Еще один круг на карусели: Путешествие в поисках исцеления и смысла

Коротких путей не бывает

Как известно, такое случается только с другими – с кем угодно, но не с нами. Вот и я всегда так думал. Поэтому, когда это все-таки случилось со мной, я не был к этому готов; поначалу мне показалось, что речь идет о ком-то другом. «Синьор Терцани, у вас рак», – сказал врач, но обращался при этом как бы не ко мне, и я тут же с удивлением понял, что действительно ничего не чувствую – ни потрясения, ни отчаяния. Происходящее словно меня не касалось.

Возможно, это безразличие было просто инстинктивной формой защиты, способом сохранить самообладание. Представьте, оно мне помогло, это безразличие. Всегда полезно посмотреть на себя со стороны. Если как следует потренироваться, этому можно научиться.

Следующая ночь в больнице прошла в размышлениях. Я представил себе, сколько людей до меня услышали здесь подобную новость; их незримое присутствие меня несколько приободрило – теперь было не так одиноко. Происходило это в Болонье. Сюда меня привела цепочка событий, каждое из которых было вроде бы пустяковым, но совокупность их, как это часто случается в жизни, оказалась для меня роковой. Непрекращающаяся диарея – еще с самой Калькутты; несколько обследований в Парижском институте Пастера, поиски причин непонятной анемии, бесконечные анализы. Наконец один прозорливый итальянский врач ввел в меня свой странный инструмент, нечто вроде резиновой змеи с пылающим оком, чтобы она заглянула во все закутки моего тела. Стоило змее очутиться у меня внутри, как врач, специалист с опытом, обнаружил своего старого знакомца.

Я был благодарен врачу за прямоту. Теперь у меня появились веские причины для подведения итогов; самое время определить свои приоритеты и спокойно принять необходимые решения. Мне вот-вот должно было исполниться 59; захотелось, подобно путнику, забравшемуся на горную вершину, оглядеться по сторонам, чтобы с удовлетворением оценить проделанный путь. Какой была моя прежняя жизнь? Да просто чудесной! Приключение за приключением, большая любовь, никаких сожалений, никаких незавершенных дел. Если бы в юности, отправляясь в этот путь, я наметил себе цель, к которой стремятся многие, – посадить дерево, вырастить сына и написать стихотворение, – можно было бы теперь признать, что в общих чертах она мною достигнута. Причем получилось это само собой, без особых усилий, почти играючи.

В ту ночь в больнице, в тишине, нарушаемой лишь шуршанием машин по мокрому асфальту да шагами сестер в коридоре, в сознании возник образ, который не покидает меня до сих пор. Мне представилось, что вся моя жизнь была катанием на карусели: я кружился в свое удовольствие на белой лошадке, и никто (только сейчас я это понял), никто ни разу не потребовал предъявить билет. А ведь его, билета, у меня и не было. Всю жизнь катался задаром. И вот пришел контролер, придется платить… но кто знает – если очень повезет, может, мне удастся сделать на карусели еще один круг.

Новый день начался как обычно. Ничто вокруг не изменилось; мир и знать не знал о бурях, которые бушевали у меня в голове. В Поретта-Терме, где я должен был пересесть на поезд до Праккьи, чтобы оттуда добраться до Орсиньи, я даже вспомнил, что пора забрать из прачечной белье. Дома меня ждала Анджела; я предложил ей прогуляться по лесу. После 40 лет, прожитых вместе, нам с ней легко и говорить, и молчать. Я пообещал ей, что постараюсь выстоять. Признаться, я немного расклеился – в первый и единственный раз с тех пор, как узнал о диагнозе.

Надо было без промедлений решать, что делать дальше. Моим первым инстинктивным желанием, как у раненого зверя, было забиться в нору. Я решил ничего не сообщать никому, кроме детей и тех друзей, которым мое исчезновение могло показаться необъяснимым. Нужно было разобраться со своими мыслями, и я не хотел, чтобы меня отвлекали.

Сперва следовало выбрать, где и, главное, как лечиться. Химиотерапия, облучение, хирургическая операция… Я слышал о разрушительных последствиях такого рода лечения, которое больше не считают, как прежде, единственным выходом. В наши дни, когда принято все подвергать сомнению, когда официально признанное утратило прежний авторитет и любой считает себя вправе судить обо всем и обо всех, стало модным осуждать классическую медицину и нахваливать медицину альтернативную.

У этой самой альтернативной медицины много имен, одно привлекательнее другого: аюрведа, пранотерапия, иглоукалывание, йога, гомеопатия, китайские травы, рэйки. В конце концов, есть же еще и целители – филиппинские и всякие прочие. Всегда найдется человек, готовый пересказать какой-нибудь «случай из жизни». Они все такие красочные, эти истории, – как тут не поверить в чудесное исцеление! Только я и не думал принимать их всерьез.

С другой стороны, многие из этих практик пришли к нам из Азии, где я прожил 30 лет, а некоторые уходят корнями в Индию, где теперь у меня дом. Я и сам в прошлом обращался за помощью к восточным целителям. В Китае доверил своего 11-летнего сына Фолько тамошнему специалисту по иглоукалыванию, и тот избавил его от астмы. А всего год назад я сам отвез моего французского друга Леопольда в Дхарамсалу, к личному врачу Далай-ламы. Тот нащупал у него пульс «в семнадцати точках» и прописал черные пилюли от гепатита, похожие на овечий помет (и, как оказалось, в высшей степени эффективные). Кроме того, я сам неоднократно писал и говорил, что западный человек, устремившись вперед по автостраде науки, слишком быстро забыл о тропах древней мудрости и сейчас, навязывая Азии свой жизненный уклад, рискует погубить огромный пласт знаний, связанный с местными традициями.

И этого мнения я не изменил. Но когда речь зашла о моем собственном выживании, без колебаний решил довериться привычному – науке, западному «рацио». Альтернативная медицина нетороплива; эффект от лечения наступает не сразу, и, чтобы дождаться результата, нужно время, а его у меня в запасе было немного. Но причина была не только в этом. Просто в глубине души я этой самой альтернативной медицине не вполне доверял. А без веры в выздоровление в таком деле не обойтись.

Удача – неплохая штука; мне ее всегда доставалось побольше, чем полагается среднестатистическому человеку. Повезло и на этот раз. Среди моих коллег-журналистов, старых товарищей по работе в Азии, был корреспондент The New York Times, дважды награжденный Пулитцеровской премией. Нас с ним связывали давняя дружба и общий опыт. Его, как и меня, задержали в Китае и тоже выслали из страны; из всех возможных направлений журналистской работы он, как и я, неожиданно для всех выбрал Индию (не самое очевидное решение в плане карьерного роста). И еще одно совпадение: за пару лет до этого с ним случилась та же беда, что со мной теперь, – и он выжил. Я навестил его в Дели и попросил совета.

По словам моего знакомого, его, как он выразился, «ремонтировали» лучшие мастера своего дела. Я поверил ему. Звонок-другой по телефону, затем один факс – и вот спустя несколько дней я уже был в Нью-Йорке. Мое имя стояло 18-м в списке ожидавших нового экспериментального лечения на самом передовом рубеже современной западной медицины. Это заведение называлось Memorial Sloan-Kettering Cancer Center, сокращенно MSKCC, – когда выписываешь чек, рекомендуется использовать именно эту аббревиатуру, дабы не афишировать свое пребывание в Онкологическом центре даже перед собственным банком.

Когда вышла моя книга «Что сказал мне прорицатель» (Un indovino mi disse), многие расспрашивали о моих писательских планах. Я всегда отвечал, что книги как дети – мол, книгу сперва надо выносить, как женщина вынашивает дитя. И вообще, после долгих лет, проведенных на Востоке, самое время открыть для себя самый крайний Запад – то есть Соединенные Штаты. Неплохой предлог, чтобы получить передышку. Было объявлено, что я улетел в Америку, чтобы «зачать и выносить» новую книгу; обо мне на время забыли.

Мне повезло снять квартиру возле самого Центрального парка. Я слегка оживил серые стены разноцветными индонезийскими тканями, водрузил на подоконник бронзовую китайскую статуэтку Будды. Эти несколько квадратных метров стали на пару месяцев моим убежищем.

Никто, кроме Анджелы и сотрудников Центра, не знал, где я. Телефон не звонил, никто не стучался в дверь. Единственным окном в мир, которое я оставил открытым, была электронная почта – эти послания в бутылке, которые время от времени выносило волной на кибернетический берег моего компьютера, где бы я в тот миг ни находился. На мой взгляд, это лучший способ общения, деликатный и неназойливый, если не использовать его по пустякам, не сбиваться второпях на неряшливую скороговорку и оставлять себе на память распечатки хороших писем, чтобы всегда иметь удовольствие их перечитать.

Ситуация была идеальной. Именно об этом я и мечтал: целыми днями принадлежать самому себе, никаких срочных дел, никаких обязательств. Истинное блаженство – отпустить сознание на волю, не одергивать себя постоянно, не твердить себе, что пора бы заняться делом. После непрестанного грохота я наконец наслаждался тишиной. Годами я только и думал, что о войнах, революциях, наводнениях, землетрясениях, социальных катаклизмах в Азии. Я был страстным наблюдателем; меня завораживали человеческие жизни – жизни, подвергаемые опасности, жизни разрушенные или, еще чаще, сознательно прожигаемые – словом, чужие жизни. Теперь же я наблюдал за единственной жизнью, имеющей ко мне непосредственное отношение. За своей собственной.

А понаблюдать было за чем. После новых обследований, после всех этих дежурных реплик – «вот смотрите, тут у вас небольшое подозрительное пятно», «нужно пройти еще одно обследование», «приходите через неделю», «сожалею, но мне придется сообщить вам плохую новость…» – выяснилось, что у меня не одна опухоль, а целых три, причем каждая со специфическими свойствами и требующая своего, особого вида лечения. Я выбрал химиотерапию, операцию и облучение, ни секунды не раздумывая, правильно ли поступаю. Более того, с каждым днем во мне росла уверенность в том, что все идет как надо и выбранный мною вариант – наилучший.

Никогда еще я так остро не ощущал свою материальность, никогда мне не приходилось так пристально следить за собственным телом, учиться держать его в узде, быть ему хозяином, не позволять ему взять надо мной верх, ка́к бы оно, тело, ни изводило меня болью, судорогами, приступами тошноты.

Я осознал, насколько в годы работы в еженедельнике мои биоритмы и настроение, вплоть до приступов хандры, определялись сроками сдачи материала. Суббота и воскресенье – дни блаженства: пусть себе рушится мир – номер уже ушел в печать, добавить нечего. Вялый, апатичный понедельник (следующий выпуск только планируется, спешить некуда); за ним – вторник и среда (пора браться за работу: обдумывать новый сюжет, набрасывать черновики); лихорадочный четверг – день сдачи статьи; осторожный выдох облегчения в пятницу. А там снова все по кругу, неделя за неделей: репортажи – то с фронта, то из какой-нибудь столицы, где произошел очередной государственный переворот; путевые заметки о стране, душу которой я пытался понять; история, позвавшая в дорогу. А теперь мои понедельники ничем не отличались от пятниц – ни взлетов, ни падений, дни текли за днями, похожие друг на друга, как капли воды, восхитительно одинаковые. И никто, никто больше ничего от меня не хотел.

У каждого времени года свои плоды, и мое журналистское «время года» свои уже принесло. Привычные ситуации, знакомые проблемы. Хуже всего было то, что я повторялся. Нынешние мои статьи были, по сути, отголоском написанного мною лет за 20 до этого. Кроме того, факты, те факты, за которыми я когда-то гонялся со страстью ищейки, уже не будоражили меня, как прежде. С годами я начал понимать, что за ними кроется нечто принадлежащее иному уровню реальности, – ухватить это «нечто» мне было не под силу. Кроме того, журналистика, особенно нынешняя, совершенно не интересуется подобными вещами. Продолжая заниматься своим ремеслом, я в лучшем случае смог бы бесконечно повторять самого себя. Болезнь предоставила мне отличную возможность перестать повторяться.

И это еще не все. Постепенно я понял, что рак стал для меня убежищем, чем-то вроде щита, за которым я укрылся от натиска внешнего мира, от банальности повседневной жизни, общественных обязательств, необходимости поддерживать беседу. Болезнь освободила от долга и вины. Наконец-то я был свободен, полностью свободен. Наверное, это прозвучит странно, но я был счастлив.

«Неужели, чтобы научиться радоваться жизни, нужно непременно заболеть такой болезнью?» – написал мне давний английский друг. Услышав о моем исчезновении, он тут же отправил мне электронное письмо, чтобы узнать, в чем дело, и мне пришлось поделиться с ним своей, назовем это так, «сенсационной новостью». «Да» – ответил я на его вопрос. Возможно, сейчас я переживаю хоть и не самый лучший, но, без сомнения, самый захватывающий период моего существования. По природе своей я странник. Вот и теперь рассматривал болезнь как очередное путешествие, в которое отправился не по своей воле, для которого не мог запастись географическими картами и к которому был совсем не готов. Но из всех моих странствий оно оказалось самым значительным, самым ярким и насыщенным, ведь все происходящее напрямую касалось меня. Ты здоров, и это отлично – насладись этим как следует, написал я своему английскому другу. Но если захочется приобрести любопытный опыт, попробуй всего один день вести себя так, будто у тебя рак, вообрази, что ты и вправду болен, и увидишь, как все вокруг предстанет в совершенно другом (возможно, истинном) свете.

В старину в Китае во многих домах было принято хранить приготовленные заранее гробы, чтобы не забывать о том, что все мы смертны; кое-кто даже ложился в такой гроб, когда нужно было принять какое-нибудь важное решение. Лежа в гробу, легче осознать, насколько все в мире тленно. Так почему бы не представить на мгновение, что ты болен и дни твои сочтены, – а они ведь и вправду сочтены, причем у каждого из нас! – чтобы осознать ценность каждого дня?

Индийцам об этой ценности напоминает притча о человеке, который, убегая от тигра, срывается в пропасть. Несчастный успевает ухватиться за ветку, но и та вот-вот обломится. Спасенья нет: сверху – тигр, внизу – бездна. И тут, на расстоянии протянутой руки, на приютившемся среди камней кустике земляники человек видит чудесную ягодку – алую, свежую. Он отправляет ее в рот… и понимает, что еще ни одна ягода за всю его жизнь не казалось ему такой сладкой, как эта, последняя.

Если мне и впрямь выпала участь этого бедняги, следует признать: ягода этих дней, недель и месяцев уединения и покоя оказалась восхитительно сладкой. Но я не смирился и вовсе не собирался падать в пропасть. Более того, я упорно искал выход. Я хотел помочь себе – но как? Могу ли я – с помощью своего сознания или как-нибудь еще – сделать так, чтобы ветка, за которую я уцепился, не обломилась под моим весом? А что, если я сам причина того, что подобное случилось с моим телом? Как мне тогда это исправить? У врачей, которым я задавал эти вопросы между обследованиями, ответов не было. Некоторые, правда, понимали, что их, эти ответы, стоит поискать, но дальше понимания дело не шло.

Как и журналисты, мои врачи основывались лишь на фактах, а то неуловимое, что за этими фактами могло таиться, их не интересовало. Я был телом – больным телом, которое следовало вылечить. Но ведь я еще и сознание, а может быть, еще и дух; я – целый ворох историй, опыта, чувств, мыслей, с которыми моя болезнь, возможно, очень даже связана! Казалось, никто здесь не желал или не мог принять это во внимание. В таком же ключе шло и лечение. Атаке подвергался рак как таковой, рак, подробно описанный в учебниках, полных статистических данных о выживаемости и рецидивах; некий абстрактный рак. Но не мой.

В рамках научного, рационального подхода, который я избрал, моя болезнь рассматривалась как поломка в автомобиле. Я доверил себя врачам, как поломанную машину доверяют автомеханику. Автомобилю все равно, что с ним будет – починят или отправят под пресс. Но я-то был живым человеком. Я осознавал, что́ со мной происходит, и отчаянно хотел, чтобы меня «отремонтировали» и поставили на ноги.

И вот этому самому живому человеку многоопытные лекари-«автомеханики» не задавали практически никаких вопросов. Им вполне хватало и того, что мое тело доставлялось к ним в назначенное время, чтобы они могли подвергнуть его очередной процедуре.

Известно ли нам, что именно заставляет клетку обезуметь? Что вынуждает ее бросить свои обычные дела и превратиться в такую серьезную угрозу для жизни человека? С этим вопросом я пришел к молодому руководителю отдела исследований Онкологического центра. Я читал, что он не только нашел ответ на этот вопрос, но и стоит на пороге важного открытия. У него в руках якобы был ключ к коду, управляющему механизмом: щелчок переключателя – и здоровая клетка становится больной, и наоборот.

– Мы на правильном пути, но дойти до цели – задача посложнее, чем отправить человека на Луну, – сказал он мне.

То, что мне удалось понять, звучало впечатляюще; вдобавок так совпало, что этот молодой человек специализировался именно на моей разновидности болезни. И все-таки чем больше я его слушал, тем больше убеждался, что работа исследователя таинства жизни завела его совершенно в противоположную от меня – «человека-как-целого» – сторону. Впрочем, и от «меня-тела» он тоже был очень и очень далек. Неустанно двигаясь от частного к частному, от малого к еще более малому, он сумел проникнуть внутрь одного из миллионов кодов, содержащихся в ДНК миллиардов клеток тела. Но где же здесь место для меня? Возможно, есть и моя вина в том, что переключатель сработал не так?

– Нет, вы абсолютно ни в чем не виноваты. Все изначально содержалось в вашем коде, и вскоре мы сможем перезапустить механизм, который дал сбой, – сказал он.

Утешительные слова, что и говорить. Но у меня возникло впечатление, что он и его коллеги обольщаются. Как только они отыщут ключ от этой двери, окажется, что за ней таится следующая, потом еще, и еще, и еще, и для каждой нужен особый ключ, поскольку то, что мои дорогие ученые пытались найти, было на самом деле ключом ключей, комбинацией комбинаций. Речь шла о «коде Бога». Так как же они могли всерьез рассчитывать, что им удастся раскрыть эту тайну?

Нет, я никогда не терял веры в своих врачей. Просто чем ближе их узнавал, тем острее ощущал, что они как скрипка, у которой не хватает струны, и что они сами увязли в своем сугубо механистическом понимании проблемы и ее возможного решения. Некоторые из них видели мою растерянность; отдельные мои замечания их забавляли. К примеру, такое: «Почему бы не отказаться от милитаристского лексикона, которым все тут пользуются? Возможно, это помогло бы, – говорил я. – Сами посудите: рак у вас – это непременно враг, с которым нужно сражаться; терапия – оружие; каждая фаза лечения – битва». Болезнь постоянно рассматривается как нечто чуждое, проникшее в наше тело, чтобы натворить там бед; следовательно, ее следует разрушить, изничтожить, изгнать. Уже после первых нескольких недель сосуществования с болезнью подобный подход перестал меня удовлетворять и начал вызывать отторжение.

Со временем я свыкся с этим незваным пришельцем; начало казаться, что он стал частью меня – как рука, нога или голова (на которой к тому времени не осталось из-за химиотерапии ни волоска). Мне уже хотелось не атаковать свой рак в разных его воплощениях, а принять его, заключить с ним мир. По крайней мере я понял, что теперь, как ни крути, он уже никуда не денется. Мой рак, пусть в дремлющем состоянии, останется жить у меня внутри, и оставшийся отрезок пути мы с ним пройдем вместе.

«Поднявшись утром с постели, первым делом улыбнитесь своему сердцу, своему желудку, своим легким, своей печени. От них очень многое зависит», – говорил Тхить Нят Хань, знаменитый вьетнамский монах-буддист; как-то раз он приехал в Дели, чтобы рассказать о медитации. Тогда я еще не знал, как мне пригодится этот совет. Теперь я каждый день улыбался и незваному гостю внутри себя.

Чем дольше я оставался на стороне науки и разума, тем больший интерес вызывали у меня такие вещи, как магия или безумные «альтернативные» методы, – иными словами, все то, что я поначалу отверг. Не то чтобы я полагал, что выбрал не ту дорогу (напротив, я бы посоветовал каждому оказавшемуся в моем положении первым делом довериться именно науке). Просто чувствовал, что, хотя эта дорога и лучшая из всех, ее возможности небеспредельны и на других направлениях можно отыскать что-нибудь еще – не столько альтернативу, сколько дополнение.

Поэтому, как только нью-йоркские врачи-«ремонтники» сказали, что их работа на этом этапе завершена и они не хотят меня видеть в ближайшие три месяца (подумать только, целых три месяца – тогда этот срок казался мне вечностью), я отправился на поиски иных путей. После всех нокаутов, которые получил мой организм, нужно было дать ему немного отдохнуть. Следовало вывести из него все яды, которыми его пичкали, пытаясь вылечить. А главное, надо было привести в порядок мое сознание, которое уже успело свыкнуться с одиночеством. Мне хотелось, чтобы оно, мое сознание, вновь обрело гармонию с миром. Путешествие было для меня самым естественным способом достижения этой цели, и я собрался в дорогу, желая познакомиться с другими видами целительства, испробовать все лечебные средства и своими глазами увидеть все чудеса – одним словом, не упустить ничего, что могло бы мне пригодиться.