Атомка

1

– Скажите мне что-нибудь хорошее, доктор, а?

Стрелки часов только-только подобрались к восьми, кабинет врача был чистенький, снабженный всем необходимым и безликий, ровно такой, как надо для дела, а Франк Шарко в то утро пришел первым. Впустив пациента, доктор Рамбле закрыл за ним дверь и предложил сесть.

– Боюсь, что пока, к сожалению, никаких положительных сдвигов… А вы, комиссар, точно соблюдали все предписания, данные в прошлом месяце?

Шарко потер пальцами виски: день начинался хуже некуда.

– Мое мусорное ведро лопается от пустых ампул и коробочек из-под таблеток, у меня брали кровь, но анализы ничего не показали, зато на лаборанта неподалеку от моего дома напал какой-то наркоман, избил и обшарил карманы. Не повезло парню – три шва пришлось наложить, а у него и взять-то было нечего…

Видя, что врач никак не реагирует, Франк продолжил:

– Я выполнял ваши предписания с маниакальной точностью, я даже с подругой своей спал только в назначенные вами дни, и вы еще спрашиваете, все ли я сделал как надо?

Рамбле методично пересматривал лежавшие на столе бумаги: видеть перед собой взвинченных мужчин и женщин любого возраста доктор давно привык, а для ответа ему требовалось время.

– Вот ваша третья спермограмма, она также подтверждает, что положение серьезное. При такой астеноспермии, иными словами – сниженной подвижности сперматозоидов, на зачатие рассчитывать трудно. Но отчаиваться рано, мы добьемся своего.

– Когда? И как?

– В прошлом у вас уже был ребенок, стало быть, от природы вы фертильны. Анализами крови, как и всеми остальными исследованиями, которые мы провели, не выявлено ни хронической инфекции, ни варикозного расширения вен семенного канатика, ни иммунной патологии. Вам пятьдесят лет, но с точки зрения способности к репродукции это не возраст, когда мужчина уже не может иметь детей. Лечение вам не помогает, однако я не вижу никаких физиологических причин для того, чтобы ваши сперматозоиды были такими вялыми, – возможно, надо поискать причины психологические.

Шарко напрягся: это проклятое слово «психология» снова обрушилось на него, оно будто приклеилось к нему. Это проклятое слово выплыло даже тогда, когда речь всего лишь о том, что имеющееся у него стадо лентяев и бездельников топчется на месте и ни один не способен проскочить сквозь шейку матки. А доктор между тем продолжал:

– Стрессы, перегрузки на работе, следующие одно за другим тяжелые переживания, бессонница – все это действует на гормоны и нарушает баланс организма. Примерно каждый пятый случай временного бесплодия является следствием психологической блокады. Вы даже представить себе не можете, скольким бесплодным парам внезапно удалось зачать самостоятельно сразу после искусственного оплодотворения или усыновления.

Доктор побуждал Шарко к разговору, но с таким же успехом мог обращаться к стене. Он снова полистал бумаги и оглядел пациента: взъерошенный ежик волос с проседью, тяжелые руки, лежащие на коленях, темно-синий костюм хорошего покроя с галстуком, крепкое, мускулистое тело…

– Полагаю, на вашу долю выпало немало тяжелых периодов после рождения вашего первого ребенка. Восемь… восемь лет назад, не так ли?

В кармане Шарко завибрировал мобильник, он не обратил на это внимания и встал:

– Послушайте, доктор: я трижды запирался чуть ли не на рассвете в вашей кабинке, чтобы онанировать, глядя на фотографии из порножурналов, и еще три раза приходил к вам, чтобы получить одни и те же, поистине катастрофические, результаты. Мне трудно говорить с вами об этом. И психологов-психотерапевтов-психоаналитиков я, уж поверьте, знаю как облупленных. Время не ждет, понимаете? Я уже не молод, да и моей подруге тридцать восемь лет, мы хотим ребенка как можно скорее, мысль об этом становится навязчивой. Мы хотим иметь ребенка – и без ЭКО.

– Я как раз хотел несколько подробнее рассказать вам об искусственном оплодотворении, месье. Это весьма эффективный метод и…

– Нет, простите. Ни моя подруга, ни я сам не прибегнем к этому. По… ну, скажем, по сугубо личным мотивам. Мне нужно другое решение проблемы – здесь и сейчас. Скажите, что оно существует, доктор!

Врач тоже поднялся со стула и медленно покачал головой с таким видом, будто все понимает. Шарко заметил у него на пальце серебряное обручальное кольцо. Ну да, ему лет тридцать, у него красавица-жена, может быть, дети – спрятанный в углу рисунок фломастером это подтверждает. Правда, в кабинете нет ни одной детской фотографии, но ведь некоторым парам с проблемами неприятно видеть чужое потомство…

– Через десять дней Рождество. Бросьте все. Уезжайте подальше от Парижа, от вашей работы, отдохните. А главное – наберитесь терпения: чем больше вы будете торопиться, тем меньше шансов прийти к цели. Перестаньте зацикливаться на мысли о ребенке – это лучший совет, какой я могу вам дать.

Шарко хотел было сказать специалисту, что зацикливается он отнюдь не по своей воле, но не стал: хватит уже посвящать Рамбле в свою личную жизнь. В прошлом Франка достаточно проблем, чтобы озадачить всех психиатров планеты.

Они обменялись рукопожатием. В приемной полицейский оплатил счет за консультацию наличными. Секретарша попросила у него социальную карту, и он снова притворился, что забыл ее. Девушка, как обычно, вздохнула и выписала еще одну квитанцию для передачи в местное отделение страховой компании. Шарко, как обычно, выйдя за дверь, тут же порвал квитанцию в клочья и выбросил в ближайшую урну, стоявшую у входа в лабораторию. Как обычно.

Комиссар шел по Шестнадцатому округу. Воздух был холодным, сырость пронизывала до костей, небо напоминало цветом металлические опилки, – по-видимому, вот-вот начнется снегопад.

Шарко потуже стянул на шее шарф, ему было тревожно. Вот уже восемь месяцев они пытаются сделать ребенка. Он и Люси. И пусть даже Люси ничего не говорила, не считала неудачные попытки, Франк чувствовал, что они выдыхаются, что рано или поздно отношения у них разладятся. Чувствовал, но на сегодняшний день не видел никакого решения: ему не хватало смелости признаться Люси в бесплодии – пусть и временном, как он надеется, но бесплодии, а с другой стороны, зная об этом, он все с большим трудом поддерживал в подруге веру в то, что ребенок у них будет. Возможно, доктор прав: надо взять отпуск, уехать на несколько недель, – возможно, вдали от Парижа эти чертовы сперматозоиды оживут и перестанут лениться…

Он со вздохом полез в карман пиджака, достал мобильник и прочитал два оставленных ему сообщения. В первом – от начальника Шарко, Никола Белланже, – говорилось, что надо ехать на место преступления в Трапп, это в тридцати километрах от Парижа.

Шарко сразу учуял какую-то подлянку: для того чтобы криминальную бригаду с набережной Орфевр, 36, вызвали на место преступления, явно подведомственного местной полиции, должно было случиться либо что-то очень скверное, либо что-то очень загадочное. Ну, или то и другое сразу.

Вторая эсэмэска была от Люси. Оказывается, Белланже по тому же делу успел связаться и с ней, и его подруга, член их команды в течение полутора лет, уже за рулем – едет из столицы на юг.

Чудесный подарочек к Рождеству – новое дело, да еще такое! А болван Рамбле говорил об отпуске…

2

Столько лет он в этой чертовой профессии, столько пережито страданий и потерь, связанных с ней, а выезд на место преступления так и остался для Шарко ни с чем не сравнимым допингом. Кто жертва? В каком состоянии ее обнаружили? Что представляет собой убийца? Садист, психопат или, как в восьмидесяти случаях из ста, несчастный, опустившийся, выброшенный из общества человек? Шарко не мог вспомнить, каким был его первый труп, но отлично, в мельчайших подробностях, помнил, как взорвались тогда, больше двадцати лет назад, его чувства, как он ощутил сначала отвращение, затем гнев, затем возбуждение… И эта волна чувств накатывала на него потом всякий раз, как он приступал к новому расследованию, и всякий раз в одном и том же порядке: отвращение, гнев, возбуждение…

Он прошел через сад к дому, стоявшему в одном ряду с другими точно такими же и точно так же скрытому изгородью от взглядов соседей. Как всегда в таких случаях, здесь уже собралась целая куча спецов по убийствам – они ходили туда-сюда с чемоданчиками в руках и сотовыми, приложенными к уху. Это были полицейские из местного комиссариата, работники службы криминалистического учета, один или два представителя судебной власти, офицеры судебной полиции, парни из морга… Царил хаос, похожий на хаос муравейника, где каждый точно знает, куда ему двигаться и что делать.

Дом промерз до того, что изо рта вырывались облачка пара. Чаще всего Шарко читал на лицах этих людей усталость, но на этот раз их черты выражали нечто другое: тревогу и непонимание.

Пожав несколько рук, Франк отправился в кухню, следя за тем, чтобы не сойти с «тропинки», по обеим сторонам которой протянулись красно-белые ленты[3], – выгородку эту сделали ребята из оперативно-технической службы. Посреди кухни, на кафельном полу, он увидел лужицы, а в них брикеты растаявшего пломбира, лоточки с раскисшим мясом и другие некогда замороженные продукты, пришедшие в весьма плачевное состояние. Лейтенант Люси Энебель, появившаяся в команде Белланже последней и ставшая пятой в группе, обсуждала что-то с его приятелем, патологоанатомом с набережной Рапе[4]. Заметив Шарко, Люси едва заметно кивнула ему, он поздоровался с Полем Шене, сунул руки в карманы и, глядя на подругу, спросил:

– Ну и где?

– Там, – показала она взглядом.

Все коллеги из дома 36 по набережной Орфевр знали, что Франк и Люси живут вместе, но сами они предпочитали вести себя на людях сдержанно: никаких объятий и поцелуев, никаких проявлений любви… И хотя все знали их историю, знали, как жестоко обошлась судьба с малышками Энебель, Кларой и Жюльеттой, это была запретная тема, об этом говорили лишь за закрытой дверью, да еще и убедившись, что ни Шарко, ни его подруги поблизости в коридоре нет.

Комиссар проследил за взглядом Люси и направился к отсеку, где была собрана вся кухонная техника и электроника.

Там, на дне большой пустой морозильной камеры, лежало скрюченное тело мужчины в нижнем белье. Синие губы, открытый – будто человек силился в последний раз закричать – рот. Около глаз замерзшая вода… а может быть, слезы? Светлые волосы покрыты инеем. Что до кожи, то вся она изрезана вдоль и поперек, особенно руки и ноги.

Там же, на дне морозилки, рядом с трупом лежал фонарик, чуть левее – ботинки и сложенная стопкой одежда: порезанные джинсы, рубашка в пятнах крови, джемпер. Глядя на испещрявшие стенки изнутри темно-красные полосы, оттененные сверкающей белизной льда, Шарко представил себе, как жертва пыталась любой ценой освободиться, как царапала стены и стучала в них до тех пор, пока пальцы не начали кровоточить.

Подошла Люси, встала рядом, обхватила себя руками, пытаясь хоть немножко согреться.

– Мы пытались вытащить его оттуда, но он… он примерз. Когда мы пришли в квартиру, отопление было выключено, ребята повернули ручки термостатов до предела, чтобы сделалось теплее, но пока не стало. Сейчас принесут электрообогреватели, и придется подождать, пока он хотя бы немножко не оттает, чтобы взять образцы волокон и ДНК, а главное – вытащить-таки тело. Вот не везет так не везет!

– Промерзла только поверхность тела, – дополнил судмедэксперт Шене. – Я с трудом, но сумел измерить температуру внутри: девять градусов. Времени было недостаточно, и он не настолько замерз, чтобы обледенело сердце. С помощью технических характеристик морозильника и графиков, которые есть у меня в институте, я смогу довольно точно определить время смерти, ну, от и до.

Шарко вернулся к продуктам, валявшимся на полу. Убийца опустошил морозильник, чтобы засунуть туда жертву. Ни следа паники. Комиссар нашел взглядом Люси:

– При каких обстоятельствах найдено тело?

– В полицию позвонил сосед. Имя жертвы – Кристоф Гамблен, он владелец этого дома. Сорок лет, холостяк. Корреспондент газеты «Высокая трибуна»[5], редакция – на бульваре Османа. Его собака начала выть под дверью примерно в четыре утра. Собака – кокер-спаниель, по свидетельству того же соседа, никогда не спит снаружи. Входная дверь не взломана. Либо Гамблен сам впустил своего убийцу, либо он и не запирал дверь, ожидая, пока эта самая собака не вернется с прогулки. Бардак на полу кухни обнаружили местные полицейские, они же перепилили ножовкой толстую цепь с висячим замком, опоясывавшую морозильную камеру и мешавшую ее открыть. Увидишь на фотографиях.

Сунув руку в морозильник, Шарко прощупал закраины стального обтекателя – кое-где они оказались примяты.

– Его засунули туда живым. Он пытался выбраться.

Комиссар вздохнул и заглянул Люси в глаза:

– Ты ничего? В порядке?

Стараясь не выдать истинных чувств, Люси только кивнула. А потом спросила шепотом:

– Ты же сегодня рано уехал из дому, да? Но когда Белланже звонил мне с работы, тебя там не было…

– Стоял в пробках на окружной. И вряд ли – с этим делом, которое на нас сейчас свалилось, – смогу за сегодняшний день наверстать упущенное с бумажками. А ты? Ты вчера поздно вернулась? Могла бы меня разбудить.

– Пожалела – ты так спокойно спал. Ну, почти спокойно, редко так бывает. А мне надо было покончить с материалами по делу, чтобы с утра передать его в суд.

Люси наклонилась к отверстию посреди гладкой поверхности крышки морозильника и заговорила громче:

– Смотри-ка! Это сделали дрелью, она тоже валялась на полу, отпечатков пальцев на ней не было. В саду есть сарайчик для инструментов, вот его-то дверь как раз взломали. Впрочем, такой засов и отодвинуть не так уж трудно – достаточно как следует стукнуть по нему кулаком. Цепь, висячий замок и дрель, скорее всего, взяли там. Земля снаружи слишком твердая и холодная, чтобы на ней отпечатались следы подошв.

На пороге кухни показались техники с электрообогревателями. Шарко жестом попросил их задержаться на пороге.

– Зачем эта дырка? Убийца не хотел, чтобы он умер, задохнувшись?

Комиссар натянул перчатки из латекса, захлопнул крышку морозильника и нагнулся к проделанному в ней отверстию:

– Или…

– …или он хотел присутствовать при смерти жертвы. Видеть, как жертва будет биться о стены, бороться за жизнь.

– Тебе это кажется более правдоподобным?

– Безусловно. Мы нашли стеклянную пластинку, которой была прикрыта дырка. Через стекло убийца мог смотреть внутрь, а главное – не бояться, что из-за циркуляции воздуха в морозильнике станет теплее, даже при выключенном отоплении. Эта стекляшка была тщательно протерта после использования, так что и здесь никаких отпечатков. Потом посмотрим, есть ли потожировые следы или ДНК.

– Надо же, какой дотошный…

– Ага, все предусмотрел. Кроме того, эта дырка объясняет, зачем в морозильнике фонарь. Должно быть, его положили внутрь перед тем, как запереть там Кристофа Гамблена. Жертва не захочет остаться в темноте, зажжет фонарь и сделает тем самым наблюдение удобным для палача. Ужас какой-то… И даже если предположить, что у Гамблена хватило сил закричать, никто не мог его услышать: стенки у морозильника толстые, закрыт он герметично, а дом собственный, без соседей и жильцов.