Как стать оруженосцем
- -
- 100%
- +
– Прошу меня извинить, добрые господа, но я очень спешу, – снова произнес человек.
– Глаза ты, что ли, забываешь дома, когда куда-нибудь спешишь?.. – дружелюбно произнес сэр Ланселот, а Владимир подумал, что где-то эти слова уже слышал. Или читал.
– Знали бы вы, что тут приключилось, так не говорили бы, – ничуть не обиделся человек и тут же, с места в карьер, принялся рассказывать.
Он и в самом деле оказался посланным, – не кого-нибудь, а самого короля! – с важным поручением во все концы земли сразу. Одним из многих. Всем им выдали семимильные сапоги для скорейшего выполнения вышеупомянутого поручения, причем ему достались не по размеру, – жали, – и оба на левую ногу. Странный вид сапог (они были неровно обрезаны несколько ниже колена) объяснялся тем, что семимильными они назывались не только по количеству пройденного за один шаг расстояния, но и, по всей видимости, длине голенищ, которые пришлось сильно обкорнать. Должно быть, их делали в конце месяца, туманно повторил вслед за кем-то посланник, каковая фраза не была понята никем, кроме Владимира, который был ею весьма удивлен. А посему, когда посланник делал шаг прямо, сапоги норовили уклониться влево, в результате чего возникало волнообразное движение с непредсказуемым результатом. Это хорошо, когда по дороге попадался дуб, или, там, рыцарь, а когда болото или, скажем, заросли крапивы… В общем, не прошло и получаса, как рассказчик закончил описание своих мытарств с сапогами и приступил к изложению возложенного на него поручения.
Дело оказалось в том, что у короля была пятилетняя дочка-принцесса, с которой вскоре после рождения произошло следующее. Когда ее мама-королева прогуливалась с дочкой, которую собственноручно везла в коляске, на встречу ей попалась старушка, пожелавшая обеим здоровья и всех благ. Слово за слово, королева, не выспавшаяся, пожаловалась, что малютка часто плачет и не дает ей как следует отдохнуть. Невинное замечание о том, что маленькие дети часто плачут она восприняла в штыки, поскольку настроение у нее было плохое, и тут же, не сходя с места, поцапалась со старушкой, которая оказалась доброй феей, Матушкой Лафтер. Настроение у доброй феи, тем не менее, почему-то тоже было не очень, и она, затронутая за живое, поставила королеву в известность, что наделяет девочку даром не только смеяться чаще, чем плакать, но и способностью воздействовать этим даром на всех окружающих без исключения. Пока принцесса подрастала, дар этот приносил всем во дворце только радость, но сейчас…
Идет, к примеру, заседание Королевского совета. Вызывает король на доклад первого министра, ответственного за финансовое состояние. Тот начинает.
– Не смотря на имеющиеся трудности и постоянное оскудение королевской казны, доходы наши… ваши… ежедневно растут, и по плотности количества самых богатых придворных отнесенных к квадратному футу полезной площади вашего дворца, мы давно уже превысили все знаемые нами королевства вместе взятые, чему свидетельством в том числе постоянно возрастающая гордость простого народа этим обстоятельством…
А тут вбегает принцесса, в простеньком платьице, – и к отцу.
– Папка, – кричит, – дай мне, пожалуйста, один пенни, на леденцы. Четыре у меня есть, а кондитер их по пять продает…
Она у нас хоть и маленькая, а уже и считать умеет, и по хозяйству…
Казалось бы, что особенного? А весь совет, как один, принимается хохотать, да еще как!..
– Пенни, говоришь?.. – покатывается король. – А ты… растут?..
– Растут, ваше величество, – насилу выдавливает сквозь смех первый министр. – Скоро складывать некуда будет…
– Так, может, у нас и с сельским хозяйством все в порядке? – не унимается король.
– А как же! – доносится прерываемый взрывами хохота голос первого министра по соответствующей отрасли. – В таком порядке, что и говорить, собственно, не о чем, за отсутствием темы…
На том Королевский совет и заканчивается.
Или вот, другой пример. Созывает король к себе рыцарей во главе с самым главным маршалом, и говорит им:
– Что-то, – говорит, – скучновато как-то живем. Уж не объявить ли нам кому-нибудь войну? Так, для порядку.
– А чего ж не объявить? – отвечает ему маршал. – Тут и повод имеется. Король соседнего королевства как мимо меня ни пройдет, ни разу не поздоровается.
– Да как же ты такое терпишь?! – возмущается король. – И часто он себя ведет таким образом?
– Пока что ни разу – он у себя там все в карете ездит, а к нам глаз не кажет, но принцип есть принцип…
И тут снова появляется принцесса. Ей, оказывается, хочется новые игрушки – большого кота и двух мышей. И опять, ну что такого особенного? А все хохочут.
– Леопольдом кота назвать надо, – король предлагает, – как этого самого… ну… супротивника нашего будущего…
– А еще колдуну придворному приказать, чтобы он коту этому наколдовал: когда его за хвост дергать будут, он бы жалостливым таким голосом предлагал: «Ребята, давайте жить дружно…»
На том войне и конец. В общем, не жизнь – а сплошной смех. Вот в виду таких-то обстоятельств и разослал нас король с поручением: либо найти и доставить ко двору эту самую фею, либо подыскать принцессе жениха подходящего…
– А сколько ж вашей принцессе лет, если она еще в игрушки играет? – поинтересовался сэр Ланселот.
– Скоро семь будет.
– Семь лет? И уже в замужество? Не рано ли?..
– А чего такого? Пока пусть помолвлены будут. Поживут в одном замке, у жениха. Притерпятся-присмотрятся друг к другу. Семейная жизнь она того… непростая…
С этим трудно было не согласиться.
Тем временем, посыльный поднялся на ноги.
– Ладно, я с вами и так задержался. Отвлекаете меня от дела пустыми разговорами, а мне еще пристанище найти надо, – заявил он.
– Нам, между прочим, тоже, – сказал менестрель. – Не подскажешь, там, впереди, то есть, у тебя позади, есть, где остановиться?
– Ну да. Там деревня и постоялый двор.
– И далеко?
– Да нет. Буквально в двух шагах.
И он, неловко сделав первый шаг, помчался дальше своим совершенно невообразимым способом.
– В двух шагах, в двух шагах… – пробормотал менестрель, глядя ему вослед. – Интересно, это он какие шаги имел в виду?..
Оказалось, что приблизительно соответствовавшие шагу приписываемой сапогам способности преодолевать расстояния.
На постоялый двор они прибыли, когда совершенно стемнело, причем биологические часы Владимира ничем ему в данной ситуации помочь не могли. В равной степени могло оказаться, что уже полночь, или за полночь, а может быть, и менее. Комнату им выделили большую, одну на троих, поскольку было заявлено, что завтра им отправляться в путь с рассветом. Ужин оказался чуть теплым, зато обильным, предвещавшим плохой сон. Но наших путешественников это ничуть не смутило, поскольку за весь день у них макового зернышка во рту не было, а кроме того, такое обилие было привычным и для рыцаря, и для менестреля, которые уснули сразу же, едва добравшись до деревянных топчанов с раскинутыми на них соломенными матрасами. Он же опять ворочался, вздыхал, клял себя за то, что поддался примеру своих спутников, и задремал неверным сном, когда уже пора было, – если судить по назначенному сроку, – подниматься.
Но рыцарское «с рассветом», как и прежде, оказалось «ближе к обеду». Прихватив на этот раз с собой сухой паек, они отправились дальше, но уже вдвоем. Не привыкший к походным темпам передвижения, – в отличие от Владимира, бывшего заядлым туристом и рыболовом, – менестрель заявил, что ему необходим дополнительный отдых и пусть они не беспокоятся о нем, – он их вскоре нагонит. Впрочем, тон этого обещания говорил об обратном.
5
Погода осталась прежней, разве что серое небо поднялось несколько выше, и не так донимал влажный ветер, почти не ощущавшийся. Пейзаж, после того как они покинули деревню, так же ничем не отличался от давешнего, – обычный лесной проселок. А вот само поселение вызвало у Владимира некоторый интерес: оно совершенно не походило на обычные деревеньки русской средней полосы. Дома, с соломенными крышами, по всей видимости деревянные, обмазанные глиной, были прямоугольными, без каких-либо террас, – у некоторых не было заметно даже окон, – разной величины и разбросаны совершенно хаотично по отношению друг к другу. Никаких тебе садов-огородов, никаких заборов. Пара колодцев, круглых, выложенных камнем, несколько брехливых собак, традиционные куры и гуси, свиньи. И – на удивление – Владимир не заметил обитателей, хотя, надо признаться, деревенька была крошечной и чтобы оставить ее позади понадобилось не более десяти-пятнадцати минут.
А еще приблизительно через час они достигли хлипенького моста через небольшую речку, по причине прошедших дождей превратившуюся в мутный поток. Переправа особого доверия не вызывала – зияла дырами и дерево, из которого она была изготовлена, выглядело изрядно подточенным термитами, но другой не наблюдалось, и наши путешественники, собравшись с духом, почти ступили на первые бревна, как вдруг приметили возле деревьев шалашик с торчащими из него босыми ступнями, и небольшой, почти потухший костерок возле него.
Совершенно справедливо рассудив, что это расположился на отдых рыцарь, поставленный охранять мост и не имеющий права пропускать через него других рыцарей прежде не испытав их в поединке, сэр Ланселот принялся оглядываться в поисках соответствующего размера камня, чтобы вразумить забывшего о своих обязанностях. Не обращая внимания на возражения Владимира о том, что это, может быть, вовсе никакой не рыцарь – ведь ни коня, ни доспехов, ни оружия вблизи шалаша не наблюдалось, – сэр Ланселот, обретя искомое, заявил, что тем хуже для его обитателя, поскольку он своим присутствием только вводит в заблуждение, метнул здоровенный булыжник так успешно, что снес с одного метания все сооружение, сложившееся как карточный домик.
Из-под рухнувших ветвей выскочил совершенно ошалевший парень, в одних портках, непонимающе помотал головой, осмотрелся и, неожиданно, плюхнулся в реку, оказавшуюся ему чуть выше колена. Подняв тучу брызг, он принялся барахтаться и завывать на все лады: "Тону!"
Сэр Ланселот и Владимир ждали.
Обнаружив через некоторое время, что спасать его явно никто не собирается, детина выбрался на берег и как ни в чем не бывало поскакал на одной ноге к кострищу, попутно вытряхивая воду из уха. Когда сэр Ланселот и Владимир подошли, он уже накидал хвороста, придавил сверху парой поленьев и, приникнув к земле, изо всей силы дул на слабый огонек.
Разговорились. Детина, как и предсказывал Владимир, оказался вовсе даже никаким не рыцарем, а сыном обыкновенного мельника. Но вот история, рассказанная им в ответ на высказанное недоумение по поводу его странного места обитания и поступка, оказалась весьма любопытной.
После отца, ему с братьями (он был, естественно, младший), досталось почти стандартное наследство: мельница, осел, котенок и закрытый ящик, обитый некогда черной, но со временем значительно выцветшей, тканью. Старший брат получил мельницу, средний – осла, младший – котенка (тот был очень ценной породы, по словам Жана, – так звали детину, – мой кум и умел говорить по-человечески), а вот насчет ящика вышла загвоздка. В нем могло содержаться нечто, делящееся на троих поровну, а могло и нечто неделимое, но очень ценное. Не станет же отец столько времени хранить пустяковину? И вот, вместо того, чтобы попросту бросить жребий и предоставить судьбе самой решить, как распорядиться ящиком, братья не надумали ничего лучшего, чем обратиться к стряпчему. Тот явился весь из себя важный, в сопровождении королевских стражников, и в его присутствии ящик был вскрыт, не смотря на протестующие вопли котенка: «Предлагаю не открывать!!!», который нашел-таки щель и, по всей видимости, рассмотрел его содержимое. Внутри ящика оказались поношенные сапоги с тусклого металла пряжками, линялые шляпа с фазаньим пером и камзол, и то и другое некогда зеленого цвета, и ремень. Причем наряд этот, судя по размеру, принадлежал ребенку. И тогда братья вспомнили, что отец неоднократно рассказывал им, как в детстве он часто играл в охотника, и как он жалеет по тем давно канувшим в Лету временам. Стало понятно, что за реликвию мельник хранил в ящике, но было поздно. Поскольку дела на мельнице шли неважно, – требовался ее капитальный ремонт, денег на который не было (как, впрочем, и не только на ремонт), – а потому она и осел были конфискованы в пользу стряпчего в качестве оплаты за тяжкий судейский труд. Возможно, был бы конфискован и мой кум, но он вовремя успел удрать.
Оставшись без средств к существованию, братья решили каждый искать свое счастье в одиночку. Старший и средний не захотели взять себе ничего из отцовского наряда, – эта вещь напоминала бы им об утраченном наследстве, – и подались куда глаза глядят, оставив детский костюм младшему.
Шло время, и Жан окольными путями разузнал, что старший брат, не мудрствуя лукаво, пошел отыскивать клад, нашел и заделался ростовщиком. Средний, пошатавшись без толку по дорогам, стал атаманом разбойничьей шайки и время от времени наведывался к старшему. В общем, оба как-то нашли свое место в жизни. В отличие от младшего.
Поскольку доставшийся ему мой кум оказался треплом, фантазером и прожектером. Вымахав так, что, встав на задние лапы, он мог спокойно возложить передние Жану на плечи, он распорядился одеждой отца в свою пользу и, немного потренировавшись, теперь расхаживал в ней, будто она принадлежала ему изначально. Диковинный кот поначалу вызывал удивление, и у них не было недостатка в желающих послушать его (надо признать) занятные байки, а заодно и накормить. Правда, будучи по сути бездельниками, они быстро надоедали и были вынуждены скитаться из деревни в деревню, пока худая слава об «этих обжорах» не стала обгонять их за добрый десяток миль.
Результатом стало то, что кот изобрел некий план, долженствовавший в случае успешной реализации пристроить Жана к какому-нибудь королю в качестве супруга его, короля, дочери, ну и, соответственно, пристроиться самому. Изобретенный план находился в состоянии реализации, почему, собственно, Жан и находился сейчас в шалаше при речке, в каковую ему следовало погрузиться и произвести предписанные котом действия как только появится королевская карета. Кот исчез три дня назад, обещанная карета все еще не показывается, а он, Жан, исправным образом ныряет в реку каждый раз при возникновении тревоги, оказывающейся ложной.
Повесть эта, как нетрудно догадаться, оказалась весьма длинной. В процессе повествования Жан разогрел и угостил наших путешественников ухой, а они поделились с ним хлебом. После чего, немного отдохнув и пожелав ему удачи, узнав, что неподалеку расположен какой-то город, они отправились в дальнейший путь.
Отойдя с пару миль, они увидели слева от дороги большое стадо прекраснейших коров – солнечно-рыжих, упитанных, одна к одной. Некоторые лежали, некоторые стояли, некоторые лениво бродили под присмотром двух пастухов, один из которых, не смотря на погоду, растянулся на земле, а другой, опершись на длинное кнутовище, похожее на удочку, взирал на стоявшую перед ним корову, пережевывавшую торчащую у нее по обеим сторонам рта траву, и, в свою очередь, взиравшую на него.
– Какие красивые животные, – восхитился сэр Ланселот. – Как только разбогатею, непременно заведу таких в хозяйстве. Спроси-ка у него, чьи они? Мне не к лицу заниматься расспросами неблагородных…
Владимир вздохнул.
– Послушайте, э-э-э… – обратился он к пастуху, застывшему статуей в нескольких шагах от дороги. – Любезнейший… не подскажете ли, кому принадлежит это стадо?..
Поначалу показалось, что тот его не расслышал, настолько долго пришлось ожидать его реакции. Затем, едва повернув голову в сторону напарника, он пробормотал отчетливо пьяным голосом:
– Это самое… Поль… стадо… оно чье?..
Лежавший дисциплинированно согнулся пополам, в результате чего принял неустойчиво сидячее положение, взглянул на корову, протянул: «му-у-у-у…», засмеялся и снова опрокинулся навзничь.
– Правильно, – поддержал его стоявший. – И как это я мог позабыть?.. Этого… как его… графа де Контрабаса…
После чего рухнул плашмя, как подрубленное дерево, по-видимому, израсходовав на ответ остаток сил, произнеся что-то вроде: «я не враг своему здоровью…» и, кажется, упомянув о культуре. Жевавшая корова посмотрела на него и укоризненно покачала головой.
Наши путешественники отправились дальше. Сэр Ланселот бубнил себе под нос, припоминая родословные, и никак не мог припомнить таинственного графа, обладавшего, тем не менее, судя по стаду, значительным достатком.
– Должно быть, кто-то из вновь титулованных, – сообщил он Владимиру, отчаявшись вспомнить.
Они прошли еще с пару миль, когда, теперь уже справа от дороги, обнаружили косарей. Назвать каковых такими можно было исходя из наличия кос, но уж никак не из совершаемых ими действий. Часть из них занималась тем же, чем и пастухи, часть, организовав хоровод, пыталась изобразить нечто в роде народного танца, оставшиеся же, рассредоточившись, размахивали косами кто во что горазд. Причем, по скошенным валкам травы, было видно, что первый ряд они прошли в соответствии с канонами, после чего ряды начали заметно изгибаться, пока, наконец, не превратились в полную сумятицу.
Ближайший косарь махал своим орудием так, словно играл в крокет. При каждом взмахе он повторял: «Ух!», пока, наконец, размахнувшись слишком широко, не выпустил косу из рук, и она улетела куда-то в траву.
– Не иначе как заколдована, – задумчиво сказал он самому себе, но глядя при этом на наших путешественников. – Как с утра не задалось, так и не клеится. Но вы, ваше величество, не подумайте чего, мы все как один… допьем… добьем… скосим. Так что господин наш… этот… как его… барон де Барбос, останется доволен.
Сомневаться в том, что косари находятся в том же состоянии, что и пастухи, не приходилось. А потому сэр Ланселот и Владимир отправились дальше, размышляя каждый о своем. Рыцарь, как нетрудно догадаться, опять принялся перебирать родословные, на этот раз в тщетных поисках неизвестного ему барона, а Владимир – пытаясь представить себе, что ожидает их за ближайшим поворотом, до которого оставалось приблизительно три-четыре мили.
Ожидало же их следующее. На пне, возле дороги, расположился толстенький благообразный старичок, почему-то в одних портах, вертевший в руках простенькую корону. По обеим сторонам пня застыли двое слуг, в опрятных придворных одеяниях, с секирами в руках. Вокруг были разбросано некоторое количество фруктов и овощей, – словно кто-то рассыпал корзинку, – и возвышалась солидная тыква. Перед старичком, заложив передние лапы за спину, расхаживал взад-вперед мой кум. Временами он останавливался, ехидно глядел в его сторону, после чего продолжал движение. Когда наши путешественники приблизились на расстояние нескольких шагов, вновь остановившийся кот всплеснул лапами и произнес:
– Решительно не понимаю! Как можно держать у себя фею, совершенно не способную на настоящее колдовство? Третий день не можем добраться до места. Третий день карета превращается в составные части на одном и том же месте!.. Ну куда это годится, а? Да и портные эти, ваше величество, что-то как-то намудрили с королевским нарядом…
– На себя посмотри! – неожиданно взорвался старичок, обладавший довольно тонким голосом. От неожиданности все вздрогнули. – Этот твой… сеньор Водолаз… Сам говоришь, третий день его разбойники на одном и том же месте ловят, раздевают и – с моста в речку… Может, он у тебя того? – Старичок покрутил короной возле виска. – Тогда на кой мне такой зять нужен?.. За себя постоять не способный, а только плавать гораздый…
– Зато богатый, – возразил на это кот.
– Вот то-то и оно, что если б не эта его заслуга, ни за что не поехал бы самолично убедиться. Твое счастье, что казна сильно пообнищала…
– Казна у него, видите ли, пообнищала, – пробормотал кот, махнув лапой, и возобновил хождение. – А мне каково? Последний раз вино в долг дали… Может, оно и к лучшему, иначе все сельское хозяйство враз прахом пойдет, но коли мы так и будем на одном месте топтаться… Так погибают замыслы с размахом, вначале обещавшие успех… Какая фраза!.. Надо будет загнать ее придворному поэту за пару золотых…
Наконец, на наших путешественников было обращено внимание, кот остановился, старичок нацепил корону.
– А вы, молодые люди, кем, собственно, будете?
Сэр Ланселот и Владимир представились. Причем рыцарь, перечисляя титулы, склонял голову то так, то эдак, пытаясь понять, почему это на его величестве нет никакого иного одеяния, кроме портов.
Старичок заметил.
– Что, нравится? – благодушно заметил он. – Из самой Голландии мастера шили…
Сэр Ланселот застыл с открытым ртом, не зная, что ответить.
– Там, сэр рыцарь, такую замечательную ткань придумали, что лучше и помыслить нельзя. Всем взяла: и узором, и расцветкой, но еще больше свойствами чудесными. Одежда, коли ее надеть, невидима для всякого, кто либо не на своем месте находится, либо глуп как пробка.
Сэр Ланселот, продолжая держать рот открытым, на всякий случай сделал шаг в сторону.
– …И не всякому там забродившему рыцарю удастся чудо такое себе раздобыть, – продолжал между тем король. – Вот тебе, сэр рыцарь, как, нравится мое платье?..
– Ага, – как-то глупо промямлил сэр Ланселот и закрыл рот.
– Значит, на своем месте, и не глуп. Пойдешь ко мне в услужение?
Сэр Ланселот неуверенно мотнул головой, что можно было расценить как угодно.
– Вот и хорошо. Тогда садись и жди, пока карета из замка прибудет, все вместе и отправимся.
– А со старой что? – по-прежнему неуверенно, спросил сэр Ланселот.
– Я, видишь ты, не из простых королей, а из передовых. В том смысле, очень все новое люблю, необычное. Иду, можно сказать, на пару веков впереди текущего. («Интересно было бы взглянуть на тех мастеров, что платье сшили», – подумалось Владимиру, поскольку очень уж слова короля не соответствовали его облику, а потому, скорее всего, были заученными.) Потому у меня во дворе множество всяких изобретателей ошивается, изобретения изобретают. И есть среди них фея одна. Она из фруктов и овощей кареты делать умеет. Только вот что-то у нее там не вполне получается, поскольку разваливаются они очень быстро. Она утверждает – по причине дорог, а мне так думается – колдовство у нее какое-то неправильное.
– Очень даже правильное, – вмешался кот. – Казну, вон, дочиста извели, изобретатели эти… Ну ничего, – пробормотал он в сторону, – стану первым министром, всех в шею…
– Надо будет сказать портным, чтоб на все сезоны платье пошили, а то зябко как-то, – король поежился. – А ты, сэр рыцарь, далеко ли путь держишь? За какой надобностью?
– Я это… Грааль ищу, – неуверенно промямлил сэр Ланселот.
Кот вытаращил глаза, а затем совершенно неприлично фыркнул.
– Ну, как найдешь, сразу ко мне, – заявил король. – И коли повстречаешь кого, кто чем необычным славен, тоже присылай.
– А то нам своих мало, – добавил кот, уже, видно, ощущавший себя первым министром.
В это время из-за недальнего поворота повалил дым, и раздалось грозное уханье. Рука сэра Ланселота метнулась было к мечу, но на дорогу выползла странная телега, никем, по всей видимости, не приводившаяся в движение.
– Это самодвижущаяся телега, – пояснил кот, – а не дракон. Разрушению не подлежит. Потому как не доделана.
Владимир с интересом следил за приближающимся агрегатом, гадая, что именно приводит его в движение: волшебство или механика. Оказалось – ни то, ни другое. Когда телега подкатила и остановилась на дороге рядом с королем, то выяснилось, что ее просто-напросто толкали два дюжих мужика, не видимые за стоявшей на ней портативной печкой. Этой печкой, да еще колесами в человеческий рост, вот и все, чем эта телега отличалась от прочих, ей подобных. Король тут же покинул пень и прислонился к печке. Кот уселся на задок, свесив ноги.
– Ну что, служивый, – сказал он ближайшему слуге с секирой, – бери этого на плечо, и покатили. Денег нет, приходится экономить, – вполголоса сообщил он нашим путешественникам.
Второй слуга с секирой оказался восковым…
6
Наступило время сделать небольшой перерыв и, по нашему обычаю, познакомиться с очередной книгой. Эта книга называется «История рыцарства», сочинение Руа, а издана она в С.-Петербурге в 1858 г. (есть и современное издание – ЭКСМО, 2007). Если коротко, эту книгу без преувеличения можно назвать энциклопедией рыцарства, поскольку она содержит достаточно подробные описания всего, что имело отношение к жизни рыцаря – от его воспитания и посвящения, до погребения. Нами выбран маленький фрагмент из главы, посвященной странствующим рыцарям.
«В мирное время рыцари не оставались праздными: верные клятве вспомоществовать утесненным и уничтожать вредные обычаи, они странствовали по долам и горам, отыскивая приключения и везде справляясь, соблюдаются ли добрые обычаи. Таким образом, первые годы их рыцарского звания посвящены были путешествиям в дальние страны, к чужеземным дворам, чтоб сделаться совершенными рыцарями. Зеленый цвет платья – символ надежды – свидетельствовал о их молодости и храбрости. У разных народов и у отличнейших рыцарей перенимали они разные способы переламывания копья. Чтобы испытать себя и поучиться, они домогались чести померяться с этими мастерами своего дела.