Возможно все. Как открыть успешный бизнес в России, все бросить, переехать в США – и начать сначала

Я родилась в городе Сальске Ростовской области. Мой папа Андраник родом из Армении, мама Джемма – из Грузии (она тоже армянка, но ее семья жила в Грузии, в армянском поселении). В Сальск они оба приехали учиться (мама – на врача, а папа – на инженера-радиотехника), а потом остались там жить.

Мама училась в медицинском училище вместе с папиной сестрой – моей тетей. Она и познакомила родителей. Они быстро полюбили друг друга, поженились, мама забеременела, и ей пришлось оставить учебу.

Мне было полтора года, когда родился младший брат. У мамы были тяжелые роды – брат родился слабеньким, папа работал, и она не могла справиться с двумя детьми сразу, поэтому меня отправили в Грузию к бабушке с маминой стороны. Год я жила с ней и маминой сестрой. Это событие меня сильно травмировало. Я очень скучала по родителям, горевала, думала, что меня бросили. Помню, как лежала прямо на земле, перед домом бабушки в Грузии и говорила: «Меня бросила мама». Я не хотела вставать, несмотря на то, что меня пытались поднять, убрать с дороги. Когда вспоминаю эту историю, на глазах накатываются слезы.

Бабушка и тетя старались меня утешить. У тети долго не было своих детей, и она относилась ко мне как к дочке. У нас до сих пор с ней очень близкие отношения, даже ближе, чем с мамой. Я помню, как после долгого расставания с родителями мама позвала меня, хотела обнять, а я не пошла, потому что уже привыкла быть с тетей. Мама рассердилась: я же ее ребенок. Снова позвала меня, но и в этот раз ничего не вышло. Она сильно разозлилась. Мне понадобилось время, чтобы снова ее признать.

Уже будучи взрослой, я общалась с одним из своих клиентов, который занимался психологией. Мы обсуждали что-то, не имеющее отношения к этим событиям. Тогда он предложил мне прийти к нему на консультацию. Я решила воспользоваться случаем и проработать свой триггер. Он провел со мной несколько сессий арт-терапии, на которых выяснилось, что те события стали причиной детской психологической травмы. Он просил меня закрыть глаза и представлять разные моменты из прошлого. Я вспомнила ту ситуацию и разрыдалась. Выяснилось, что всю жизнь я пытаюсь найти маму, которая отправила меня жить в Грузию.

Эта история влияет на меня и по сей день. Я до сих пор боюсь потеряться в незнакомом месте. Это не топографический кретинизм: я могу ехать с навигатором и в какой-то момент сбиться с пути. У меня есть понимание, что навигатор перестроит маршрут и я доеду до нужного места, но все равно испытываю сильный страх. Мне кажется, это и есть последствия травмы.

В детстве произошел еще один эпизод, который уже тогда давал понять, как на меня повлиял отъезд в Грузию. Мне было пять. Мы с братом еще спали, папа ушел на работу, а мама выбежала за хлебом – магазин был недалеко, минут десять туда-обратно. Я проснулась, увидела, что дома никого нет, и ужасно испугалась, что меня снова бросили. Я разбудила брата и сказала ему, что нужно громко плакать, чтобы кто-нибудь нас услышал. Сейчас мне смешно это вспоминать, но тогда было не до смеха. Мамы не было минут пять – она быстро вернулась и успокоила нас.

Я не виню своих родителей за то, что они передали меня на попечение бабушки и тети в таком раннем возрасте. Обстоятельства оказались сильнее них. Уверена, им тоже было непросто: дочь далеко, больной сын на руках. Тем не менее это сказалось на мне. Почти у каждого в детстве были свои травмирующие истории. Как сказал один психолог: нет детства без травм, есть родители, которые эти травмы либо усугубляют, либо помогают с ними справиться. На мой взгляд, очень важно помнить о своих травмах и вообще себя ребенком, чтобы оказать достаточную поддержку будущим детям.

Школьные годы

В детском саду я никогда не была, потому что до того, как пойти в школу, меня часто отправляли в деревню в Грузию. В год перед учебой я тоже была там: поехала к бабушке на лето. Тогда я понимала, почему уезжаю, в деревне у меня уже были друзья, и я ждала этой поездки.

Перед школой я вернулась совершенно не городской девчонкой. В деревне все общались на армянском – я привыкла к этому языку, поэтому поначалу в школе мне было трудно. Другие дети научились алфавиту и чтению в садике, а я все лето говорила на другом языке и плохо читала по-русски. Классная руководительница все время заставляла меня делать это вслух: читать, читать, читать. Русский я не забыла, но перестроиться было тяжело, тем более что и в семье у нас общались и на двух языках. С социализацией проблем не возникало: вокруг меня всегда было много друзей, а вот с русским и чтением – да.

Одноклассники справлялись легче и быстрее, и на их фоне я казалась отстающей. В музыкальной школе я, наоборот, успевала лучше других и была звездой группы. Поэтому там мне больше нравилось проводить время.

Несмотря на все сложности, класс у нас был все-таки дружный. Когда, например, у меня сильно заболел живот, моего одноклассника Пашу – мы с ним хорошо общались и до сих пор дружим семьями – попросили проводить меня домой. Он был высокий, крепкий, а я – совсем маленькая. Паша все еще вспоминает тот случай, потому что моя мама в знак благодарности дала ему много шоколадных конфет.

Любимыми предметами в школе у меня были музыка и физкультура. Уже позже, в старших классах, я стала ненавидеть математику: не из-за самого предмета, а из-за учителя. У нее было предубеждение: если нерусская, значит глупая. Трудно начать разбираться в предмете, когда ты ребенок и на тебя психологически давят. Доходило до того, что я сама решала контрольные, а она меня обвиняла в списывании.

В аттестате у меня выходила тройка по алгебре, и она обещала, если я напишу ЕГЭ на четыре, поставить в аттестат четверку, чтобы не портить средний балл. Разумеется, я написала ЕГЭ на четыре, но и тут она меня обвинила в списывании и сказала, что поставит три. Папе многие родственники предлагали заплатить ей, чтобы она все-таки поставила четверку, но я была принципиальной девочкой и сказала, что категорически не хочу покупать оценку. Пусть лучше будет тройка в аттестате, главное – какие знания у меня есть.

С папой у меня отличные отношения, он меня понял и не стал платить за исправление оценки – тройка осталась. Лет через десять я приехала на встречу выпускников, и та учительница попросила у меня прощения. Еще в школе я говорила ей, что математика мне все равно не нужна, я буду заниматься только музыкой, и она наконец это признала – после того как я добилась успеха и даже выступила на одном из школьных мероприятий. Это был единственный раз в моей жизни, когда я столкнулась с предрассудками на национальной почве. Хоть та учительница при мне напрямую их не высказывала, это было понятно и без слов.

Начало пути в музыке

Думаю, я родилась со страстью к музыке. Помню, с детства хватала дезодорант или лак для волос и пела в него, как в микрофон, все, что приходило в голову. Когда подросла, вместе с друзьями устраивала концерты для родственников, которые приходили в гости. Мы не просто пели: у нас были репетиции, номера, костюмы. Некоторые дети даже не хотели идти к нам в гости, если знали, что у меня будет очередной прогон какого-нибудь танца и я ищу подтанцовку. Таким массовиком-затейником я была на протяжении многих лет. Уже с детства я вела себя как взрослая, слушалась старших, но мне всегда хотелось выделяться, быть первой, лучшей.

Позже концерты стали серьезнее. В начальных классах на уроках музыки в общеобразовательной школе учительница обратила на меня внимание. Уже тогда она поняла, что у меня есть талант к пению. Педагог занималась со мной дополнительно после уроков: готовила к конкурсу на телевидении.

Одновременно с обычной школой меня отдали в музыкальную, и там мне нравилось больше. Я всегда хотела петь, но отделения вокала не было, только фортепиано. Все ходили на хор, и в этом хоре мы с подругой солировали.

Я закончила восьмилетку, а после этого к нам в школу устроилась преподавательница пения – открыли вокальное отделение. Я была уже подростком, но мое желание петь никуда не пропало, и я поступила заново. Поэтому у меня два диплома музыкальной школы – фортепиано и вокал, оба с отличием. Толку от этого никакого, разве что приятно, когда ксерокопируешь документы – сотрудник удивляется: «О, у вас красный диплом».

Я всегда верила, что с помощью музыки могу выразить себя на 100 процентов. Когда я пела или играла на фортепиано, мне казалось, что я попадаю в другой мир, что нахожусь в каком-то другом измерении. Я до сих пор считаю, что люди, связанные с искусством, отличаются от остальных.

Мой брат, когда еще не занимался музыкой, все время надо мной подшучивал. Я могла часами играть одну ноту на инструменте и повторять ее голосом, уходила глубоко в себя, а он ворчал: «Ну вот, опять она с ума сходит». Я погружалась в творчество: играла пьесы, сочиняла мелодии, записывала их, подбирала стихи и пыталась положить их на музыку.

Экзамен по фортепиано был для меня удовольствием. Другие ребята волновались, тревожились от того, что их будет оценивать комиссия. Мне казалось, что больше нет права на ошибку, сейчас нужно быть сосредоточенным и серьезным, но меня такой настрой, напротив, сбивал. Я не думала об этом как об экзамене, а представляла себя артисткой, дающей концерт на сцене перед большой публикой.

Однажды, будучи в похожей ситуации, я слишком увлеклась игрой на инструменте во время выступления. Тогда я поступила в колледж в Таганроге на вокальное отделение и выбрала фортепиано как дополнительный инструмент. На одном из экзаменов на втором курсе я играла очень знаменитое произведение. Это было показательное выступление: приехала комиссия из Ростова, состоящая из различных профессоров. Когда я вышла на сцену, мне вспомнилось то чувство из детства, когда я погружалась в музыку и забывала обо всем. После этого меня попросили выйти к комиссии. Я сразу заподозрила неладное: обычно, если такое случается, то либо ругают, либо хвалят. Как правило, первое.

Преподаватели из моего университета улыбались и даже посмеивались: «Рузанна, что ты натворила?» Сторонние же сидели, недоуменно глядя на меня. Я не понимала, в чем дело, думала, что сыграла на отлично. Это произведение настолько знаменито, что его легко узнать по первым нотам, но, оказалось, что я так вдохновенно играла, что на ходу импровизировала больше обычного.

Кто-то из комиссии в конце спросил: «А что это было за произведение?» Наши преподаватели покраснели: на репетиции играла превосходно, а на концерте сбилась. Я помнила только начало выступления, а потом вдруг осознала, что забыла свою программу – и начала играть «от себя».

Я благодарна родителям, что они не препятствовали моему увлечению, я бы даже сказала – моей страсти. Многие не отдают детей в музыкальные школы, потому что считают, что это несерьезно, лучше заниматься точными науками, а потом стать бухгалтером. В моей семье к этому относились проще, и у меня была возможность по-настоящему раскрыться, быть собой. Тогда никто еще не знал, как круто музыка изменит мою жизнь, но именно так все и произошло.

Задатки предпринимателя с самого детства

Моя предпринимательская жилка довольно рано проявила себя. Как и у всех детей, у меня была копилка. Мой брат не умел откладывать деньги, все сразу тратил на конфеты, а я, наоборот, подходила к этому делу рационально. Есть даже фотография: я с кошельком, в котором лежат мои накопления.

Мне всегда хотелось самой зарабатывать, а не просто брать у родителей монетки в копилку. Я стремилась к тому, чтобы кто-то оплачивал мою работу. В то время многие сдавали стекло и металл, и мы с братом решили достать из кладовки бутылки от газировки и сдать. Позвали соседского мальчика, начали их мыть, потратили на это полдня, потому что за вымытые бутылки давали больше денег. Все подготовили и пошли сдавать. Идем гордые по улице с этими бутылками в тачке, а папа как раз приехал с работы на обед и увидел нас. Остановил, посадил в машину и сказал, чтобы мы больше так не делали. Ему не хотелось, чтобы люди видели, что его дети сдают бутылки, как будто им нечего есть. Хотя кому какое дело? Все только в нашей голове. Пришлось бутылки отдать тому соседскому мальчишке – он их сдал и получил деньги. Это был мой провал.

Тогда я поняла – нужно придумывать что-то новое. Как-то раз к нам в гости приехали родственники. Я знала, что они любят газировку и шоколадные конфеты, и знала, что, когда они проснутся утром, попросят меня сходить в ларек за домом, купить что-то из этого, дадут денег и скажут, что сдачу я могу забрать себе. Я подготовилась: заранее купила конфеты и газировку на свои деньги и устроила магазин на гладильной доске. Разложила весь товар, а когда родственники проснулись, стала им продавать по завышенной, конечно, цене. Они надо мной смеялись, но все же купили. Мне казалось это очень серьезным!

С детства мама прививала мне хозяйственность. У нас было принято, что в доме всегда должно быть чисто и накрыто на стол. Мама настаивала на том, чтобы я училась готовить, стирать и гладить с ранних лет. В семь лет я уже закручивала долму и варила хинкали, но без особого рвения, постоянно увиливала от дел. Тогда я поняла, что мне такой труд не подходит.

Я делала все, чтобы заниматься чем-то более интересным для себя. Организовала в огороде кабинет, где у меня был стол и стул, брала туда еду, делала вид, что работаю, – проводила так много времени.

Мы вместе с подружкой делали маленькие блокнотики, склеивали листы, украшали обложки. Мама считала это полной ерундой и бессмысленной тратой времени, а мы были уверены, что это нужно как-то монетизировать. Мама звала меня домой, просила помочь ей, а я говорила, что ушла на работу. В итоге мы решили устроить распродажу – собрали народ с улицы и продавали эти блокноты по рублю, по три, по пять. В те времена для детей это были большие деньги.

Первый бизнес в 13 лет

В 13 лет я начала распространять косметику Avon. Сама устроиться на работу я еще не могла (мне не было 16 лет) и попросила маму устроиться в компанию, чтобы я могла работать вместе с ней. Мы стали продавать косметику соседям, подругам – ее и моим, их друзьям.

Наш бизнес достаточно успешно продвигался, несколько лет я им занималась помимо основной деятельности и получала свой доход. Когда в 17 лет уехала учиться в Таганрог, я передала это дело маме, и самое интересное, что она до сих пор занимается продажей Avon.

Надо сказать, что вся эта предпринимательская деятельность во мне отлично уживалась с занятиями музыкой, при этом искусство для меня всегда было на первом месте, и никакого внутреннего конфликта между ним и предпринимательством не возникало. Я просто понимала, что должна зарабатывать, чтобы стать самостоятельной.

Отношения с родителями

Мама выросла довольно скромной, потому что бабушка была строгой: никаких мальчиков, никаких свиданий. Мама, конечно, мягче, но все равно я никогда не могла с ней поговорить по душам – ни о том, что мне нравится какой-то парень, ни о том, что хочется пойти на танцы. Мне многое запрещали, и я никак не понимала, почему родители так себя ведут. Спустя время я осознала, что дело было в культуре сдержанности и строгости кавказского народа. Однако в детстве мне этого никто не объяснял, было просто «нет», и все. С мальчиками еще хуже: «Что?! Какой еще мальчик, не смей даже думать об этом!» Наверное, поэтому большой близости с мамой у меня не было.

Мы жили в своем частном доме, но одновременно с этим папа на другом участке строил для нас новый. В нем родители живут до сих пор. В старом доме у нас с братом была одна комната на двоих, а когда переехали, у каждого появилась своя. Я мечтала, что после переезда обклею комнату плакатами, как в американских фильмах, но стоило сказать об этом маме, как разразился скандал. Она не покупала мне никаких журналов, которые были популярны у девчонок. Я экономила на школьных обедах, чтобы в субботу добыть новый выпуск. Папа иногда говорил: «Да купи ты ей эти журналы!». Он считал, что дело в возрасте – в переходном периоде, который надо пережить, переболеть, а мама настаивала: нечего тратить деньги на ерунду, лучше оставить их на продукты.

Конечно, моя идея испортить новый ремонт плакатами ей совсем не понравилась, и сейчас я ее понимаю. Тогда я заявила, что все равно это сделаю. Был скандал, и ночью, когда все спали, я обклеила свою комнату не просто плакатами, а самыми яркими плакатами рок-групп, какие только смогла найти – The Prodigy, Linkin Park и тому подобное. У мамы был шок. Я проснулась с чувством страха, понимая, что она меня просто убьет. Лежала в постели и слышала, как они с папой разговаривают в зале: «Она все-таки это сделала, я ее прибью!» Папа отвечал: «Ничего ей не говори, не трогай». Он понимал, что лучше обойтись без скандала.

Я не хотела бы наговаривать на маму, у нас с ней весьма хорошие отношения. Она сердилась из-за плакатов, но ничего мне не сказала. В тот момент она думала не обо мне, а о ремонте, о том, что я испортила стены, а папа понимал мои чувства – и смог к этому отнестись легко. Я слышала их разговоры и понимала, что он на моей стороне. Даже когда я поехала учиться в Таганрог, папа меня поддержал. Ни одна девочка из нашего армянского сообщества в Сальске не уезжала из города раньше, чем получала диплом или выходила замуж. Тем не менее меня отпустили, потому что доверяли. За что я крайне благодарна родителям.

Переезд в Таганрог

В Сальске тогда было много выходцев с Кавказа, все друг друга знали, там же учились и их дети. Что касается меня, то я собиралась быть звездой и понимала, что в этом городе мне делать нечего: нужно выбираться из провинции.

Папа был единственным человеком в семье, против чьего мнения я не могла пойти, потому что знала: он мне доверяет. У нас был такой договор: «Папа, ты меня отпускаешь учиться, а я обещаю – никаких отношений, из колледжа сразу домой, только учеба, музыка и карьера». Он согласился, за что я ему до сих пор очень благодарна, ведь после моего отъезда семья стала объектом для сплетен. Люди говорили, что я загуляю, приеду с ребенком, но в итоге те, кто шептался за спиной, это и получили от своих дочерей.

Я понимала, что еду учиться, развиваться – и только за этим. Еще будучи в музыкальной школе, я заявила родителям, что в будущем хочу профессионально этим заниматься. Они сначала посмеялись, но чем старше я становилась, тем серьезнее были мои намерения. Я постоянно им говорила, что в Сальске не смогу сделать музыкальную карьеру, что хочу поступить в консерваторию в Москве. Постепенно это откладывалось у родителей в голове, так что за полтора-два года до того, как я окончила школу, они были уже морально готовы меня отпустить. В то время нельзя было поступить в консерваторию сразу после музыкальной школы, поэтому сначала я поехала в Таганрог, где был музыкальный колледж. Его окончила моя преподавательница по сольфеджио и неплохо о нем отзывалась. Мы съездили на прослушивание, познакомились с педагогом, она дала мне программу для подготовки, и через год я приехала туда на вступительные экзамены. Родители понимали, что ничего, кроме музыки, меня не интересует. К тому же им нравилось, что я выступаю, пою и у меня это получается.

В колледж я пошла не как все после девятого класса, а после одиннадцатого, но особо об этом не переживала. Это была промежуточная ступень, и меня не волновало, кто и что обо мне говорит. У меня все еще был мой воображаемый друг, который шептал, что мы всех победим и у нас все получится.