Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды

Глава 3. Камень повинности

– Если когда-нибудь надумают переименовать камень повинности, его стоит назвать в твою честь, Элария. Вот бы кого ставить в пример. Наш образец упрямства. – Далия говорит негромко, но ее слова разлетаются по строю быстрее, чем сигнал тревоги. – Ты его носишь чаще, чем все остальные вместе взятые. Скоро резьбу на ошейнике подправят специально под твой ворот.

Она смотрит на меня с лукавой улыбкой, будто ей доставляет удовольствие быть в центре этого представления, которое она устроила посреди учебного зала. Остальные девочки цепенеют. Одни стараются отвести глаза, другие, наоборот, выпрямляются еще сильнее, опасаясь, что их тоже могут наказать. Я стараюсь стоять ровно, но тяжелая базальтовая плита давит на плечи и ключицу. Камень разделен на две круглые половины с вырезом под шею, их кладут на плечи с обеих сторон, стягивают металлическими скобами и фиксируют жестким ошейником. Он лежит прямо на костях, вес распределяется неровно, и если не держать спину, одна сторона начинает тянуть вниз сильнее.

– В следующий раз она, наверное, и у виселицы кому-нибудь руку подаст.

– Далия, угомонись, – бросает Мирель с ленивым равнодушием, словно ей надоело слушать одну и ту же мелодию изо дня в день. – Ты сама этот камень таскала не меньше других. Или память короткая?

Далия фыркает, словно Мирель просто досадное препятствие в ее маленьком спектакле, и отворачивается, нарочито плавно закидывая белую косу за плечо.

– Старайся не сжимать плечи… и дышать реже, – шепчет Виена, не отрывая взгляда от пола, – тогда шея меньше болеть будет. Главное не трогай ее, если наставница заметит, сразу добавит еще час.

Я и так стою, не двигаясь, словно сама сделала из того же базальтового камня, что и плита. Даже кивнуть Виене в ответ слишком большая роскошь: если шевельну головой, камень тут же вонзится глубже, боль отзовется в плечах и шее. Лучше вообще не шевелиться и не дышать.

Наставница Рейлин выходит в центр зала, держа в руках серебристую указку, и девочки все разом выпрямляются.

– Сегодня в Ордонансе будет особый урок, – она словно коршун, проходится взглядом по нашему строю, – Иногда кто-то из вас забывает, для чего он здесь. Думает, что может выбирать между долгом и сочувствием, между порядком и жалостью. Думает, что эрида может позволить себе каплю слабости ради зрелища на городском рынке.

Как всегда. Мало ей нацепить мне плиту на шею, мало этого ежедневного позора, так теперь еще будет выговаривать при всех, читать лекцию для устрашения.

– Элария, – голос наставницы вычленяет меня из строя, – ты нарушила главный принцип хладницы. Ты забыла, что мы не судим и не спасаем. Пусть эта плита напомнит тебе, что долг хладницы – молча служить, а не вмешиваться в людские дела.

Я медленно поднимаю взгляд, хотя она этого не просит. Да, я нарушила правила. Да, вмешалась в человеческий конфликт, да, стою здесь с этой плитой на шее, но внутри все равно нет раскаяния. Потому что не жалею. Не тогда, не сейчас. Пусть Рейлин ставит меня в центр строя, пусть делает из меня урок для всех. Все равно я не могла иначе. Наверное… я какая-то неправильная. Если в нас действительно не должно быть сочувствия, значит, то, что я чувствовала тогда, – ошибка. Кто-то может видеть в этом слабость, изъян, то, что нужно выжечь из меня. Но я вспоминаю лицо мальчика, его страх, и понимаю, что поступила бы так же.

Не могу выкинуть из головы и взгляд того незнакомца, в котором мелькнул холодный, хищный интерес, когда мои пальцы легли ему на горло. Его эмоции до сих пор тлеют где-то в груди и не отпускают. Он не был похож на нищего: плащ дорогой и чистый, движения слишком уверенные для бедняка. Не думаю, что он бы сильно огорчился, если бы его кошель пропал. Все в его эмоциях говорило о другом – что ему нужен был не сам кошель, а процесс, азарт, чужой страх, вся эта короткая вспышка интереса на виду у толпы. Он ждал внимания, как если бы сам им питался.

И все же, мальчишка… Почему он так отчаянно не хотел открывать мешок? Хлеб, яблоки, лепестки огневицы… что в этом такого? Наставница рассказывала, что выжимку из этих лепестков добавляют в настои и мази, чтобы снизить жар и облегчить боль. Почему он так испугался, что кто-то их увидит?

Все это крутится в голове, не отпускает. А Рейлин продолжает читать лекцию, в надежде вытравить из нас любую тень непослушания, любую попытку сделать хоть что-то не по правилам.

– Элария Дарр, – голос наставницы становится жестче, – ты не имеешь права выбирать, кому сочувствовать. Хладница существует для порядка. Для спокойствия других, а не для своих порывов.

Она медленно проходит мимо меня, серебристая указка скользит по плите, проверяя, не ослабла ли хватка камня на моих плечах.

– Запомни: ни жалость, ни страх, ни попытки сыграть в милосердие не делают тебя сильной. Они делают тебя опасной для самой себя и для тех, кто тебе доверяет.

Она останавливается рядом, продолжая буравить меня своими фиолетовыми глазами.

– Твое счастье, что Совет уже отправил список хладниц во дворец. Уже завтра ты и шестеро учениц отправитесь во дворец, чтобы предстать перед Его Высочеством принцем Дарианом Эрданом.

Она поворачивается, указка слегка скользит по воздуху, как если бы она мечом рассекала имена.

– Также едут: Далия, Мирель, Виена, Ирей, Арисса и Кора. Всем вам завтра будет выдан хартан, сшитый индивидуально для каждой. Ни одна не имеет права появиться во дворце в чем-то ином. И, думаю, о волосах мне напоминать не стоит.

В этот момент солнце неожиданно появляется в самом окне, прямо за спиной наставницы, вспыхивая пламенем. Луч режет по залу, отражается в полированных плитах, скользит по девочкам и упирается прямо мне в лицо.

Этого мне еще не хватало. Я стараюсь не моргать и не щуриться, чтобы наставница не заметила. Если подам хоть малейший знак, что мне неудобно, она обязательно добавит еще пару часов с этим каменным ожерельем. А у меня и так уже сил нет, ворот рубашки стал влажным – ошейник разорвал кожу, и я с досадой отмечаю, что снова придется отстирывать кровь.

Наставница уже не смотрит на меня, она продолжает указывать серебряной палкой, перечислять имена и повторять: «Вы – лицо Ордонанса. Завтра ваш день…»

Завтра наступит этот странный день, которого все ждут и в то же время боятся. Придется выйти к принцу и стоять прямо перед его взглядом. Ни одна ученица так и не поняла, как вообще будет происходить выбор хладницы. Даже Рейлин избегает объяснений.

– Теперь переходим к репетиции, – наставница делает шаг вперед. – Во время церемонии, когда прозвучит ваше имя, вы должны будете войти в зал и подойти к трону. Идти медленно, спину держать прямой, голову опустить. Остановиться так, чтобы расстояние до Его Высочества было не больше и не меньше пяти шагов. Когда остановитесь, опускаетесь на левое колено, правое вытягиваете вперед под идеальным углом, левая ладонь на колено, правая за спину. Взгляд строго в пол. Вы не имеете права смотреть на принца, пока он не обратится к вам. А теперь повторяем, Элария.

Мое имя падает в тишину, как удар по нерву. Кажется, наставница правда собирается заставить выйти меня прямо сейчас, с этой тяжелой плитой на плечах. На миг застываю, ноги перестают слушаться, но Рейлин уже смотрит прямо в мое лицо, и в этом взгляде нет ничего, кроме жесткого ожидания.

– Сделай шаг так, чтобы никто не усомнился в твоем праве служить при дворе хладницей. Если оступишься, если дрогнет лицо или, не дай Всевышний, рухнешь на пол, я догоню посла, который только что отправился во дворец, и вычеркну твое имя из списка. Да, Элария Дарр, твое происхождение не даст ни капли снисхождения. Вперед.

Девочки не поднимают глаз, ни одна не смотрит прямо, но я чувствую их внимание на себе. Солнце продолжает бить в глаза, узкая полоска света режет по векам и заставляет моргать чаще обычного. Кровь под воротником уже липнет к коже, и этот жгучий дискомфорт вынуждает держать подбородок выше, чем хотелось бы, чтобы не согнуться.

Хочу ли я попасть во дворец? Нет ни малейшего желания. Мысли об этом вызывают только холод. А вот желание сбежать из зала, из Ордонанса, из-под внимательного взгляда наставницы становится острым.

Делаю первый шаг. Потом второй, третий. Краем глаза отмечаю, как Рейлин следит за каждым моим движением. Ее серебряная указка замирает в воздухе, готовая впиться в любую мою ошибку. Вдыхаю глубоко и медленно, чтобы не сбить ритм и не выдать лицом ни малейшего напряжения.

Перед воображаемым троном считаю нужное расстояние. Опускаюсь на левое колено, правую ногу вытягиваю вперед под выверенным углом. Левая ладонь мягко опускается на колено, правая скрывается за спиной. Взгляд направляю в пол, точнее на камень повинности перед собой, потому что из-за нее я не вижу даже собственных ног. Лицо должно оставаться спокойным, каменным, но внутри слышится только быстрый стук крови и злое, упрямое «терпи».

Стою, сосредоточиваясь на собственном дыхании. Запрещаю себе любое лишнее движение. И в эту секунду сильнее всего хочется одного, чтобы все это наконец закончилось.

Комната хладниц в школе Ордонанс простая и безликая: четыре одинаковые кровати, четыре тонких бордовых покрывал, у каждой – тумба и ящик для одежды. У стены тянется высокий шкаф, рядом лежат коробки для обуви. Все ровное, аккуратное, но без тепла.

Единственное, что радует взгляд в этой комнате, – большое окно. Оно выходит прямо на внутренний сад, где посреди ухоженной зелени сверкает огромный мраморный фонтан. Вода струится по белому камню и разбивается о чашу, наполняя пространство мягким, ровным шумом. Этот звук тянется через приоткрытую створку, стирая лишние мысли, и успокаивая лучше любых наставлений.

У каждой из нас есть свой маленький ритуал, своя тихая привычка, за которую держишься, чтобы не раствориться в одинаковых днях.

Кора всегда сидит с книгой в руках. Далия по вечерам рассматривает один и тот же мятый, изрядно потертый лист бумаги. Никому не показывает, что на нем изображено. Держит его так аккуратно, как если бы этот лист был самой важной частью ее жизни. Мирель каждый вечер с особой щепетильностью вычесывает волосы. Стоит перед зеркалом, тщательно собирая локоны в слабую косу и только тогда позволяет себе лечь в кровать. Виена до изнеможения проверяет рубашки и платья. Водит ладонями по ткани, ищет складки и пятна, что-то разглаживает, переспрашивает саму себя, все ли чисто. Не успокаивается, пока каждый шов не будет безупречным.

А я… Я каждый вечер выдвигаю ящик, чтобы проверить на месте ли виель. Она спрятана под сложенной одеждой, как единственная часть жизни, которая не принадлежит Ордонансу. Только я и этот белый, как иней, корпус. Иногда касаюсь его кончиками пальцев, словно прикасаюсь к чему-то, что мне не положено иметь.

Сейчас в комнате тихо, девочки ушли на «ужин». Люди называют так вечерний прием пищи, а для нас – Аль-риен. Пища не нужна эридам, нас поддерживает имфирион – энергия человеческих эмоций. В школу приходят добровольцы, каждый раз разные. В ком-то чувствуется тревога, в ком-то тоска, иногда появляется раздражение или скрытая злость. Попадаются и те, кто действительно хочет ощутить этот особый хлад, ровное спокойствие, которое дает прикосновение эриды. Есть и любопытные, которым просто хочется понять, правда ли мы забираем горе и страх.

Подхожу к узкому зеркалу в конце комнаты и пытаюсь разглядеть, насколько сильно порвалась кожа. Осторожно отгибаю ворот платья, и взгляд сразу цепляется за свежую полоску крови. Кожа вокруг шеи припухла и ноет, напоминая о каждом шаге, который пришлось сделать сегодня.

Я вытираю пальцем пятна на шее, и уже хочу отойти от зеркала, когда в отражении мелькает тень. Сначала кажется, что просто устала и глаза играют со мной, день был слишком длинным. Но тень снова движется, и в окне проступает знакомый силуэт. Широкие плечи, небрежная светлая челка, черная форма усмирителя.

– Сарен, мы же договаривались встретиться после отбоя, в саду, – слова сами вырываются до того, как он успевает поставить ногу на подоконник.

Сарен улыбается, свешиваясь с подоконника задевая щекой листья плюща, что растет на внешней стене здания.

– Позже не смог бы прийти, через час уже выдвигаюсь. На границе в Арвалисе опять что-то вспыхнуло. Говорят, бунт небольшой, но людей много, обозленные, и солдаты к ним примкнули. Наших вызывают на подавление, срочно. Но ты не переживай, твоя просьба останется у меня, я обещал, – говорит он спокойно, почти мягко, хотя в голосе слышится скрытая спешка.

Я наконец оборачиваюсь, опуская руки. Сарен стоит у окна, как чужой штрих на ровном, безмятежном листе, его темное облачение сразу бросается в глаза. В отличие от утонченного и лишенного грубости хартана хладницы, у усмирителей форма имеет тяжелые, металлические накладки на плечах и груди, а запястья закрываются кожаными наручами. Достаточно одного взгляда, чтобы понять, что его работа не о покое, а о силе.

Сарен старше меня на два года, и это видно сразу. В том, как уверенно он стоит, как спокойно смотрит, без суеты, с легкой иронией, но всегда внимательно. Мы познакомились на совместных уроках усмирения: часть практики проходила парами, мальчик и девочка, чтобы учились чувствовать эмоции друг друга, учились работать в связке. Меня выбрали к нему, потому что оба тогда считались «проблемными» – я слишком часто попадала под надзор, он слишком часто спорил с наставниками.

Теперь Сарен уже давно служит усмирителем, а я только заканчиваю обучение. Он привык к приказам, к городским стычкам, к постоянному риску, поэтому так легко согласился помочь мне.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает он и взгляд сразу падает на расстегнутый ворот моего платья. – За что на этот раз, Элария? Признавайся.