Ледяное сердце эриды

Эпиграф

Говорят, были времена, когда эриды стояли за спинами королей. Нас называли хладными тенями и усмирителями чувств, теми, кто умел заглушить любой страх или панику.

Эридов приглашали к королевским детям, чтобы вытравить из них те эмоции, что делали будущих правителей слабыми. В ночи, когда трон дрожал от сомнений, наши руки касались висков монарха, убирая все лишнее: жалость, зависть, вину. Власть держалась не на эмоциях, а на холодном расчете, который мы помогали сохранить.

Все считали, что сами эриды не умеют чувствовать, как люди. Для нас будто не существовало любви, жалости и раскаяния. Ни один правитель не видел наших слез, пока однажды все не изменилось. В день, когда погиб последний король, слеза эриды упала на его холодное тело, и вместе с этой слезой исчезло все прежнее доверие.

С тех пор на нас больше не надевают серебряных колец в знак уважения — теперь только кандалы и охотничьи петли.

Из хроник Золотого Века

Неизвестный автор

Глава 1

В этом лесу нет чудовищ.

Есть только голодные и те,

кто еще не понял, что их ищут.

— Селина! — звонкий голос Эссы взрывается у самого уха. — Они идут! Надо уходить!

Я не отвечаю, только сильнее сжимаю человеческое горло, впитывая мужской страх с холодной жаждой. Мне мало. Иней еще не полностью растаял внутри. Знаю, что если сейчас не получу этот страх, то тело начнет сковывать холод — лед поползет по костям, стянет кожу на руках и проступит инеем на пальцах. Еще немного и доберется к шее, под скулы, к глазам, делая фиолетовые зрачки почти прозрачными. Волосы и без того белые станут совсем бесцветными.

Такова моя природа и эридский голод, ведь я не человек, хотя и внешне похожа. У меня такие же руки, такие же кости и кровь, я могу говорить и дышать. Только сердце не бьется и живу я за счет энергии человеческих эмоций и чувств. От этого люди придумывают про нас сказки, будто мы злые духи, что бродят по ночам в лесу, называют нас бессердечными. Но если бы они только знали, как отчаянно мне сейчас хочется почувствовать что-то теплое, впитать эту дрожащую волну страха и немного согреться.

Травник пытается оторвать мою руку, царапая запястье короткими ногтями, но силы быстро покидают его. Корзина с кореньями валяется рядом, рассыпав по влажной земле пучки трав, нож с костяной рукоятью исчез среди папоротников. Он вышел в лес до рассвета, рассчитывая собрать редкие растения, и даже не заметил, как мы подошли. Теперь его широко раскрытые глаза мечутся между мной и Эссой, сердито поджавшей губы с перекинутой через плечо белоснежной косой.

— Хватит, — эрида резко хватает меня за плечо, отдергивая ладонь от мужского горла. — Ты его высушишь! Люди уже рядом! Ты что, не слышишь?!

Я моргаю и связь с жертвой рвется, оставляя после себя неприятную пустоту. Травник оседает у дерева. Он жив, хотя ближайшие минуты едва сможет подняться.

— Он дышит. Значит, ты зря кричишь, — я смотрю на его приоткрытый рот и слабо вздрагивающую грудь.

— Конечно, зря. Я вообще с утра только этим и занимаюсь, бегаю за тобой и порчу лесу тишину. — Эсса отступает от травника, вытирая ладонь о ткань туники. Иней покрывает ее виски тонкой серебристой пылью. — Мы договорились взять понемногу и уйти. Ты услышала только первую часть.

Свист рассекает воздух. Стрела пролетает рядом с моим лицом, задев щеку потоком холодного воздуха, и вонзается в ствол над головой травника. Эсса смотрит на стрелу, затем на меня.

— Теперь ты довольна? Люди нашли нас. Бежим!

Она уже тянет меня за собой, но я вырываюсь и быстро оборачиваюсь, чтобы понять, откуда исходит опасность. Между деревьями движутся темные силуэты. В воздухе надвигается запах железа, кожи и острого мужского раздражения. Веларрон. Даже сквозь утренний сумрак вижу их черную форму, развевающиеся плащи и нагрудники с гербом дракона.

Я пытаюсь разглядеть лица всадников, но Эсса перехватывает меня за руку и тянет за собой вглубь леса, туда, где меж зарослей угадывается старая кабанья тропа.

— Да чтоб я еще раз вышла с тобой в такую рань в этот проклятый лес! — она пригибается, пропуская над головой низкую ветку, и тут же отводит следующую, чтобы та ударила меня по плечу, а не по лицу. — Все нормальные эриды спят, а мы тут по кустам бегаем и собираем веларронскую стражу!

— Сама бы не ломанулась первой, если бы не была такой же голодной, как я. Посмотри на себя, Эсса. Еще немного, и с инея на твоем лице можно будет крошки соскребать!

Эсса только бросает через плечо недовольный взгляд, но продолжает бежать, ведя меня по каким-то своим тропам. Я едва не спотыкаюсь о выступающий корень и невольно думаю, что без нового указа Верховного охотилась бы сегодня одна, как и тысячи раз до этого. Выискивать людей вдвоем всегда казалось глупостью, но теперь правила изменились и в этом лесу стало опасно даже для охотников, потому что кто-то начал охотиться уже на нас. Меня раздражает все это, ведь если бы Эсса молчала, веларронцы нас бы и не заметили. Но ей, конечно, обязательно надо было ругаться на весь лес.

Я бегу следом, пока между деревьями мелькают силуэты всадников, и за спиной раздаются их крики:

— Вон они!

— Не дай уйти!

Слышу, как их лошади сшибают молодые деревья. Один из всадников на мгновение теряет равновесие, копыта лошади шумно лязгают по корням, но он удерживается и уже стреляет нам вслед. Эсса резко толкает меня в сторону, стрела пролетает между нами, срезая несколько белых прядей из ее косы, и вонзается в землю. Тропа идет под уклон, выводя нас к реке. Шум воды становится громче, перекрывая крики и стук копыт. Между деревьями появляется светлая полоса, затем открывается глубокий овраг, по дну которого несется бурный поток. Через реку перекинут старый подвесной мост. Две толстые веревки удерживают почерневшие доски, покрытые мхом и скользкой влагой. Несколько перекладин треснули, одна давно сорвалась и теперь болтается под мостом, ударяясь о каменный склон. Все держится шатко и каждый раз мне кажется, что мост оборвется именно подо мной, а река внизу только этого и ждет.

Я замедляюсь у края.

Вода внизу с грохотом разбивается о валуны, закручиваясь белой пеной. От одного взгляда на нее мышцы живота сжимаются, а пальцы холодеют сильнее, чем от голода. Ненавижу воду, ненавижу речку и этот проклятый мост! Но это единственный путь.

Я стискиваю зубы и первой вскакиваю на доски. Веревки натягиваются, дерево трещит и прогибается под моим весом. За спиной раздается лошадиное ржание, всадники достигают обрыва.

— Стреляй!

Стрела свистит за спиной и вдруг жжет мне руку, царапая кожу выше локтя. Резкая боль заставляет меня крепче вцепиться в трос, чтобы не упасть. Эсса тут же оказывается рядом, хватает меня за талию и несет через мост, подхватывая каждый раз, когда я оступаюсь. Мы делаем еще несколько шагов и оказываемся на другой стороне. Под ногами наконец ощущается твердая земля, а шум воды остается позади.

— Идем! Надо бежать! — Эсса тянет меня дальше, но я вырываюсь и резко оборачиваюсь. Любопытство снова оказывается сильнее осторожности.

Туман медленно движется между соснами, разрываясь под первыми солнечными лучами. На краю обрыва видны два всадника. Их лошади тяжело дышат после погони, выпуская из ноздрей белый пар.

Первый сидит на гнедом жеребце, крепко удерживая лук и продолжая целиться в мою сторону. Светло-каштановые волосы растрепаны ветром, а между бровями залегла глубокая складка. От него исходит раздражение, смешанное с азартом погони и злостью из-за упущенной добычи.

Рядом с ним на вороном коне сидит второй всадник. Черные доспехи плотно облегают его тело, не сковывая движения. Темные волосы падают на лоб, но мужчина не убирает их, продолжая смотреть прямо на меня. Поводья свободно лежат в руке, спина остается прямой, а лицо... сохраняет слишком спокойное выражение для человека, который только что гнался за двумя эридами, намереваясь убить их, и теперь вынужден смотреть, как они уходят.

Мост остается между нами. Для людей это старая переправа через реку. Для нас он служит границей, за которой начинаются земли эридов. Всадники Веларрона знают об этом и дальше пройти не посмеют.

Я направляю внимание на второго мужчину. Сначала мне кажется, что расстояние мешает разобрать его чувства, поэтому я сосредотачиваюсь сильнее, но вместо человеческой ярости или разочарования врезаюсь в стену. Я не могу нащупать в этом человеке ни одной эмоции. Его лицо остается спокойным, только взгляд становится внимательнее, проходя по моим волосам, глазам и раненой руке. На одно короткое мгновение мне кажется, будто он читает меня так же внимательно, как я пытаюсь понять его.

Эсса в очередной раз резко дергает меня за руку, вырывая из оцепенения. Что-то быстро говорит, торопит, сердится, но слова пролетают мимо. Лес постепенно скрывает мост, между нами уже десятки деревьев, а ощущение, что тот мужчина все еще смотрит на меня, не исчезает. Он преследует меня, не отпуская, даже на расстоянии.

Только глубоко в лесу запах сырого мха постепенно вытесняет это наваждение, но вместе с ним приходит мысль, от которой становится не по себе.

Впервые я встретила человека, чьи чувства для меня закрыты.

Глава 2

Чем дальше мы уходим от реки, тем тверже становится земля под ногами. Мягкий мох остается позади, уступая камням и сухим корням, выступающим из почвы. Воздух заметно холодает, обжигая легкие при каждом вдохе, а шум воды постепенно растворяется среди деревьев.

Я останавливаюсь у старой сосны, прижимаясь спиной к шершавому стволу, и медленно выдыхаю. Сердце у меня не бьется, но тело все равно дрожит от напряжения. Подняв руку к лицу, замечаю, как по рукаву тонкой струйкой ползет кровь, собираясь на запястье тяжелыми каплями. Холод внутри приглушает боль, поэтому эриды ощущают ее слабее людей, но царапина все равно неприятно зудит, напоминая о себе при каждом движении.

Из кустов выходит Эсса, натягивая на голову сбившийся капюшон. Пояс на ее зеленой туники съехал набок, из косы выбились короткие пряди, а к щеке прилипла тонкая ветка. Смахнув ее быстрым движением, она подходит ко мне и останавливается напротив, упирая руки в бока.

— И что это было, Селина?

— Ты о чем? — делаю вид, что не понимаю, хотя прекрасно знаю, что она имеет в виду.

— Ты едва не осушила того травника! — Эсса поджимает губы, стараясь удержать раздражение. — Ты забыла, что бывает, если взять слишком много? Ты же знаешь, что нам нельзя...

— ...вытягивать эмоции полностью, — перебиваю я, уводя взгляд на уходящую между соснами тропу.

Мне совсем не хочется напоминать Эссе, что имфириона мне всегда требуется больше, чем другим эридам. И дело далеко не только в моем собственном голоде. На каждой охоте я стараюсь взять столько, чтобы хватило двоим, оставляя часть энергии тому, кто давно считает это моей обязанностью. Одна мысль об этом вызывает раздражение. Эсса знает лишь то, что я чаще других остаюсь голодной. Пусть так и остается.

Разворачиваюсь и иду дальше. За спиной сразу слышу, как хрустят ветки, Эсса идет следом и быстро догоняет меня.

— А всадники? — бросает она мне в спину. — Я уже думала, что ты бросишься на них с ножом, в следующий раз хотя бы предупреди, если собираешься рваться в бой.

— Я не собиралась рваться в бой, — отвечаю спокойно и немного сбавляю шаг, показывая, что от разговора не ухожу. — Хотела посмотреть, кто нас ловит. Разве тебе самой не было интересно?

— Интересно? Может быть. Но у меня сейчас нет лишних жизней, чтобы проверять, кто там за нами пришел. Ты хоть понимаешь, что если бы они нас догнали, то никого бы не интересовало, зачем ты пялилась на них?

— Ты слишком громкая, Эсса или тебя так веларронцы взбодрили? — я оборачиваюсь, поднимая брови. — Может, пойдем в тишине? Хватит разговоров.

— Не могу! Ты-то хоть немного насытилась, а я?

Мысленно усмехаюсь. Голод делает эту эриду разговорчивой — редкое, странное явление.

Эсса резко выдыхает и вдруг замечает кровь, все еще стекающую по моему запястью.

— Тебе надо к Лаэру. Он вылечит, даже шрама не останется.

— Это просто царапина, сама перевяжу.

— Ага, просто царапина. Поэтому у тебя уже весь рукав в крови? Или думаешь, эриды бессмертны, если иней внутри? Не спорь, Селина. Я не хочу потом объяснять Верховному, почему из-за твоей гордости он потерял свою драгоценную охотницу.

Я прижимаю ладонь к ране и продолжаю идти, оставляя ее слова без ответа. Эсса права, хотя признавать это вслух совсем не хочется. Мы, эриды, не бессмертны, как бы люди нас ни описывали в своих легендах. У нас есть сердце, просто оно не бьется — оно холодное и затянуто инеем. Сколько бы я ни впитывала людских эмоций, оно не становится теплее. Но кровь у меня настоящая, густая и темная. Вместо пульса ее гоняет по телу имфирион — поток энергии, который я впитываю из человеческих эмоций и чувств. Без имфириона тело медленно замерзает изнутри, покрываясь инеем. Не самая приятная участь. Уж лучше умереть от стрелы или меча, чем окоченеть заживо.

Мы продолжаем подниматься по тропе, пока сосны постепенно не редеют, открывая серое небо. Первым я вижу именно его. Оно низкое, тяжелое, прижатое к горным вершинам. Облака цепляются за острые склоны Гранного Пика, скрывая его вершину в плотной дымке.

У подножия горы притаился Луциор.

Низкие, каменные дома сливаются со скалой, повторяя ее неровные линии и поднимаясь по склону уступами, на стенах и крышах вспыхивает слабый серебристый блеск инея. В расщелине между скал стекает водопад. Вода беззвучно скользит по камню и исчезает в глубине озера, кромка которого даже летом разбита льдинами.

Дом Лаэра стоит в стороне от остальных строений, ближе к скалам и дальше от тренировочной арены, откуда обычно доносится звон оружия. Над входом к деревянной перекладине подвешены пучки трав, полосы синего мха и связки высушенных корней. Они покачиваются от ветра, наполняя воздух терпким запахом горечи и сырой земли.

Я толкаю дверь плечом, пропуская Эссу вперед. Внутри прохладно и сумрачно. Узкие окна пропускают мало света, поэтому вдоль стен горят несколько масляных ламп. Их слабое пламя выхватывает деревянные полки, заставленные банками, глиняными горшками и плотно закупоренными сосудами с синими отметками, нанесенными рукой Лаэра. В углу расположена низкая кушетка, застеленная шерстяным пледом. .

Эсса сразу идет к столу, за которым сидит наш лекарь. Он высокий и очень худой даже для эридов. Белые волосы собраны на затылке в тугой узел, несколько прядей выбились и упали на высокий лоб. Простая серая рубаха сидит на нем свободно, рукава закатаны до локтей, открывая тонкие запястья. Лаэр скоблит засохшую кору лезвием, поднимая на нас ленивый взгляд. Иногда мне кажется, что он дышит этими настоями и сам стал наполовину лекарством.

— Не думал, что вы вернетесь до полудня, — он переводит взгляд на мою руку. — Охотники?

— Ты бы хоть раз сделал вид, что удивлен, — бросает Эсса, глядя на него. Она опускает капюшон, и я вижу, что ей важно, заметит ли Лаэр ее голод.

— Удивляться? — он улыбается, задерживая лезвие в руке. — Если бы я не знал, что вы умудряетесь нарываться на неприятности даже там, где их нет, давно бы перестал держать этот дом открытым.

Эсса закатывает глаза слишком демонстративно, чтобы я поверила, будто она действительно недовольна, но достаточно резко, чтобы у Лаэра дрогнуло веко. Иногда я думаю, если бы нам можно было питаться имфирионом друг друга, Эсса могла бы кормить половину нашего воинского отряда только своим раздражением.

— Сколько смотрю на тебя, — продолжает она, опираясь на спинку стула, — ты все время в своей лекарне пропадаешь. Ты что, питаешься чувствами своих трав? Скоро прорастешь корнями к этому полу.

— У растений нет имфириона, но знаете, я сделал очень любопытное открытие, — он кладет лезвие на край стола и касается указательным пальцем обожженного пятна на доске. — Артерра. Помните, я рассказывал про нее?

Артерра.

Серебристая трава, появляющаяся только ночью. Ее тонкие ростки тянутся к лунному свету, покрываясь холодным блеском, а с первыми солнечными лучами вспыхивают и рассыпаются пеплом. Лаэр несколько раз просил нас собирать ее по дороге с ночной охоты, предупреждая, что растение требуется принести до рассвета. После восхода от него остается лишь серый след на земле.

— Так вот. Я взял свежие ростки, поджег их ради любопытства. Хотел проверить, как дым действует на настой, ничего не ждал особенного. И знаете, что произошло?

Он умолкает, обводя нас внимательным взглядом. Лаэр любит такие паузы, сначала бросает несколько слов, затем замолкает, вынуждая остальных ждать продолжения.

— Ну? — Эсса нетерпеливо подается вперед. — Что же произошло?

— Я едва не сдох!

Он не шутит. Его пальцы сжимаются в кулак, а взгляд на мгновение задерживается на обожженном пятне.

— Этот дым — едкий, как жгучая зола. Он буквально сожрал весь мой имфирион за пару минут. Если бы у меня не было фриала с запасом, я бы не дотянул до ближайшей охоты.

В комнате становится тихо. Я встречаюсь взглядом с Эссой и вижу, как с ее лица исчезает прежнее раздражение. Она тоже понимает, чем мог закончиться этот опыт.

— Не приближайтесь к артерре во время рассвета, — добавляет Лаэр уже спокойно. — И никогда не вдыхайте дым. В последнее время этой травы стало слишком много, раньше ее почти не встречалось. Теперь она растет везде, как сорняк.

— Главное, чтобы люди не узнали, насколько этот дым опасен для нас, — говорю я, переводя взгляд на то самое пятно на доске. — Если они поймут, что для нас это яд, начнут жечь артерру у нас под носом.

— Ладно, хватит разговоров, — Эсса резко выпрямляется и обходит стул. — С артеррой все ясно, если кто-то еще раз притащит ее в Луциор, я лично закопаю его на берегу озера. А теперь займись Селиной, пока она не свалилась на твой драгоценный пол. Ее рукав уже насквозь промок, если ты вдруг не заметил.

Лаэр наконец откладывает лезвие. Его глаза медленно проходят по моему побледневшему лицу, окровавленному рукаву и пальцам, продолжающим прижимать ткань к ране. Похоже, он и правда прикидывает, сколько у меня еще есть времени, прежде чем я действительно свалюсь на его пол.

— Давай, Лаэр, удиви меня своим отваром, — говорю, наблюдая, как он уже достает из-под стола перевязочную сумку. — Только не начинай читать мне лекции о дисциплине и о том, как беречь здоровье рода. Я уже все это слышала. Просто делай свое дело.

Поставив сумку рядом, Лаэр выбирает небольшую флягу, снимает пробку и осторожно взбалтывает мутный настой.

— Не буду читать лекций. Просто промою, перевяжу и запишу еще одну глупость в твой личный список.

— Ну наконец-то, — Эсса шумно выдыхает, прижимая ладонь к груди с таким показным облегчением, что мне хочется запустить в нее ближайшей банкой. — Все, передаю нашу воительницу в твои руки. Мне еще надо доложить Верховному, что мы вернулись. Ох уж эти новые правила парной охоты... Если завтра мне снова придется идти с тобой, я просто не переживу твою раннюю бодрость, Селина. И эта артерра еще...

Продолжая ворчать, она накидывает капюшон, скрывая на скулах серебристый иней, и быстро исчезает за дверью. Наверное, сейчас я должна ощутить вину за то, что этой эриде на сегодняшней охоте вообще не досталось имфириона. Я бы испытала ее, если бы умела. Но пока о вине я знаю только из рассказов других эридов, которым удавалось уловить это чувство у людей. Они описывали его как тяжелую, противную тяжесть, сдавливающую грудь и заставляющую снова и снова возвращаться мыслями к собственному поступку. Эзар Дарр назвал бы вину слабостью, которую человек добровольно носит внутри себя. Эриды таких чувств не испытывают. Любовь, раскаяние, сожаление, все, что рождается внутри живого сердца, остается для нас чужим.

Прикосновение Лаэра к запястью вытаскивает меня из мыслей. Он придерживает мою руку одной ладонью, другой осторожно отводит пропитавшуюся кровью ткань, осматривая порез при свете лампы.

— Я не стану спрашивать, зачем ты опять зашла так далеко на территорию людей, Селина. Ты все равно ответишь, что охота сама завела тебя туда, стрелы случайно полетели в твою сторону, а кровь на рукаве появилась из-за слишком острой ветки.

— Не надо драматизировать, Лаэр. Мы не заходили далеко. Это люди сами подбираются все ближе к нашим границам. Скоро травники Веларрона начнут копать прямо у наших скал, если мы ничего не предпримем.

По руке пробегает озноб от его прикосновений и я невольно напрягаю пальцы.

— Глубже, чем казалось, — отмечает он. — Но даже с этим ты могла бы справиться сама. Я же учил. Собираешь концентрацию имфириона, направляешь ее в рану, и кожа затягивается. Или ты решила сегодня устроить мне утро практики?

— Не хочу тратить то, что в последнее время и так едва добывается. Не каждый раз возвращаюсь с охоты с достаточным запасом. А еще у нас есть ты.

Лаэр тихо вздыхает и тянется к стоящей рядом фляге. Смочив настойкой сложенную ткань, он снова берет мою руку своими длинными пальцами, пропахшими горькими травами, и прижимает ее к ране. Острое жжение сразу проходит под кожей, заставляя меня сильнее стиснуть зубы.

— Ты, конечно, молодец, что считаешь меня универсальным способом латать ваши дыры, но тебе все равно придется научиться расходовать то, что есть. В какой-то момент ты можешь дотянуться до той грани, за которой и я уже ничем не помогу. Ни настойкой, ни своими навыками.

Он убирает пропитавшуюся кровью ткань, осматривает очищенный порез и достает из сумки длинный лоскут. Несколько раз обернув его вокруг руки, Лаэр затягивает повязку плотнее, проверяя, перестала ли проступать кровь.

— Жить будешь, — добавляет он и отходит, оценивая результат. — Хотя для полного эффекта лучше было бы все-таки потратить каплю имфириона. Ты упрямая, Селина, иногда до глупости.

Я сгибаю руку в локте, проверяя повязку. Ткань стягивает кожу, но боль уже становится слабее.

— Может, и глупая, но решать, на что тратить свое, я все же буду сама.

Лаэр коротко дергает губами, собираясь возразить, но оставляет слова при себе. Отвернувшись, он возвращается к столу и начинает расставлять склянки, одну за другой убирая их на полку, уже потеряв ко мне всякий интерес. Я коротко киваю ему, хотя Лаэр этого уже не видит. У эридов не принято прощаться словами, поэтому я просто открываю дверь и выхожу наружу, оставляя за спиной запах трав, настоев и тихий звон склянок.

Утренний свет сразу режет глаза. После полумрака лекарни каменные стены Луциора кажутся почти белыми. Под сапогами глухо отзывается мостовая, уводящая между тесно стоящими домами к внутреннему двору. Город только просыпается. Двери большинства домов еще закрыты, над крышами медленно стелется пар, поднимающийся из каменных труб, а в переулках изредка мелькают светлые силуэты. Кто-то несет воду от общего источника, кто-то направляется к Обители Совета, придерживая под мышкой свитки.

Боль в руке почти не мешает, гораздо сильнее беспокоит воспоминание, от которого я не могу избавиться с самой реки.

Всадник на вороном коне.

Я не смогла почувствовать от него ни презрения, ни злости, вообще ничего. Всю жизнь я привыкла читать людей, ощущать их страх, тревогу, все эти чувства всегда были рядом и наполняли меня теплом. Но от того всадника не веяло ничем. Передо мной стоял не человек, а стена, и эта стена смотрела на меня дольше, чем я на нее.

На повороте к внутреннему двору тишина улицы быстро сменяется глухими ударами металла о металл. Звук доносится с тренировочной площадки, окруженной невысокой каменной стеной. По краям двора стоят стойки с оружием, деревянные манекены и мишени, испещренные следами стрел. В центре мелом начерчен широкий круг, внутри которого двое эридов сражаются на мечах.

Ритм боя узнаю раньше, чем вижу лица.

Шаг. Выпад. Резкое столкновение стали. Короткая пауза, во время которой каждый ищет слабое место другого.

Первым замечаю Орвина. Он старший воин Луциора и наш наставник. По его лицу трудно понять, сколько лет он прожил. Время не оставляет следов на эридах, ведь холод замедляет старение, сохраняя кожу гладкой, а тело сильным дольше человеческого. Орвин высокий, широкоплечий, с вытянутым лицом и жесткими скулами. Белые волосы собраны на затылке в небрежный хвост, несколько прядей прилипли ко лбу. После старой раны он слегка хромает на правую ногу, однако в бою это почти незаметно.