Сердце из камня. Линия разлома

POV: Лина

Воздух в актовом зале Академии Архитектуры был спёртым до тошноты. Пахло нагретой пылью, старой штукатуркой и дорогим парфюмом — Жанна, как обычно, вылила на себя полфлакона. Её духи — запах денег и власти, от которого у меня всегда першило в горле, — висели в зале плотной завесой, смешиваясь с запахом пота и волнения.

Сто двадцать человек в зале. Сто двадцать будущих архитекторов, и каждый из них знал, кто такой Эрик Ван дер Меер. Знал его проекты, его состояние, его репутацию неприступного гения. И каждый из них знал, что сегодня я буду разбирать его жилой комплекс «Кристалл» — флагманский проект, который пять лет назад получил международную премию.

Никто не верил, что я осмелюсь сказать правду.

Проектор гудел, как растревоженный улей. Экран светился мертвенно-белым. Я стояла на сцене, и пульт в моей руке дрожал так, что приходилось сжимать его изо всех сил, чтобы не выронить. Мои ладони были влажными. Сердце колотилось где-то в горле — не от страха, а от странного, обжигающего предвкушения.

Я готовилась к этому три месяца. Три месяца бессонных ночей в общаге, когда Вера ворочалась на соседней койке и просила выключить свет, а я сидела над чертежами «Кристалла» до рассвета. Три месяца копания в документации, в отзывах жильцов, в теплотехнических расчётах и планах этажей. Я знала это здание лучше, чем собственный дом. Лучше, чем лицо отца, которое с каждым годом стиралось из памяти.

«Кристалл» был шедевром. Это знали все. Двадцать четыре этажа стекла и стали, идеальные пропорции, продуманная аэродинамика, премиальные материалы. Жилой комплекс, о котором писали архитектурные журналы. Проект, который принёс Ван дер Мееру мировую славу.

Но я видела то, чего не видели критики. Я видела пустоту внутри.

— Это здание — шедевр инженерной мысли, — мой голос прозвучал громче, чем я сама ожидала. Он раскатился по залу и ударился о заднюю стену. Тишина стала стеклянной. Один неверный звук — и она расколется.

Я нажала кнопку на пульте. На экране появилась моя анимация — результат трёх месяцев работы. Фасад «Кристалла» в разрезе. Движение людских потоков — или, вернее, их отсутствие. Точки притяжения, которых нет. Мёртвые зоны в холлах. Коридоры, в которых люди ускоряют шаг, потому что пространство давит на психику.

— Но оно не для людей, — сказала я. — В нём нет места жизни. Нет точки, в которой хочется задержаться. Нет воздуха. Это не дом. Это — мавзолей с панорамными окнами.

По залу прокатился шёпот. Кто-то ахнул. Кто-то нервно хохотнул. Декан в первом ряду побледнел так, что его лицо слилось с белым воротничком рубашки. Он дёрнул головой в мою сторону, и его губы зашевелились — кажется, он пытался беззвучно приказать мне заткнуться.

Но было поздно. Я уже не могла остановиться. Слова лились сами — те, что я репетировала перед зеркалом в общаге, когда Вера уходила на пары.

— В этих стенах не хочется дышать. В этих коридорах не хочется жить. Это здание — оно мёртвое. Оно красивое, как труп в дорогом костюме. Но красота без души — это не архитектура. Это декорация.

Тишина стала абсолютной. Даже проектор перестал гудеть — или мне так показалось. Я смотрела в зал, на размытые лица студентов, и чувствовала, как внутри разрастается странное, звенящее чувство.

Я сказала правду. Ту, о которой шептались в курилках и на лестничных пролётах, но которую никто не решался произнести вслух. Эрик Ван дер Меер был богом. А богов не критикуют.

И тогда из темноты первого ряда поднялась фигура.

Сначала я увидела только силуэт. Высокий, с идеальной осанкой, в чёрной водолазке, обтягивающей широкие плечи. Свет от экрана скользнул по гладко зачёсанным тёмным волосам, по резкой линии скул, по губам, сжатым в тонкую линию.

Эрик Ван дер Меер. Лично.

Зал ахнул. Сто двадцать человек втянули воздух одновременно, и получился странный, свистящий звук — будто из комнаты разом выкачали кислород.

Я не знала, что он здесь. Никто не знал. Он не должен был присутствовать на открытых защитах. Он вообще редко появлялся в Академии — говорили, что после «Кристалла» он отошёл от преподавания. Но сейчас он был здесь. Сидел в первом ряду, в тени, скрытый от всех, и слушал каждое моё слово.

Он вышел под луч прожектора, и время остановилось.

Я видела его раньше только на фотографиях в архитектурных журналах и на сайте бюро «Vandermeer». Но реальность оказалась другой. Он был выше, чем я думала. И холоднее. Его лицо — будто высеченное из того же гранита, который он использовал в своих проектах, — не выражало ни гнева, ни удивления. Ничего. Только холод, от которого у меня внутри всё сжалось до размеров крошечной, дрожащей точки.

Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь. Будто я уже была пустым местом, будто всё, что я сказала, — не заслуживало даже опровержения.

А потом он заговорил.

— Запомните эту девушку.

Голос — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Он не повышал его. Не напрягал связки. Но каждое слово впечатывалось в сознание, как гвоздь, который забивают в бетонную стену.

— Она только что подписала себе приговор.

Ни угрозы. Ни эмоции. Только констатация факта — ровная, холодная, неумолимая.

Он развернулся и пошёл к выходу. Его шаги — размеренные, тяжёлые — отдавались от паркета глухим стуком. Чёрная водолазка обтягивала спину идеальным треугольником. Он ни разу не обернулся.

Зал молчал ещё секунд десять после того, как за ним закрылась дверь. А потом взорвался шёпотом, как чайник, с которого сорвали крышку.

— Ты видела? Это был он!

— Она совсем больная…

— Самоубийца. Она — самоубийца.

Я стояла на сцене, смотрела на море лиц, искажённых смесью ужаса и злорадства, и чувствовала, как внутри разгорается странный, обжигающий огонь. Это был не страх. И не стыд. Это было другое.

Он меня увидел.

Я стала видимой. После трёх лет в Академии, где меня не замечали, где мои проекты задвигали в дальний угол, где Жанна с её папой-застройщиком получала лучшие места на стажировках, а я довольствовалась объедками с барского стола, — он меня увидел.

И пусть ценой этому станет моя карьера. Пусть. Я не жалела.

Вера ждала меня в коридоре. Бледная, с расширенными от ужаса глазами, она схватила меня за руку и сжала так, что побелели костяшки.

— Ты с ума сошла. Ты точно сошла с ума.

— Возможно, — сказала я. Губы едва слушались. — Но ты слышала его? Он меня запомнил.

— Он тебя уничтожит, Лина. Ван дер Меер уничтожает всех, кто встаёт у него на пути. Ты же знаешь, что случилось с…

— Я знаю, — перебила я. — Все знают. Но я не могла промолчать. Ты понимаешь? Не могла. Это здание — оно действительно мёртвое. И кто-то должен был сказать это вслух.

Мы шли по коридору, и наши шаги гулко отдавались от каменных стен. За окнами моросил дождь — вечный, питерский, мелкий, как пыль. Осень в этом году была особенно серой. Небо висело над городом тяжёлой бетонной плитой, и казалось, что оно никогда не разойдётся.

В общаге было тихо. Воскресенье, все разъехались по домам или зависали в городе. Наш блок — крошечная комната на двоих с облезлыми обоями и вечно капающим краном — встретил меня запахом сухой штукатурки и Вериного чая с бергамотом.

Я села на кровать, не раздеваясь. Стянула ботинки. Пальцы ног замёрзли — отопление ещё не включили, а батареи были ледяными, как руки Ван дер Меера в чёрных перчатках.

Зачем он носит перчатки? Даже в помещении. Даже на фотографиях. Странная деталь, которая зацепилась в сознании и не отпускала.

Я открыла ноутбук. Экран загорелся, осветив моё лицо мертвенным синеватым светом. По привычке проверила почту — и замерла.

Новое письмо. Тема: «Назначение. Проект „Собор Искупления“».

Адрес отправителя: бюро «Vandermeer».

Кровь отхлынула от лица. Я смотрела на эти строки, и пальцы, лежащие на тачпаде, онемели. «Собор Искупления» — проект, о котором говорила вся Академия. Мегапроект. Шанс восстановить репутацию Ван дер Меера после катастрофы, о которой шептались в курилках, но которую никто не обсуждал открыто.

Меня прикрепили к его команде.

Он сам меня выбрал.

— Что там? — Вера подошла сзади, заглянула через плечо. Её кружка с чаем замерла в воздухе. — О господи. Лина…

— Он выбрал меня, — прошептала я. Голос прозвучал хрипло и чуждо.

— Это ловушка. Ты понимаешь? Он хочет тебя уничтожить. Это же очевидно!

— Да, — сказала я. — Наверное.

Я закрыла ноутбук. Подошла к окну. За мутным стеклом темнел питерский вечер — сырой, промозглый, безнадёжный. Где-то вдалеке горели огни мостов, отражаясь в чёрной воде каналов. Город гранита и теней. Город, который я полюбила с первого взгляда, но который так и не полюбил меня в ответ.

Я вспомнила отца. Его руки, вечно в цементной пыли. Его голос: «Архитектор — это не тот, кто рисует, а тот, кто строит. Стучи, Лина, пока не откроют».

Я достала из рюкзака деревянный молоток — маленький, потёртый, с выжженными на ручке буквами «Л.М.». Талисман, который отец вырезал для меня, когда мне было семь лет. Единственная вещь, оставшаяся от него.

Стучи, пока не откроют.

Я сжала молоток в кулаке. Дерево было тёплым от моей ладони.

— Я не сломаюсь, — сказала я тихо. — Он думает, что я сломаюсь. Но я не сломаюсь.

За окном шёл дождь. Осень переходила в зиму. И где-то в центре этого серого, бесконечного города человек по имени Эрик Ван дер Меер ждал меня — чтобы сломать или чтобы что-то другое, чего я пока не понимала.

Но я собиралась понять.

Глава 1. Тот, кто не прощает

POV: Эрик

Пять тридцать.

Будильник не звенел. Я просыпался сам — тело, отточенное годами дисциплины, знало свой ритм лучше любых механизмов. В особняке было тихо. Только низкое гудение системы климат-контроля и редкие удары дождевых капель по стеклу. Ноябрь в Петербурге — время, когда дождь становится частью архитектуры.

Я сел на кровати. Жёсткий матрас на бетонном подиуме. Никаких изголовий, никаких спинок — только плоскости. Спальня была моим первым самостоятельным проектом после того, как я купил этот особняк на Каменноостровском пять лет назад. Я снёс все стены, оставил несущие колонны, залил полы серым микроцементом и вставил окна в пол — от пола до потолка, без рам, без переплётов. Архитектор, который не может спроектировать собственное пространство, не имеет права проектировать для других.

Ни одной картины на стенах. Ни одной фотографии. Ни одной личной вещи, за которую мог бы зацепиться взгляд.

Только на прикроватной тумбочке — осколок кирпича.

Он лежал там семь лет. Маленький, обожжённый, с острыми краями, которые крошились от времени. Я не смотрел на него. Я никогда на него не смотрел. Но каждое утро, просыпаясь, я чувствовал его присутствие кожей. Единственный свидетель, который не умеет лгать. Единственное, что осталось от того дня.

Я поднялся. Босые ступни коснулись холодного бетона — полы с подогревом я не признавал, тепло должно идти изнутри, а не снизу. Дошёл до ванной. Умылся ледяной водой. Посмотрел в зеркало.

Из отражения смотрел мужчина тридцати пяти лет. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад. Лицо, которое женщины называли красивым, а конкуренты — каменным. Глаза серые, как ноябрьское небо за окном. Ни морщин, ни эмоций — только резкие линии скул и подбородка, будто прочерченные рейсфедером по ватману.

Я отвёл взгляд. Не люблю зеркала. В них слишком много правды.

Кофе. Чёрный, без сахара, ровно шестьдесят пять градусов. Я заваривал его в хемексе — стеклянной колбе, которая требовала точности и терпения. Каждое утро одни и те же движения: смолоть зёрна, нагреть воду до кипения, дать остыть полминуты, залить тонкой струйкой по спирали. Ритуал важнее содержания. Порядок — единственное, что удерживает этот мир от окончательного распада.

Бассейн на цокольном этаже. Двадцать пять метров. Я плыл кролем — два километра, сорок дорожек. Мышцы разогревались, лёгкие расширялись, сердце гнало кровь по венам. Но голова оставалась холодной. Всегда холодной. Я не позволял себе думать во время плавания — только считать гребки. Раз. Два. Три. Вдох. Снова.

После душа я натянул перчатки. Чёрные, тонкие, из итальянской лайки. Они сидели как вторая кожа — специальный заказ, три пары в месяц, доставляют из Милана. Почти никто не знал, что под ними. Марк знал. Игорь знал. Остальным незачем.

Костюм. Чёрная водолазка. Чёрные брюки. Чёрные ботинки — handmade, Оксфорд, но без единой строчки снаружи, кожа в кожу. Я одевался так, как проектировал здания: ничего лишнего, только конструктив. Цвет — только чёрный. Чёрный — это не цвет. Это отсутствие цвета. Отсутствие выбора. Отсутствие эмоций.

Бюро «Vandermeer» находилось на Большой Морской, в бывшем особняке девятнадцатого века, который я перестроил изнутри, оставив исторический фасад. Моё архитектурное кредо: уважай прошлое, но не позволяй ему диктовать настоящее. Старые стены, новая начинка. Стекло, бетон, свет.

Марк ждал меня в кабинете. Сидел на краю стола для совещаний, листал планшет. Подтянутый, в рубашке поло и с вечной кружкой растворимого кофе в руке — единственный человек, которому позволялось сидеть на моём столе и пить эту бурду в моём присутствии.

Ему было тридцать. Мы познакомились восемь лет назад, когда он был ассистентом на второстепенном проекте. После обрушения он единственный не отвернулся. Единственный, кто пришёл в больницу и сказал: «Я знаю, что это не твоя вина». Я никогда не говорил ему, как много это значило. Но он знал.

— Докладывай.

Он поднял голову. В его глазах — то выражение, которое я слишком хорошо изучил за эти годы: смесь преданности и осторожности. Так смотрят на спящий вулкан: вроде бы тихо, но кто знает, когда рванёт.

— «Собор Искупления», — сказал он. — Утверждена комиссия. Во главе — Игорь.

Игорь.

Имя повисло в воздухе, как запах гари. Семь лет. Семь лет он ждал этого момента. Семь лет он плёл интриги, перекупал тендеры, распускал слухи. Человек, который когда-то называл меня другом. Человек, который знал о том проекте всё — каждый болт, каждую балку, каждый расчёт. Человек, которого я не смог простить.

— Продолжай, — сказал я ровно.

— Бюджет утверждён. Сроки — восемнадцать месяцев. Объект — многофункциональный комплекс на Васильевском. Заказчик хочет, чтобы это стало новым символом города. Что-то вроде «Кристалла», но…

— Но без обрушений, — закончил я.

Марк поморщился, но не стал спорить.

— И ещё. Ты выбрал студентку в команду. Ту самую. С рыжими волосами. Лина Морозова.

Я ничего не ответил. Прошёл к столу, сел в кресло — чёрная кожа, стальной каркас, ни одной лишней детали. Открыл её досье.

На экране появилась фотография. Девушка с упрямым подбородком и рыжими волосами, собранными в небрежный пучок — несколько прядей выбивались и падали на лоб. Глаза — зелёные с янтарными крапинками, или мне это показалось из-за плохой цветопередачи монитора. Они смотрели прямо в камеру, и в них было что-то, от чего у меня на секунду сбилось дыхание.

Не страх. Не подобострастие. Огонь.

— Зачем она тебе, Эрик? — спросил Марк. — Я серьёзно. Ты никогда не берёшь студентов. Ты вообще людей в команду не берёшь без трёх собеседований. А тут — девчонка, которая назвала твой лучший проект трупом. Зачем?

Я пролистал её эскизы. Они были ужасны. Пропорции нарушены, академический рисунок хромал на обе ноги, тени наложены слишком густо, линии дрожали — девчонка не умела чертить, она рисовала, как рисуют дети, повинуясь не правилам, а инстинкту. Но в каждой линии был огонь. В каждом штрихе — желание не «сделать как надо», а «сделать как чувствуется».

Такой же огонь был у меня. До того, как всё рухнуло. До того, как я понял: эмоции убивают. До того, как я решил, что больше никогда.

— Чтобы напомнить себе, каким я был, — сказал я наконец. — Или чтобы уничтожить этот огонь. Посмотрим.

Я закрыл досье. Её лицо осталось на сетчатке. Рыжие волосы, острый подбородок, глаза, которые не умеют бояться. Или умеют, но всё равно смотрят прямо.

— Завтра она переступит порог этого бюро, — сообщил Марк. — Я подготовлю рабочее место?

— Нет. Пусть сидит в приёмной. Пусть ждёт.

— Сколько?

— Двадцать минут. Ровно.

Марк кивнул и вышел. Я остался один.

Дождь за окном усилился. Капли барабанили по стеклу, стекали вниз кривыми дорожками. Петербург за стеклом был похож на чертёж, который кто-то забыл раскрасить: серое небо, серые стены, серые тени.

Я поднёс руку в перчатке к лицу. Медленно стянул лайку с левой руки.

Шрамы начинались от запястья и уходили вверх, под рукав водолазки. Плотные, уродливые, бугристые — кожа, стянутая в жгуты после десятка операций. Семь лет назад бетонная плита весом в три тонны превратила мои руки в фарш. Врачи сказали: повезло, что остался жив. Врачи сказали: подвижность пальцев сохранить не удастся. Врачи ошиблись. Я разрабатывал их сам, через боль, через кровь, через ежедневную пытку. Я снова научился чертить. Научился играть на рояле. Научился застёгивать пуговицы. Но кожа осталась. Напоминание о том, что бывает, когда пускаешь в проект слишком много сердца.

Я натянул перчатку обратно. За окном темнело. Где-то в этом городе девчонка с рыжими волосами собирала вещи, не зная, что завтра её жизнь изменится навсегда.

Что ж, Лина Морозова. Посмотрим, как долго ты продержишься.

Я выключил компьютер. Поднялся. Взял с вешалки пальто — чёрное, кашемировое, без единого шва. Вышел из кабинета.

Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Бюро давно опустело — мои сотрудники знали, что задерживаться после моего ухода не принято. Только охрана на первом этаже кивнула мне и отвернулась к мониторам.

На улице пахло прелой листвой и бензином. Дождь моросил мелкой водяной пылью — не дождь даже, а так, взвесь влаги в воздухе. Я не раскрыл зонт. Пошёл пешком по Большой Морской, мимо старых особняков с лепниной на фасадах, мимо новых бизнес-центров из стекла и стали.

Город архитекторов. Город, который построили такие, как я. И такие, как она, — упрямые, голодные, верящие, что могут изменить мир одной силой таланта.

Я тоже так верил. Однажды.

Теперь я знал правду. Талант не меняет мир. Мир меняет талант. Ломает. Перемалывает. Выплёвывает осколки.

Но эта девчонка… В её глазах было что-то, что зацепило меня. Что-то, что я не ощущал уже много лет. Может быть, это была надежда. Может быть, я просто слишком давно не позволял себе ничего чувствовать.

А может быть, я просто хотел увидеть, как этот огонь погаснет.

Я свернул на Каменноостровский и скрылся за тяжёлой дубовой дверью своего особняка. Завтра начнётся игра.

И я не проигрываю. Никогда.

Глава 2. Ключи от ада

POV: Лина

Письмо пришло в пятницу вечером — то самое, которое я открыла, сидя на кровати в общаге, пока Вера гремела чайником на кухне. Я перечитывала его весь уик-энд, наверное, раз двадцать. Открывала ноутбук, вглядывалась в экран, снова закрывала. Буквы не менялись, но каждый раз отзывались внутри по-новому — то диким страхом, то обжигающим предвкушением.

«Морозова Лина Андреевна. Назначение в проектную группу „Собор Искупления“. Руководитель — Ван дер Меер Э. Р. Явка в понедельник, 9:00. Большая Морская, 15. Пропуск заказан».

И всё. Ни «уважаемая», ни «приглашаем», ни «ждём с нетерпением». Просто констатация факта, как приказ по армии. Явиться. Быть. Не опоздать.

— Ты точно сошла с ума, — сказала Вера в десятый раз. Она сидела на своей койке, поджав колени к подбородку, и смотрела на меня, как на смертницу, идущую на эшафот. — После того, что ты сказала на защите? Он же тебя сожрёт. Разжуёт и выплюнет.

— Может быть, — ответила я. — Но это мой шанс.

— Шанс на что? На публичную казнь?

Я не ответила. Смотрела в окно на серое питерское небо и думала о том, что Вера права. Ван дер Меер не из тех, кто прощает. О нём ходили легенды — одна мрачнее другой. Говорили, что он уволил ассистента за неправильно заваренный кофе. Говорили, что он не разговаривает с людьми, которые допустили ошибку в расчётах, — просто вычёркивает их из списка. Говорили, что после обрушения семь лет назад он изменился. Стал машиной. Стал камнем.

Но я помнила его глаза в актовом зале — холодные, серые, смотрящие сквозь. И что-то в их глубине. Что-то, что не было безразличием.

Страх? Боль? Я не знала. Но я собиралась узнать.

Общага жила своей жизнью. За стеной кто-то слушал музыку — глухой бас долбил по перегородке из ДСП. В коридоре кричали, на кухне дрались за конфорку. Наш блок — крошечная комната на двоих, десять квадратных метров, облезлые обои в цветочек и вечно капающий кран — был моим домом уже три года. С тех пор как я приехала в Питер из Ягодного — городка, про который никто не слышал и который даже на картах не обозначен.

Отец умер пять лет назад. Рак лёгких — строительная пыль, цемент, асбест, он работал на стройках всю жизнь и никогда не носил респиратор. Мать ушла ещё раньше — когда мне было семь, она собрала чемодан и исчезла. Без объяснений, без прощальных записок. Просто однажды её не стало. Отец растил меня один. Учил забивать гвозди. Учил чертить прямые линии без линейки — «потому что в жизни, Лина, нет линеек, только глазомер и характер».

Он не дожил до моего поступления в Академию полгода. Я поступала одна, сжимая в кармане деревянный молоток — талисман, который он вырезал для меня, когда мне было семь. Крошечный, с выжженными на ручке буквами «Л.М.». «Стучи, пока не откроют», — сказал он тогда. И я стучала. Три года. В двери комиссий, в двери конкурсов, в двери мастерских. И вот теперь самая страшная дверь из всех распахнулась передо мной.

Я открыла шкаф. Из одежды у меня было только то, что куплено на распродажах и донашивалось по третьему кругу. Единственное приличное платье — тёмно-синее, с белым воротничком, купленное год назад в секонд-хенде за полторы тысячи рублей. Я надела его, пригладила волосы, подвела глаза. Посмотрела в зеркало.

Из отражения смотрела девушка, которая боялась до дрожи в коленях, но ни за что не покажет это.

— Если он тебя тронет… — начала Вера.

— Он не тронет. Он холодный, как морг. Ему неинтересны люди.

— Вот этого я и боюсь, — тихо сказала Вера.

Я взяла рюкзак. Сунула во внутренний карман молоток. Он лежал там, как оберег, как напоминание о том, кто я и откуда. Дочь строителя. Девочка из Ягодного. Человек, который привык стучать, пока не откроют.

— Лина, — окликнула Вера, когда я уже взялась за ручку двери. Я обернулась. Она смотрела на меня странным, почти испуганным взглядом. — Ты ведь понимаешь, что он не просто так тебя выбрал? После того, что ты сказала? Это не повышение. Это…

— Я знаю, — перебила я. — Это наказание.

И вышла в коридор.

Питер встретил меня мелким дождём и ветром с Невы. Я шла по набережной, кутаясь в тонкий плащ — на хорошее пальто денег не было, а это я купила ещё в Ягодном, три зимы назад. Холод пробирался под воротник, заставлял дрожать. Ноющая, мокрая осень. Небо висело так низко, что, казалось, его можно потрогать рукой.

Большая Морская, 15. Бывший особняк девятнадцатого века. Серый фасад, лепнина, тяжёлые дубовые двери. Я остановилась перед входом и запрокинула голову. Пять этажей. Стекло, сталь, камень. Ван дер Меер перестроил здание изнутри, сохранив исторический фасад, — я читала об этом в архитектурном журнале, ещё на первом курсе. Тогда он казался мне гением. Сейчас — палачом.

Я толкнула дверь. Вошла.

Холл был огромным, светлым и совершенно пустым. Белые стены, бетонный пол, никакой мебели — только стойка ресепшена, похожая на ледяную глыбу. За ней сидела девушка с идеальной укладкой и лицом манекена.

— Морозова, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — К Ван дер Мееру. Назначена на девять.

Девушка скользнула по мне равнодушным взглядом. Нажала кнопку.

— Вас проводят. Подождите.

Я ждала. Стояла посреди пустого холла, переминалась с ноги на ногу и чувствовала, как холод от бетонного пола поднимается по щиколоткам. Минуты текли медленно, как замёрзшая вода в Неве. Пять. Десять. Пятнадцать.