По ту сторону трассы

Глава

Глава 1

Судовой журнал.

Это я — Люба Новоселова. Репортаж ведется прямиком из нашего Форда. Я сижу на заднем сидении в россыпи конфет и упаковок от чипс. За рулем Костик, а рядом с ним Мари. Сейчас она красит ногти на ногах красным лаком, и ворчит на Костю, чтобы тот вел машину аккуратнее, так как от тряски педикюр размазывается, и это выглядит ужасно.

— Как будто я танцевала три часа в обуви на два размера меньше, — говорит она, — Поэтому объезжай ямы как-то более аккуратно.

И сейчас мы едем в Рысьегорск, по очень важному делу. Я не очень хочу понимать, по какому. Когда я спрашивала, Мари говорила, что это не моего ума дело. А еще она утверждала, что я склонна к ожирению для своих семнадцати лет:

— И ты никогда в жизни не станешь красивой, если будешь жрать чипсы. Там тысячи калорий, и ты почти не шевелишься.

Еще она говорит:

— И пожалуйста. Если я даю тебе деньги на одежду, то соизволь покупать что-то не такое кричащее. Этот розовый свитер оскорбляет мой взор.

Сама Мари выглядит как девушка Джеймса Бонда. Точнее не выглядит, а ведет себя так, будто у нее есть пистолет в сумочке, и пилюля цианистого калия в медальоне. Но я точно знаю, что цианида у нее нет, так как она давно бы его использовала ради любопытства. Небольшой револьвер на предохранителе прячется в бардачке под кипами карт, компакт дисков, и прокладок. Сейчас ее черные волосы скрывают худое и вечно недовольное лицо, так как она склонила голову над своей ногой. Несколько прядей за ухом. За ухом, в котором продеты колечки.

Ее Джеймс Бонд кашляет. Прямо сейчас в прямом эфире он открывает окно, и выплёвывает комок мокроты. Закуривает. Левая рука крепко держит руль. Правая поставляет Костику порцию никотина. Пепел он стряхивает в банку из под колы, которую я осушила еще два города назад. Кстати, Константин со мной мало общается. Настолько мало, что в моих мыслях он просто короткие темные волосы, белая майка, и грязные джинсы. Костик с руками в масле. Костик, что-то уминающий на заправке, облокотившись о машину. Костик, который ходит так, будто у него все по жизни схвачено.

Костик, который лежит в номере отеля на ковре, и бьется затылком об истертый ковер... Костик, который запирается в ванной и кричит...

— Сколько еще ехать? — спрашивает Мари, взявшись за вторую ногу. Она начинает наносить лак сначала на большой палец.

— Километров шестьсот. Может уже больше. — отвечает Костик.

— Капец. — вздыхает девушка Бонда.

Я приспускаю окно со своей стороны, чтобы выветрить из салона сигаретный дым и вонь от лака для ногтей. Мне уже надоело смотреть по сторонам. Вся дорога состоит из голого апрельского леса. Трава у дороги прошлогодняя и серая, вся покрытая пылью.

Это я — Люба Новоселова. На заднем сидении в россыпи фантиков от каких-то жутко дорогих конфет. Под ногами грохочут пустые банки из под газировки. Мне семнадцать лет, и у меня яркие рыжие волосы, убранные на висках розовыми заколками. Мой рюкзак таит в себе очень много тайн. Он очень тяжелый. Я достаю оттуда журнал, украденный на ресепшен отеля. Я открываю его посередине, чтобы посмотреть на моделей. Ищу пробники новомодних ароматов. Знаете, это те страницы, которые источают запах тех или иных духов, если их потереть. У Мари есть флакон Chanel №5, но она не разрешает мне ими пользоваться. Зато она тайком пользуется моими дешевыми духами. Когда от нее начинает пахнуть фруктами и ванилью, я сразу понимаю, что она рыскала в моем рюкзачке.

Прошлой осенью Мари исполнилось двадцать пять лет. Костику в этом году будет тридцать. Это я к тому, чтобы обозначить временные рамки, разделяющие нас.

Репортаж заканчивается на том, что Костик нечаянно сбивает лису, появившуюся непонятно откуда. От резкого тормоза машину ведет в бок, но мы чудом не оказываемся в кювете. Мари выходит босиком из машины, чтобы посмотреть на то, что осталось от лисы. Когда я открываю дверь, Мари говорит:

— Если хочешь до вечера делать вид, что не плачешь, то тебе стоит посмотреть.

И я закрываю дверь.

***

Преодолев к ночи лишь половину пути, мы снимаем номер в гостинице очередного городка, чье название даже не читали, когда въезжали в пригород. Из багажника забираем вещи, и заселяемся в семейный номер с одной двухспальной кроватью, и одной односпальной. Я первой занимаю душ, и переодеваюсь в джинсы и футболку. Ложусь на кровать, кутаюсь в плед, и закрываю глаза. В голове что-то плывет. Такое бывает, когда ты долго пялишься на дорогу. Интересно, как это сносит Костик?

— Я надеюсь, денег до Рысьегорска хватит, — говорит Мари.

— Денег хватит на два Рысьегорска, — отвечает Костик.

Я слышу их голоса, но сама смотрю на черноту за закрытыми глазами. Кажется, что мы в пути целую вечность, но на деле — две недели с того момента, как Мари меня похитила. Мне хотелось задержаться хотя бы в одном месте дольше, чем на сутки. Каждый день что-то менялось, и мне это уже надоело.

Костик говорил, что Мари похожа на Покахонтас. И эта Покахонтас с каре расставляет свои туалетные принадлежности на всех поверхностях, которые ей только доступны. Обживается, чтобы утром в спешке все это побросать в дорожную сумку, и уехать.

И когда он уходит, чтобы раздобыть еды, Мари говорит, что хочет, чтобы с ней случилось несчастье. Не болезнь, не авария, не утрата близких, а что-то действительно страшное и трагичное. То, от чего у нее поменялось бы отношение к жизни, так как сама что-то изменить она уже не в состоянии.

— Понимаешь, — говорит она, нанося темно-красную Vivienne Sabo на губы, — Я жду, когда судьба сама толкнет меня на великие свершения в жизни.

Я смотрю, как она помадой водит по губам, а потом промакивает излишки бумажной салфеткой. Я смотрю на ее лицо через зеркало на столе нашего номера, за которым Мари приводит себя в порядок. Она говорит, что было бы славно, если бы ее похитили в сексуальное рабство, в котором ее избитую и привязанную к батарее продавали каким нибудь преступникам.

Нанося голубые тени на верхнее веко, она восклицает:

— В этой истории вообще нет никакого смысла. Я просто живу. Пытаюсь быть счастливой, по возможности. — она роется в косметичке в поисках карандаша для бровей, и продолжает, — Я точно знаю чего не хочу. Но я не знаю, что мне действительно нравится.

В этом номере в восемнадцать квадратных метров моя кровать стоит у стены на против окна. У окна же и стоит стол, за которым моя сестра филосовствует сама с собой, нежели чем со мной. Я от скуки копаюсь в телефоне, укутанная в плед. Мари сидит ко мне спиной, но я вижу ее лицо в отражении зеркала. Ее с Костиком кровать стоит у другой стены рядом с мини-холодильником, на котором она расположила свою богатую коллекцию духов, лаков для волос, и всего того, что ее делает красивой. В банке из под бальзама для волос она хранит свои драгоценности. Зарядка, крем для рук, пачка тонких сигарет Vogue, пустая банка из под Red Bull. Она говорит:

— Нам нужно купить новую косметику. Мне эта уже надоела.

Я говорю, что очень хочу погулять по центру Рысьегорска, и что мне тоже нужен консилер и контурный карандаш для губ.

— А о чем мечтаешь ты в данный момент? — она смотрит на меня через зеркало.

Моя мечта: уменьшиться до капли спермы, чтобы меня перезачали, но с лишней хромосомой. Или чтобы меня сбил автобус, после чего я стала бы имбицилкой.

— Тупой, или сумасшедшей? — уточняет она.

— Тупой. — отвечаю я.

Мари распускает хвостик на затылке, и исчезает в ванной с плойкой для волос. Я выбираюсь из объятий пледа, сажусь на нагретый задницей Мари табурет, и решаю, кем я сегодня хочу быть. В любом случае, личина за слоем косметики будет неизменной, но это не для глаз любого прохожего. Я решила, что тоже хочу стать красивой. Хотя бы на сегодня. Мы собираемся немного прогуляться по ночным улицам, и поискать круглосуточные магазины.

Нанося слой тонального крема, я слушаю разглагольствования Мари из ванной:

— Если не можешь что-то исправить в своей жизни, то значит это надо романтизировать. Чтобы страдания были хотя бы красивыми. Но мне кажется, что ты прекрасно с этим справляешься.

— Ты думаешь? — спрашиваю я, и неумело подвожу глаза карандашом. Я не особо желаю знать ответ Мари.

— Да. Я видела твои фотографии и стихи. Я бы заплатила за них. Они слишком хороши.

— Ты серьезно так считаешь?

— Серьезно. Но больше похвалы от меня не жди. Ты итак исчерпала лимит на сегодня. Проклятье.

— Что там?

Мари выходит из ванной с плойкой, и говорит, что розетка неисправна.

***

Мы втроем слоняемся по городку и курим одну за одной. Мы не сворачиваем с главных улиц, и ищем круглосуточный магазин. Сдаемся, и спрашиваем редких прохожих. Оказывается, здесь даже отродясь не было ночных ларьков.

— Можно вернуться к машине, и съездить на заправку. Они всегда работают. — предлагает Костик.

— Ты можешь съездить с мелкой. Я устала, и хочу побыть одной, — отвечает Мари.

— Как хочешь. Но я не буду покупать твоей сестре чипсы.

— Что это значит? — возмущаюсь я, — Я подыхаю с голода.

— Ты итак все задние сидения засрала едой. Пожалей машину, — говорит мне Костик.

— Она на свои купит, — говорит Мари. И обращается ко мне, — Мне возьми энергетик и какую-нибудь шоколадку.

— Блять. После вас машине даже химчистка не поможет. Белый салон, и он уже загажен жирными пятнами, соком, и губной помадой. Мы не можем сейчас позволить себе купить другую. А с такими пятнами эту продать будет сложнее.

— Когда ты научишь меня водить? — спрашиваю я, и вспоминаю, как в первый день путешествия заметила в белом салоне нашего Форда какого-то там года следы от губной помады. Они были похожими на ранки, и Мари говорила, что нечаянно оставляла следы от губ, когда Костик трахал ее. Прямо в машине.

— Через год, — говорит он, — Надеюсь, я не доживу до твоего совершеннолетия.

Мы возвращаемся в отель. Мари притворяется спящей, а Костик со мной едет на заправку. Я сижу на переднем сидении, и пытаюсь настроить радио на местную волну. Костик угрюмо косится на меня. Он потирает свой заросший подбородок, и спрашивает:

— Зачем тебе водить машину?

— Чтобы сменять тебя и сестру. Я хочу быть полезной.

— Ты итак неплохо помогаешь.

Я нажимаю кнопки на магнитоле. Кручу колесико громкости. Хоть сейчас ночь, но я надеюсь, что радиоведущий объявит о пропавшей девушке с комплексами неполноценности, и аутизмом. В каком бы городе я ни была, я покупала местные газеты, и читала все новости. Я была в курсе всего, что творилось в радиусе трех областей от меня. Сейчас у меня статус пропавшей без вести, просто сбежавшей. Я очень не хотела возвращаться домой.

Я говорю:

— А что будет, если меня кто-то узнает на улице? Что тогда делать?

— Спросила бы ты что-то полегче, – выдыхает Костик. — Всем заправляет Мари. У нее и спроси.

— Она не будет ничего делать, пока ее петух жареный в жопу не клюнет, — отвечаю я, закурив сигарету.

— А от меня ты что хочешь?

Я говорю, что ничего. Я знаю, что Костик не рад моей компании. И подозреваю, что для него и сестры я обуза.

Мы молча закупаемся в минимаркете у заправки, и возвращаемся в отель. Мари крепко спит, а мне что-то не хочется.

***

Я не помню своих родителей. Когда они погибли, мне было всего лишь пять лет. Тогда же и пропала моя старшая сестра. Ее я помню совсем немного, отрывочно. Вот Мари машет руками, кричит на бабушку, а потом хватается за лицо, получив оплеуху. Мари ходит туда сюда по нашей комнате, будто пойманный дикий зверь. Мари ночью склоняется надо мной, целует в лоб, и говорит "Прощай". После этого я не видела ее 11 лет. Но бабка о ней говорила. Ее проклинала и ненавидела.

Я знаю, что мои родители погибли на раскопках мужского монастыря, когда бытовку, в которой они спали, кто-то поджег. Бабка говорила, что это очень ужасно – быть сгоревшим заживо. А потом она говорила, что ее покойная дочь, то есть моя мать — всегда была несносной, и лезла туда, куда не следовало. И потому бог наказал ее.

Мне нельзя было говорить, но я хотела спросить, а за что бог наказал меня?

Я лежу в номере отеля, и вспоминаю...

Еще с самого начала мне казалось, что все тогда пошло не так. Бабка изо всех сил хотела казаться доброй женщиной. Но она часто выпивала и курила, но если быть до конца откровенной, то я помню, что она била меня за каждый проступок с того момента, когда органы опеки вручили меня ей на попечение. Бывало, она повышала голос до истеричного вопля, но потом говорила, что таким образом пытается вбить мне в голову простые истины.

– Твоя старшая сестра всячески отрекалась от бога, и посмотри, что с ней стало. — говорила бабуля, обычно после нескольких рюмок, – Ты тоже хочешь быть пропащей шлюхой? А вспомни, сколько она принесла в наш дом бед, когда сбежала.

Я не помнила никаких бед, но бабка рассказывала, что ее донимали органы опеки и милиция. Ее даже подозревали в убийстве своей старшей внучки, что было для бабы Гали настоящим ударом.

И, лежа в постели, я пытаюсь не вспоминать о том, как моя бабка стояла над тазиком с водой, наизусть читала псалмы, и полоскала свое "греховное женское вместилище", как она называла свою вагину. Потому и не удивительно, что мы бежали.

Я лежу в своей кровати, раскинув руки и ноги. Слушаю храп своих спутников, и вспоминаю, как толкнула бабку после того, как она пыталась схватить меня за волосы. Она упала на пол, и заорала. Не помню, но кажется, что в слезах я обозвала ее престарелой шлюхой, после чего быстро побросала вещи в сумку, отыскала заначку, и убежала на остановку.

***

Это я — сестра Мари. Мой репортаж — это мой дневник. Судовой журнал нашего корабля в виде какого-то там года выпуска Форда. Наш капитан Мари. А Костик говорит, что любит ее за то, что она очень красивая и сильная. А еще умная. Он говорит, что все эти качества вместе дают взрывной эффект.

– А еще она сосет так, что просто хочется умереть, – говорит он.

Я спрашиваю Мари, за что она любит Костика. Она брезгливо кривит губы:

– Кто сказал, что я люблю его?

Она поднимает бровь:

– Ну вообще, у него не плохой член. То есть не прям большой. Скорее он как та самая обувь, которая стоит дешево, но смотрится как дорогая, и при этом еще удобная. Помнишь те мои туфли на небольшом каблуке? Так вот, они как член Костика.

– И все? – спрашиваю я.

– А что ты еще хотела? Что мы друг друга любим как те самые идиоты с рекламы и тех мыльных опер, на которые ты дрочила после полива огородов? У нас партнерство, общее дело, которое куда крепче уз брака.

– Тогда почему вы ревнуете друг друга?

– А кому нужны венерические заболевания? Ты задаешь совершенно инфантильные вопросы. Я просила тебя задавать только интересные, на которые мне будет не стыдно отвечать.

Мы едем в Рысьегорск. И чтобы было не скучно, я завела игру "Правда или действие". Мои попутчики пока выбирают правду, и все их ответы я записываю в свою тетрадь. Конспектирую жизнь, веду судовой журнал. Репортаж с места событий.

– Правда или действие, мелкая? – спрашивает Мари.

– Правда, – говорю я. – Потому что я знаю, какое действие ты запросишь.

– Неужели?

– Да. Задавай свой вопрос.

Мари поворачивается ко мне, и с дьявольской ухмылкой вопрошает, испытывала ли я сексуальное влечение к кому-нибудь.

– Испытывала.

– К кому же? – спрашивает Костик.

– А это уже другой вопрос, — престыжено говорю я.

– В правилах игры такого нет. Перестань мухлевать, и расскажи, на кого ты зарилась, – говорит Мари.

Я переношусь в свой поселок. В школу, а точнее в спортзал. Это была зима, и директор послала меня позвать физрука на учительское собрание. Совсем ни о чем не подозревая, я пошла туда. В небольшую комнатку, где хранились мячи, гантели, маты, и лыжи. Даже сейчас помню, что там всегда пахло потом. Я не могла там находиться долго, и предпочитала заходить в то помещение задержав дыхание.

И в тот раз, я видимо зашла слишком тихо, так как наш учитель физкультуры самозабвенно мастурбировал, облокотившись о стол. Его штаны были спущены до лодыжек, и прежде чем увидеть член, я обратила внимание на мускулистые волосатые ноги. И уже потом на красный отросток, который он дергал туда сюда.

– Боже, – смеется Мари, – Он спалил тебя?

– Да. Он выругался, и быстро спрятался за столом. Я сказала, что его зовет директор, и он сказал мне уходить.

– А сколько ему было лет? – закуривает Мари, – А большой был член? Ты видела его яица? А живот тоже был волосатый?

– Шлюха, – бросает Костик, и тут-же получает кулачком в плечо, – Ай, блин, я вообще-то за рулем.

– Я больше не шлюха, – обращается к нему Мари, а у меня спрашивает, – Ты дрочила на него?

Я говорю, что никогда этого не делала. Мари же мне не верит, и я заливаюсь краской. Тогда, придя домой, я легла в кровать и представила, как физрук терется своим причинным местом о мое лицо. Но я не дрочила. Я боялась, что так нечаянно лишусь девственности, и не попаду в царствие божье, о чем мечтала и грезила баба Галя. А Мари говорит, что если бы я выбрала действие, то мне просто напросто пришлось бы выкинуть свой розовый свитер. Я же думала, что она попросит меня молчать до самого Рысьегорска.

– Правда или действие, Константин? – спрашивает Мари.

– Правда.

– Много лет назад, еще до нашей встречи, когда ты делал ужасные вещи...

Я записываю все в тетрадь.

– Когда ты напоил девушку, а потом насиловал ее в машине, попутно причиняя ей боль... Ты когда-нибудь жалел об этом?

Я смотрю на Костика через зеркало заднего вида, и наблюдаю за его реакцией. Густые брови нахмурены. Карие глаза напряжены.

– То есть, ты просто пользовался ее беспомощным положением, при этом не чувствуя даже вины? – спрашивает Мари.

– Блять, Мари. Ну еп твою мать.

– Отвечай.

– Конечно же нет. Я чувствовал, – выдыхает Костик.

– Ты лжешь. Если бы это было так, то ты бы не напрягался. Еще раз повторяю вопрос: ты любил ту, которая чуть не сдохла прямо под тобой?

– Да. Только это было не так, как ты себе представляешь. Я не хотел того, что тогда произошло. Я же тебе говорил, что это было какое-то наваждение, когда я увидел те сраные бусы. Я запихал ей в рот эти бусы, чтобы она не кричала.

– Что ты сделал с ней потом? – спрашивает Мари.

– Увез, – проглотил ком в горле Костик.

– И как тебя тогда все звали?

– Меня звали Шерханом, – совсем поникает Костик, а потом говорит, – Я сейчас остановлю машину, и рулить будешь ты.

Мари включает диск группы Sade, и больше не задает никаких вопросов. Костик мрачнеет на глазах, видимо снова окунувшись в воспоминания о не лёгком прошлом. Я не знала, правда ли это, но Мари мне по секрету сообщила, что именно так она с ним и познакомилась. Как я понимаю, это случилось в том-же придорожном комплексе, в котором две недели назад нашлась я. Еще я знаю, что Костик красивый. То есть, Мари можно понять, почему она его ревнует и прощает. Я сама не раз видела, как на него смотрели женщины. Честно скажу, что я сопоставляла физрука с Костиком, но все таки физрук на фоне него кажется слабым, каким-то водянистым, и не имеющим в себе того рока, который так любила в Костике Мари.

В своей тетради я пишу: "Я так его ненавижу, что мне хочется, чтобы он разбился на своем сраном форде". Я пишу: "Он всегда смотрит на меня так, будто сам мечтает о моей смерти".

Я могу спокойно описывать такие вещи, потому-что пишу справа налево, то есть зеркально. Не думаю, что кто-то из моих попутчиков догадается воспользоваться зеркалом, чтобы разобрать мои шифры.

Мари открывает козырек с зеркальцем, и красит губы темно-красной помадой. Я смотрю на ее рот, а потом в окно. А там все так-же: лес, столбики километража, редкие машины, которые мы обгоняем. Солнца сегодня нет, иначе бы я не затевала игры. Было невыносимо тоскливо на сердце.

Пролистываю тетрадь до середины, и ищу тот день, когда у Костика случился нервный срыв. Он просто закрылся в ванной, и стал кричать о том, что больше так не может жить. Что ему надоело кататься из города в город, и постоянно быть на стрессе от того, что они делали. Мари в это время перебирала свои вещи. Сортировала по степени загрязнения. Какие-то тряпки она вообще выкидывала, так как они были безнадежно испорчены.

Я перелистываю страницы к тому моменту, где посреди ночи мне стало так страшно, что я начала плакать. А плакала я из-за подозрений Мари в том, что она мне лгала. Она могла с легкостью придумать всю историю, воспользовавшись воспоминаниями из моего рассказа о своей жизни. Я решила, что Мари выдавала себя за мою старшую сестру лишь для того, чтобы втереться в доверие, и без проблем меня выкрасть. Зачем? Я могла лишь догадываться, но я слышала о киднеппинге, о торговле детьми и подростками, о черной трансплантологии. Вообще была куча вариантов, как могла бы использовать меня Мари в своих целях.

И в ту ночь я встала с кровати, чтобы найти бусы сестры. Мне нужно было увидеть их, чтобы успокоиться. Ведь перед смертью родители подарили их нам. Я рылась в ее сумочке, и нашла только жвачки и презервативы. Мне тогда казалось, что если я прикоснусь к алым красным бусинам, я успокоюсь.

– Какого хрена ты роешься в моих вещах? — услышала я тогда голос Мари и обомлела. Сумочка выпала из моих рук, и я сказала, задыхаясь:

– Я хотела увидеть наши бусы.

– Серьезно? "Наши?" – она аккуратно перелезла через Шерхана, и на цыпочках подошла ко мне. Через окно пробивал свет уличного фонаря, но я все равно не видела лица Мари. Лишь очертания ее худого тела, в черно-синих оттенках. Впалый живот с блестящим украшением на пупке, ее груди – тоже проколотые. И нитка красных стеклянных бус, которые у нее – как крестик у православного.

– Зачем ты похитила меня? – начала я давиться слезами.

– Во-первых, ты сама поехала со мной. Во-вторых — я не тащила тебя из дома насильно. — Мари села рядом со мной и закурила. — Кстати, я советую тебе не трогать эти чертовы бусы. Если не хочешь проблем.

Она игралась с ними, и смотрела на меня. Она выдыхала дым мне в лицо, и я буквально не могла двинуться с места.

— Я вижу, как ты постоянно на них пялишься.

— Но ведь это просто бусы. — я беспомощно посмотрела на сестру. Мари подняла бровь, и сказала:

— Ты глупая малолетняя курица. Ты можешь играться хоть с пистолетом, и даже от него угрозы будет меньше.

— Почему?

— Я тебе потом расскажу, что с ними не так.

Она схватила меня за плечо, и мне стало больно. Мари буквально вонзила в меня свои когти. Угрожающе взяв сигарету в большой и указательный палец, будто наметив ею мне в глаз, она сказала:

— Я всеми силами оберегаю тебя от дерьма. От всего того, что меня испортило и сломало. Ты понимаешь, о чем я тебе пытаюсь сообщить? Из-за этих бус сгорели наши родители, а я чудом жива. И только потому, что я сильная.

Я кивнула и вытерла слезы.

— Я буквально душу наизнанку вывернула, чтобы тебя не касалась грязь. Я существую лишь для того, чтобы спасти тебя. Ты достаточно выяснила?

Я снова кивнула.

— Если тебе так не терпится порыться в грязном белье, то будь добра — делай это при свете дня, и в открытую. И никто слова тебе не скажет.

Мари затушила сигарету о ковер, и легла спать. Утром она вела себя так, будто ничего не произошло.

Я перелистываю тетрадь на конец марта, когда я впервые увидела Мари и Костика в придорожном комплексе "Рысья гора". Несколько страниц ближе к началу, где листы тетради бугристые от высохших слез. В тот день я описывала планы побега из дома. Описывала, как сильно меня избила бабка, и как было приятно впервые в жизни дать ей отпор. Тогда, еще на той странице, мне казалось, что лучшим исходом для меня будет смерть.