошло не по плану, но он уверен, что сейчас всё исправит.
Что там у них? Невеста потеряла туфельку? Или совесть? Я злорадно хмыкнула про себя. Крошечный, ядовитый росток удовлетворения. Значит, не только мне он ломал жизнь своей холодностью. Значит, не только я оказалась недостаточно хороша для идеального Даниила Волкова.
Через десять минут всё было кончено. Гости загудели громче, и из этого гула я вычленила главное: невеста сбежала. Прямо из комнаты для новобрачных, оставив букет и записку. Волна жаркого, стыдного торжества захлестнула меня — и тут же отхлынула, оставив горечь. Я не хотела быть такой. Я не хотела радоваться чужому горю, даже если это горе моего бывшего мужа. Но ничего не могла с собой поделать.
Не знаю, что было в той записке, но, когда Даниил вернулся в зал, его лицо превратилось в ледяную маску. Он шёл к алтарю, к пустому месту, где должна была стоять его новая, идеальная жена, и не смотрел по сторонам. Гости расступались перед ним, как вода перед носом корабля. В этой тишине было что-то неестественное, почти ритуальное. Словно все мы присутствовали не при свадьбе, а при казни.
И вдруг наши взгляды встретились.
Случайно. Или нет.
Он замер. Всего на секунду, но я видела, как дрогнул кадык, как напряглась жилка на его шее — та самая, которую я когда-то целовала по утрам. Сердце пропустило удар. А потом ещё один. А потом он изменил траекторию.
Медленно, неумолимо он двинулся не к алтарю, а ко мне. В последний ряд. С каждым его шагом воздух накалялся, густел, становился вязким, как патока. Я вцепилась пальцами в сумочку, мечтая, чтобы взгляд мог испепелять. Ну же, Алина. Ты сильная. Ты справишься. Ты пережила его уход, переживёшь и эту минуту.
Он остановился в шаге. От него пахло терпким парфюмом — тем самым, что я когда-то подарила ему на годовщину, — и… бедой. Его холодные серые глаза смотрели прямо в душу, и в них плескалось что-то тёмное, незнакомое. Не ненависть. Скорее, злая, отчаянная решимость, которую я никогда раньше в нём не видела. Идеальный Даниил Волков всегда контролировал всё — себя, эмоции, окружающих. А сейчас передо мной стоял человек, у которого земля ушла из-под ног, но падать он не собирался.
— Довольна? — его голос, низкий и хриплый, резанул по натянутым нервам. В нём не было холода — только что-то тёмное, опасное, на грани срыва.
Зал затих, обратившись в слух. Тридцать пар глаз впились в мой затылок.
Я вскинула подбородок. Внутри всё дрожало, рвалось, кричало, но голос, когда я заговорила, звучал ровно. Почти скучающе.
— Чему радоваться? Тому, что твоей пустышке хватило ума сбежать до брачной ночи?
Он усмехнулся криво и страшно. Уголок рта дёрнулся, и я вспомнила эту усмешку — так он улыбался, когда загонял в угол деловых партнёров. Но сейчас эта усмешка была направлена не на меня. Скорее, на судьбу, которая в очередной раз спутала его карты.
— Радуйся. Свободное место — твоё, — произнёс он тихо, но в мёртвой тишине услышал каждый.
Кровь отлила от моего лица, а потом обожгла щёки стыдом и гневом. В висках застучало. Я открыла рот, чтобы ответить — чтобы выплеснуть ему в лицо всё, что кипело внутри, все эти месяцы боли и унижения, все бессонные ночи и выплаканные слёзы, — но он уже отвернулся.
— Догоняй, — бросил он через плечо, и в его голосе мне почудилась странная, надломленная интонация. — Или вечно будешь стоять в последнем ряду.
И пошёл к алтарю. Один. Под изумлённый шёпот гостей, под перекрёстным огнём взглядов. Высокий, прямой, с гордо поднятой головой. Человек, который только что потерял невесту, но не потерял лица. И он оставлял меня с выбором, который был хуже любой пытки.
В висках стучало.
Он серьёзно? Серьёзно?! После всего, что было, после месяца молчания, после трёх слов, которые сломали меня, — он предлагает мне снова встать рядом с ним? Как запасной вариант? Как затычку на место сбежавшей невесты?
Я смотрела на его широкую спину, обтянутую дорогим костюмом, и ненавидела. Ненавидела его походку, его осанку, его уверенность в том, что мир по-прежнему вертится вокруг него. Ненавидела себя за то, что пришла сюда. Ненавидела своё сердце, которое колотилось как бешеное вовсе не от гнева.
Гости перешёптывались. Кто-то узнал меня — я видела, как округлились глаза женщины с переднего ряда, той самой, что когда-то была на нашем банкете. Распорядительница застыла с открытым ртом, не зная, как реагировать на этот спектакль. А Даниил ждал. Стоял у алтаря и ждал, глядя прямо перед собой.
Пять секунд.
Десять.
Тишина в зале стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом.
Я развернулась и пошла к выходу. Каждый шаг давался с трудом, словно пол под ногами превратился в зыбучий песок. Я шла, чувствуя спиной его взгляд — тяжёлый, прожигающий насквозь, — и мечтала только об одном: дойти до двери. Дойти до двери и не расплакаться.
Я дошла. Дверь хлопнула за спиной, отрезая меня от зала, от гостей, от Даниила, от всего этого безумия. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо, и я вдохнула его полной грудью, чувствуя, как по щекам всё-таки текут слёзы. Злые, горячие, долго сдерживаемые.
В машине меня накрыло. Я била ладонями по рулю, захлёбываясь рыданиями и проклятиями, пока костяшки не покраснели. Сигнализация взвизгнула, и этот звук отрезвил меня, вернул в реальность. Я замерла, глядя в тёмное небо за лобовым стеклом, и медленно, слово за словом, произнесла вслух:
— Никогда. Слышишь, Даниил Волков? Никогда я больше не буду стоять в твоём последнем ряду.
Я завела мотор и уехала, не оглядываясь.
Как оказалось, ненадолго. Он приехал сам. Через три дня. В мою мастерскую. С контрактом.
Глава 2. Контракт на ненависть
Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут — я считала каждую, потому что время вдруг перестало быть просто временем. Оно превратилось в вязкий кисель, в котором я барахталась, пытаясь выплыть, но только погружалась глубже.
Первый день я провела в постели. Просто лежала, свернувшись калачиком, и смотрела на стену, где когда-то висела наша общая фотография. Теперь там остался только прямоугольник более светлых обоев — безмолвное напоминание о том, что я собственноручно сорвала рамку в тот вечер, когда он ушёл. Даже гвоздик не вытащила. Пусть будет. Как памятник.
На второй день я заставила себя встать. Открыла окна, впустила воздух, сварила кофе. Крепкий, чёрный, без сахара — такой, какой он никогда не любил. Я делала всё то, что он не любил. Слушала джаз вместо его классики, заваривала зелёный чай вместо его чёрного, сидела на подоконнике, подобрав ноги, — он всегда говорил, что это «неэстетично». Маленькие, жалкие акты свободы. Каждый из них приносил крохотное, горьковатое удовлетворение.
Я повторяла как мантру: «Он тебя не сломал. Ты всё ещё целая. Ты Алина Северова, и ты больше никогда не станешь Волковой».
На третий день я поехала в мастерскую.
Это было моё место. Моя крепость. Подвальное помещение в старом доме на Петроградской, с низкими сводчатыми потолками и запахом старых книг, въевшимся в деревянные балки. Здесь пахло временем — пылью, кожаными переплётами, папаином и сладковатым клеем. Этот запах я любила с детства, когда бабушка впервые привела меня в библиотеку и сказала: «Смотри, Алина. Книги болеют и умирают, как люди. И им тоже нужны врачи».
Особенно я любила воскрешать обгоревшие книги.
Фолиант XVI века покоился на моём рабочем столе — вернее, то, что от него осталось. «Трактат о звёздах и камнях» неизвестного монаха-бенедиктинца. Триста лет назад в монастыре случился пожар, и книга чудом уцелела, но страницы обуглились, покрылись чёрной коркой, стали хрупкими, как крылья мёртвой бабочки. Библиотека РАН передала её мне три месяца назад в надежде, что я смогу извлечь текст.
Я уже могла. Раствор папаина размягчал обугленный слой, и под ним, словно проступающие из небытия признания, появлялись буквы — угловатая латынь, старательные чернильные линии, которые вёл человек, давно превратившийся в прах. «Lux in tenebris lucet» — «Свет во тьме светит». Это была первая фраза, которую я восстановила. Я запомнила её наизусть. Мне казалось, она про меня.
Работа успокаивала. Когда я держала в руках пинцет, снимая микроскопические слои гари, мир сужался до размеров страницы. В этом мире не было Даниила Волкова. Не было свадьбы. Не было унижения. Только я и буквы, которые ждали своего часа три столетия.
Дверной колокольчик звякнул.
Я не обернулась. Мало ли кто мог зайти — коллега из библиотеки, курьер с реактивами, соседка сверху с вечной жалобой на запах ацетона.
— Закрыто. Приходите завтра, — бросила я через плечо, не отрываясь от работы. Пинцет в моих пальцах замер над особенно тёмным участком страницы.
Шаги. Тяжёлые. Уверенные. Я узнала их прежде, чем он заговорил. Моё тело узнало их — по тому, как напряглись плечи, как перехватило дыхание, как сердце пропустило удар и забилось где-то в горле.
— У тебя мило, — сказал Даниил. — Раньше я здесь не был.
Я медленно положила пинцет на стол. Так медленно, словно от этого движения зависела чья-то жизнь. Возможно, его.
— Раньше тебя это не интересовало.
Я обернулась.
Он стоял в дверях и выглядел… плохо. Я бы солгала, если бы сказала иначе. Идеальный костюм сидел как влитой, серый, в тонкую полоску, рубашка без единой складки, запонки поблёскивают в полумраке. Но лицо — лицо выдавало его с головой. Тёмные круги под глазами. Заострившиеся скулы. Лёгкая щетина, которую он никогда не позволял себе раньше. И морщина между бровей — глубокая, словно прорезанная ножом.
Он не спал. Три дня не спал. Я понимала это с пугающей отчётливостью, потому что сама когда-то знала каждую чёрточку этого лица. Знала, как оно выглядит после бессонной ночи, после удачной сделки, после…
Я оборвала мысль. Не смей, Алина.
— Зачем ты пришёл?
Он не ответил сразу. Вместо этого прошёл в мастерскую — без спроса, как всегда, — и остановился у моего стола. Взял в руки маленький флакон с папаином, покрутил, поставил обратно. Его пальцы двигались нервно, и это было так непохоже на прежнего Даниила, что я на мгновение растерялась.
— Ты не должна была там быть, — сказал он глухо, глядя на фолиант. — На свадьбе.
— Я много чего не должна была. Например, верить тебе.
Он поморщился, как от пощёчины. Поднял глаза. Серые, холодные, но на дне их плескалось что-то, чему я не могла подобрать названия. Не раскаяние. Нет. Скорее — затравленность.
— Невесту звали Карина. Она дочь моего партнёра. Сделка по слиянию активов была завязана на этот брак. — Он говорил быстро, сухо, словно зачитывал отчёт. — Теперь сделки нет. Партнёр в ярости. Инвесторы сворачивают контракты. Через неделю совет директоров вынесет мне вотум недоверия, и я потеряю компанию. Всё, что строил восемь лет.
Я молчала. Он пришёл жаловаться? Мне? После того, как вышвырнул меня из своей жизни одной фразой?
— Зачем ты рассказываешь это мне?
Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил тонкую чёрную папку. Положил на стол, рядом с моим фолиантом, словно это был обычный документ, а не бомба. Папка легла на страницу с «Lux in tenebris lucet», и я почувствовала укол раздражения. Он закрыл буквы. Закрыл свет.
— Потому что у меня есть предложение.
Я открыла папку.
Контракт. Десять страниц, отпечатанных на белоснежной бумаге, с логотипом его компании в верхнем углу. Пункты, подпункты, юридические формулировки, от которых рябило в глазах. Я начала читать, и с каждой строкой мои брови поднимались всё выше, а сердце стучало всё громче.
Бракосочетание. Срок — один календарный месяц. Совместное проживание. Публичные мероприятия. И в конце — сумма. Такая, что у меня перехватило дыхание.
— Ты с ума сошёл.
— Нет. Я мыслю рационально. — Его голос звучал ровно, как метроном. — Ты получаешь гонорар, достаточный для открытия собственной мастерской. Я получаю публичное примирение и восстанавливаю репутацию. Инвесторы успокаиваются, совет директоров замораживает вопрос, сделка с Кариной аннулируется, потому что я возвращаюсь к тебе. Все думают, что это была любовь с первого взгляда, просто временно пошатнувшаяся.
Я расхохоталась. Это был невесёлый, лающий смех, полный всего того, что я копила этот месяц.
— Любовь с первого взгляда? Временно пошатнувшаяся? Ты сказал мне: «Я разлюбил тебя». Три слова, Даниил. Ты раздавил меня тремя словами, а теперь предлагаешь сыграть счастливую жену?
— Я знаю, что виноват. — Он шагнул ко мне, и я инстинктивно отступила, вжавшись спиной в край стола. — Но у меня нет другого выхода. Ты — единственная, кто может это сделать. Единственная, кому поверят именно потому, что наш развод был громким.
— Поверят? — Я смотрела на него во все глаза. — А как же чувства? Как же то, что ты вытоптал мою душу и ушёл, даже не обернувшись? Ты вообще думал обо мне, когда придумывал этот план?
Он молчал. И это молчание было хуже любых слов.
Я перевела взгляд на контракт. Перевернула страницу. Пункт седьмой: «Стороны обязуются соблюдать условия конфиденциальности». Пункт девятый: «Физическая близость осуществляется исключительно по обоюдному согласию». Значит, он подумал и об этом. Заранее предусмотрел. Холодный, расчётливый ублюдок.
— Допустим, — сказала я медленно, всё ещё глядя в бумаги. Внутри меня боролись два голоса. Один кричал: «Вышвырни его вон!» Второй — тише, предательски — шептал: «Ты можешь увидеть его унижение. Ты можешь выйти победительницей». — Допустим, я на это пойду. Но у меня есть условия.
— Слушаю. — Он замер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. Или голод.
— Первое. — Я подняла на него взгляд. — Никаких прикосновений без моего явного разрешения. Ни на публике, ни дома. Ты не целуешь меня, не берёшь за руку, не кладёшь ладонь на талию. Если мне понадобится изобразить нежность, я сама это сделаю.
Он кивнул. Желваки заходили на скулах, но он кивнул.
— Второе. Отдельные спальни. Ты — в гостевой. Я — в хозяйскую. И ты не входишь без стука.
Ещё один кивок.
— Третье. Через месяц мы подаём на окончательный развод. И на этот раз ты не тянешь с документами, не исчезаешь, не придумываешь бюрократических проволочек. Ты подписываешь всё, что я дам, и мы расходимся навсегда.
— Согласен.
— Четвёртое. — Я сделала паузу. Это был самый важный пункт, и я хотела, чтобы он прочувствовал его до дна. — Публичное признание. На камеру. Ты скажешь, что наш развод был твоей ошибкой. Что ты изменил мне. Что я — невиновная сторона. Что твоя холодность разрушила наш брак. И это видео будет опубликовано.
Вот теперь он замер. По-настоящему замер, глядя на меня так, словно впервые увидел. В его серых глазах что-то дрогнуло, сломалось, и на мгновение я увидела того Даниила, которого полюбила когда-то. Того, кто смотрел на меня через столик в кафе и говорил: «Ты самая удивительная женщина, которую я встречал». Того, кто держал моё лицо в ладонях и целовал в лоб, когда мне было страшно.
Но наваждение исчезло так же быстро, как появилось.
— Это разрушит мою репутацию, — сказал он тихо.
— А ты думал, я буду играть в эту игру бесплатно? — Я улыбнулась, и улыбка вышла недобрая. — Ты хочешь вернуть всё на свои условия. Но теперь условия ставлю я.
Долгая пауза. Он смотрел на меня, я — на него. Между нами лежал контракт, обгоревший фолиант и месяц боли, который никуда не делся.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я согласен на все условия.
Я взяла ручку. Моя рука не дрожала — я слишком долго ждала этого момента, чтобы дрожать сейчас. Красивым, разборчивым почерком я вписала свои условия на полях контракта и поставила подпись.
Он подписал следом. Его подпись была такой же, как он сам, — резкой, уверенной, с жёстким росчерком в конце.
— Когда? — спросила я, закрывая папку.
— Церемония через три дня. В том же ЗАГСе. Я пришлю машину.
— Не нужно. Я приеду сама.
Он кивнул, развернулся и пошёл к двери. У самого выхода остановился, взялся за ручку и сказал, не оборачиваясь:
— Я действительно разлюбил тебя, Алина.
Сердце пропустило удар. Я думала, что после всего это не сможет меня задеть. Ошиблась.
— Тогда зачем тебе всё это? — Мой голос предательски дрогнул. — Зачем возвращать меня, если ты меня не любишь?
Он обернулся. Его глаза были такими тёмными, что серый цвет казался чёрным. И в них стояло что-то, от чего у меня перехватило горло.
— Потому что без тебя я не могу дышать, — сказал он. — И это не имеет никакого отношения к любви.
Дверь закрылась. Колокольчик звякнул. Я осталась одна, сжимая в руках чёрную папку, и буквы на странице фолианта расплывались перед глазами.
«Lux in tenebris lucet».
Свет во тьме светит.
Но что делать, если свет и тьма — одно и то же?
Глава 3. Чужая территория
Я переехала в четверг.
Четверг всегда был моим днём. В четверг мы когда-то познакомились — в университетской библиотеке, где я реставрировала дипломную работу какого-то профессора, а он искал книгу по корпоративному праву и ошибся залом. В четверг он сделал мне предложение — опустился на одно колено прямо на набережной Невы, под дождём, и сказал: «Я не обещаю тебе вечность, но обещаю, что каждый день будет стоить того». В четверг же он ушёл.
И теперь, в четверг, я стояла на пороге его дома — нашего бывшего дома, — сжимая в руке чемодан, и думала о том, что судьба, кажется, питает ко мне особое, извращённое чувство юмора.
Дом не изменился. Тот же трёхэтажный особняк в тихом переулке, облицованный серым камнем, с огромными окнами и кованой решёткой балкона, на котором я когда-то пила кофе по утрам. Те же туи вдоль дорожки. Тот же кодовый замок на воротах — я набрала старый пароль машинально, пальцы помнили.
Дверь открылась прежде, чем я успела нажать на звонок.
Он стоял на пороге — в чёрной водолазке и домашних брюках, без пиджака, без маски успешного бизнесмена. Просто Даниил. Уставший, колючий, с тёмной щетиной, которая за три дня превратилась почти в бороду. Он выглядел так, словно не спал всё это время. И, возможно, так оно и было.
— Ты пунктуальна, — сказал он вместо приветствия.
— Ты тоже.
Мы смотрели друг на друга, как два шахматиста перед партией. Белые и чёрные. Кто сделает первый ход?
— Проходи. — Он посторонился. — Твои вещи уже в спальне.
Я вошла.
Запах ударил в нос сразу — терпкий, древесный, с нотками бергамота. Запах его парфюма, который въелся в стены, в шторы, в каждую чёртову молекулу воздуха. Я дышала им три года, а потом ещё месяц задыхалась без него. И вот теперь он снова обволакивал меня, как призрак прежней жизни.
Холл встретил меня знакомым полумраком. Та же хрустальная люстра, которую мы выбирали вместе в антикварном магазине на Невском. Тот же паркет, выложенный ёлочкой, — я помнила, как ругалась с мастерами, чтобы положили именно так, а не «как все». Те же картины на стенах — абстракции в серых тонах, которые он так любил, а я ненавидела.