- -
- 100%
- +
Но всё по порядку.
В салоне V моё внимание привлекло платье из многослойного шёлка насыщенного синего цвета с прорезями на лифе, по размеру и форме напоминающими вишнёвый лист. На юбке имелся высокий боковой разрез, из которого струился трёхцветный пурпурно-зелёно-жёлтый клин. С сомнением вытянув из разреза ткань клина, я подумала: «Райская птица, вид сбоку. Такое обилие цвета может „съесть“ меня, так что даже макияж не поможет». Продолжая сомневаться, я всё же отправилась в примерочную кабинку.
В бутики известных брендов я захаживала нечасто, да и то только затем, чтобы поглазеть. И сейчас была приятно удивлена – размер у меня «модельный», а вот рост совсем не таков, и тем не менее платье «село» на меня, как влитое. Я задумчиво осмотрела себя в зеркале. «Пожалуй, даже элегантно, в прорези, конечно, видна голая кожа, но всё умеренно. Руки, грудь, спина закрыты, и длина юбки хороша – почти до щиколотки. И клин хорош, разбавляет утомительную монохромность синего». Девушка, помогающая мне с примеркой, восхищенно поцокала языком. Фигура у меня и впрямь неплохая, несмотря на возраст, а платье выгодно подчеркнуло достоинства. Я указала на ноги. Девушка подала мне ручку и листочек бумаги, я написала размер, и она исчезла.
Вернулась она с двумя коробками. Пара туфель в цветах клина платья у меня не вызвала восторга, и я скорчила гримасу. Девушка торопливо бросила коробку на пол, открыла другую коробку, и на свет появился шедевр обувного искусства – туфли цвета газонной травы с отделкой из синей кожи и застёжкой вокруг щиколотки. И каблук самой удобной высоты, примерно восьми-девяти сантиметров. Я примерила туфли и расстроилась – на листочке я указала размер, который и так не часто встречается, а уж меньший… Но девушка опять убежала и вернулась с улыбкой от уха до уха и с ещё одной коробкой в руках.
Надев туфли, я ещё раз оглядела себя в зеркале и вышла из примерочной.
Сергей сидел в кресле, опустив глаза в смартфон, на столике перед ним дымилась чашка с кофе. Я подошла почти вплотную к его креслу, прежде чем он поднял взгляд и… восхищённо замер. Я засмеялась, покрутилась, демонстрируя себя со всех сторон, приняла несколько соблазнительных поз, но как только увидела желание в его глазах, горделиво удалилась. Я выяснила главное – платье надо брать.
Затем я примерила ещё один туалет – коктейльное платье из разбелённого голубого сатина, решила и его взять, а к нему подобрала туфли цвета слоновой кости с «золотым» декором на пятке.
Снимая платье в примерочной, я только теперь обратила внимание на цифры на ярлыке и ужаснулась: «За что же такие деньги? За фетиш под названием бренд? Как цена тряпки может… Стоп! – остановила я себя. – Я стою на пороге незнакомого мне мира. В этом мире живёт человек, которого я люблю. Да, в этом мире цена тряпки сопоставима с годовым доходом простого человека, с моим годовым доходом. Мне не понятна логика устройства этого мира, но и законов этого мира я не знаю. И пока не узнаю, я не буду судить».
Все выбранные мною вещи перекочевали на кассу, затем в пакеты, которые сам бутик доставит в отель. А мы зашли в меховой магазин и купили мне упоительно роскошное пальто без воротника из серебристой каракульчи. Потом я носилась по магазину красоты и скупала те самые мелочи, что необходимы каждой женщине. На какую сумму я уменьшила счёт Сергея, я старалась не думать.
– Спасибо, Серёжа, – поблагодарила я, как только мы сели в машину. – Я и не знала, что могу так радоваться одежде! Красивая обувь всегда имела власть надо мной, но то, что я и тряпочки люблю, я узнала только сегодня. – Я потянулась к его уху и прошептала: – И примерять было в радость! Мне нравится, как ты смотришь на меня, кажется, я и на подиум взойду под вспышки фотокамер, когда ты так на меня смотришь. Ты чародей, Серёжка, ты умеешь внушить женщине уверенность в своей привлекательности. Спасибо!
Я скользнула губами по его щеке, но он перехватил поцелуй и поцеловал меня сам. Прижал мою голову к груди и нежно шепнул в макушку:
– Моя Маленькая.
Большой базар в Стамбуле – Гранд-базар – это километры и километры улиц, состоящих из торговых лавок. Иногда лавки уступают место кофейням, иногда закусочным и ресторанам, но даже мечеть мы встретили по дороге.
Построили базар в пятнадцатом веке, и с тех самых пор тут не умолкает жизнь. Сотни людей снуют под высокими сводчатыми потолками, одни праздношатающиеся – говорливые, разноязыкие, по большей части туристы, другие – суетливо спешащие по делам, эти местные.
– Раньше здесь торговали рабами, – сказал Серёжа.
– Да, я знаю. Их завозили из Крыма, из Каффы – главного невольничьего рынка Восточной Европы. И пока Россия не завоевала Крым, работорговля процветала. Рабы-славяне ценились особенно высоко.
Мы куда-то свернули, и я быстро потерялась в направлениях – откуда пришли, в какую сторону идём? Сергей уверенно двигался среди людей, крепко прижимая меня к себе и тем сужая мой обзор.
– Серёжа, лучше за руку возьми, – попросила я.
– Толкнёт кто-нибудь.
– Нет.
Теперь я получила возможность крутить головой в обе стороны. Лавки сменяли лавки, и глаза очень быстро утомились от пестроты товаров. Я стала рассматривать роспись на сводах, колонны, на которые опирались эти своды, и постепенно наполнялась восхищением и грустью. В старину даже при строительстве невольничьих рынков люди стремились к красоте, сейчас же в перечне приоритетов мы на первое место ставим выгоду.
– Серёжа, смотри! Что там прямо посреди улицы? – я указала на вертикально установленный прямоугольный камень с полумесяцем на вершине, издалека очень похожий на памятник.
– Фонтан, – сказал Серёжа.
– Фонтан?
– Да. Видишь кран, выступающий из стены, а вокруг бассейн.
– А-а-а… поняла. По-нашему это называется колонка, чтобы напиться, умыться. Колонка в камне. Она, наверное, тоже древняя? И если да, то это говорит о высокой культуре общества того времени. Западные европейцы в пятнадцатом веке не заморачивались на такие мелочи, как гигиена рук или необходимость в чистой питьевой воде.
Сергей не поддержал мой пиетет по отношению к культуре Востока, с максимальной рациональностью откомментировав наличие фонтана на базаре:
– Мусульманин совершает салят пять раз в сутки, а перед каждой молитвой должен совершить омовение.
Мы опять куда-то свернули, и почти сразу Сергей толкнул дверь в какую-то лавку. Звякнул колокольчик, и мальчик лет пятнадцати с ещё не знавшими бритвы усиками, смуглый и большеглазый бросился нам навстречу. Лавка была заставлена всяким хламом и напоминала скорее лавку старьёвщика, чем лавку обещанного Сергеем ювелира. Мальчик повёл нас мимо напольных часов – пыльных и показывающих самое разное время; мимо этажерок с керамической и металлической посудой; мимо свёрнутых в рулоны ковров и наконец привёл к прилавку, где было хоть и светлее, но так же тесно. У прилавка стоял плешивый мужчина, и вид он имел не только неприветливый, но даже настороженный. Наконец распознав Сергея, мужчина заулыбался, засуетился и принялся кланяться, чуть не упираясь лысиной Серёже в грудь.
– Серж, карашо, гость, спасиба, подарок, – приговаривал он, перечисляя, по-видимому, все русские слова, что были ему известны.
Пока Сергей и ювелир беседовали, я заскучала – осмотрела витрины и ничего интересного там не нашла. Наконец Сергей позвал меня. Хозяин лавки уже стоял на своём месте за прилавком и вытаскивал из полиэтиленового мешка какую-то коробку. Открыв коробку, он поставил её передо мной. Губы его улыбались, но глаза оставались настороженными. Может быть, именно такие глаза и должны быть у ювелира, выдающего себя за старьёвщика? Я заглянула в коробку. Внутри лежал резной браслет сантиметров пяти-шести шириной, покрытый голубовато-зелёной патиной. Я протянула руку, взглядом спрашивая разрешения взять украшение, и хозяин согласно кивнул. Браслет оказался неожиданно тяжёлым. Только вынув браслет и повернув к себе, я увидела, что тот украшен голубым овальным камнем, размером овала в ширину самого браслета.
– Берилл? – спросила я.
– Хозяин говорит, да. Документов нет, – ответил Сергей.
– Черный рынок?
– Да.
– Зачем вещь, которая нелегальна?
Сергей пожал плечами.
– Заплачу, и вещь из нелегальной станет легальной. А перед тем проведу экспертизу.
Я надела браслет на пальцы одной руки, ладошкой другой накрыла камень. Стараясь создать контакт с камнем, я закрыла глаза и сосредоточилась. Камень ответил голубым сиянием. Неожиданно передо мною возникло и почти тотчас исчезло белокожее женское лицо с миндалевидными, пронзительно-синими глазами. Глаза женщины были подведены чёрной краской, и подводка уходила далеко на висок.
Я открыла глаза.
– Энергетически камень чистый. С бериллом так и должно быть – в древние времена русские верили, что берилл отражает злую энергию – и в себя не берёт, и хозяина защищает. Каким временем датирует ювелир браслет?
– Говорит, Древний Египет.
– Похоже, – задумчиво протянула я, пытаясь вспомнить ещё какие-нибудь детали облика женщины, мелькнувшей перед глазами.
– Тебе нравится? – спросил Сергей.
Я кивнула. Вновь испросив разрешения, я надела браслет на левую руку камнем на точку пульса, и опять закрыла глаза. Камень засиял ещё сильнее, прохладная тяжесть его была приятной.
– Да, нравится, – подтвердила я и сняла браслет.
Из глаз ювелира исчезла настороженность, он улыбался всей физиономией и что-то говорил, обращаясь к Серёже, но поглядывая на меня, но Серёжа переводить не спешил.
– Что он говорит? – спросила я.
– Говорит, что ты очень красивая, а камень делает тебя ещё красивее. Говорит, что я должен на тебе жениться.
– Чего не наговоришь, чтобы совершить сделку! – буркнула я и поинтересовалась: – Металл будет пачкать кожу?
– Важен камень, Маленькая, прозрачный берилл такого размера встретишь не часто, а металл мы можем заменить на другой, либо очистить и обработать этот.
По жестам и тону Сергея я поняла, что он отдаёт распоряжения ювелиру, тот вновь принялся кланяться и радостно лопотать в ответ. Провожать нас он мальчику не доверил, провожал сам, и проводил не только до дверей, но и вышел за нами на улицу.
– Любишь камни? – спросила я у Серёжи, когда мы завернули за угол.
– Люблю. А ты?
Я рассмеялась.
– Не знаю, Серёжа. У меня их не было. А старинные вещи тоже любишь?
– Люблю. А ты? – опять повторил он.
Я вновь засмеялась – мне была приятна наша схожесть.
– Люблю.
– Как ты поняла, что это Древний Египет?
– На фоне приветствующего сияния камня мелькнуло лицо женщины, думаю, египтянки.
– Как ты этому научилась?
– Всё суть энергия. Люди тоже. Энергии взаимодействуют друг с другом, надо только желание и уважение к объекту взаимодействия, – ответила я.
Сергей вновь взглянул на меня с интересом.
Довольно скоро из-под крыши базара мы вынырнули в серость дня. Сергей осмотрелся и, пропустив увешанных фотокамерами и возбуждённо гомонивших туристов, потянул меня к машине.
В те минут десять, что мы ехали к Египетскому базару, я запросила о базаре информацию в поисковике.
– Что узнала? – спросил Серёжа, молчавший во время моих изысканий.
– Не много. Раньше базар носил название «Материнский», потому что строительство было начато на излёте шестнадцатого века одной валиде, а окончено во второй половине века семнадцатого другой валиде. Последняя по имени Турхан-султан русская по национальности.
Едва мы вошли под крышу базара, смесь пряных ароматов ураганом ворвалась в ноздри, и я разразилась каскадами чиха.
– У меня тут друг торгует, – тем временем сообщил Сергей, стараясь попадать информацией в перерывы между моими чихами, – мы вначале зайдём к нему. Ты специи любишь?
– Люблю… апчхи… особенно сейчас… апчхи… Господи! Они что, их распыляют?
Я остановилась и достала из сумочки упаковку салфеток, одну подала Сергею, другую прижала к носу. Но не тут-то было:
– Апчхи… апчхи… апчхи…
– Серьёзно? – продолжал расспрашивать Сергей. – Маленькая, а готовить умеешь?
– Ну не бог… апчхи… кулинарии… да что же это?.. апчхи… о, Господи!.. апчхи…
Наконец я успокоилась, отёрла глаза и нос, выждала, не вернётся ли чих, и объявила:
– Кажется, всё! Пойдём! – и только потом договорила: – Я, конечно, не бог кулинарии, но Косте моя стряпня нравилась.
– У нас Эльза не признаёт специй, а мы с Пашкой любим. Добавляем каждый сам себе в тарелку. Ну вот и пришли, – объявил он без перехода.
Пестрея самыми разными красками – от сочных, цепко захватывающих взгляд, до скромных -сереньких и пожухлых, прилавком прямо на улицу перед нами предстал магазин специй. Пока я заталкивала использованные салфетки в сумку, дверь магазина стремительно распахнулась, и из неё выкатилась и понеслась прямо на нас инвалидная коляска. В коляске восседал могучий человек без ног и, бликуя в свете ламп лысой головой, заливисто смеялся. Смех его был таков, что понуждал, если и не присоединиться к веселью, то хотя бы улыбнуться.
Сергей так и сделал – засмеялся, и, выставив вперёд ногу, одновременно прижал меня к себе.
– Обижаешь! – пискляво завопил человек по-русски. – Не помну я твою дамочку! – он остановил коляску, едва не въехав в ногу Сергея колесом и вновь завопил: – Чертяка! Серёга! Как я рад!
Оставив меня позади, Сергей наклонился к человеку, тот огромными ручищами облапил его, и замолотил кулаками по лопаткам. Думаю, именно такого размера кулаки и называются пудовыми.
– Мы с Машкой уже соскучились! – продолжал вопить человек, – Машка, встречай дорогого гостя!
Встреча была столь шумной и необычной, что прохожие замедляли шаг, некоторые даже останавливались, тараща глаза, другие, видимо, не имея времени на остановку, уходя, выворачивали шеи.
Из магазина вышла крупная женщина – высокая, с огромной грудью, на которой торчком топорщился клеёнчатый фартук, нижним краем достающий до внушительного размера галош. Махнув рукою на мужчин, она смущенно мне улыбнулась, мол, пусть себе, что с них взять, и голосом сочным и глубоким сказала:
– Здравствуйте. Проходите к нам. Маша я.
– Здравствуйте. Очень приятно, Маша. Меня зовут Лида, – отозвалась я и, стараясь обойти ком из коляски и двух человеческих тел, самозабвенно лупивших друг друга, двинулась к Маше. Но манёвр мне не удался – коляска вдруг вынырнула из-за Сергея и встала у меня на пути. Ухмыляясь и склонив голову набок, её хозяин принялся бесцеремонно меня разглядывать. В его глаза свет не попадал – глубокие, надёжно спрятанные под массивными надбровными дугами и занавешенные густыми ресницами, они сами излучали свет.
– Ты всё-таки нашёл её? – завопил вновь человек и повернул лицо к Сергею. – А? Маленькая? Да?
Сергей искоса, с нежностью посмотрел на меня и согласно кивнул.
– Девочка маленького роста, с точёной фигуркой и лучистыми глазами! Это ведь она? – не унимался мужчина, тыча в меня пальцем.
Я прижала ладони к разгоревшимся щекам, кажется, уже весь базар сбежался развлечься за наш счёт. И вдруг мужчина распахнул ручищи и тихо позвал:
– Иди, я обниму тебя.
Я послушно подалась к нему. Удивительно бережно он прижал меня к груди, потом чуть отклонился назад, смачно, мокро расцеловал в обе щеки, а напоследок и в губы и вновь закатился визгливым смехом. Маша замахнулась на него кулаком, он увернулся от наказания и первым проехал в дверь магазина. Следом прошли мы с Сергеем, а за нами Маша.
В магазине встретил юноша и поздоровался густым баритоном. Ростом мальчик был на полголовы выше Сергея, обладал мощным торсом отца и лицом матери. «И голосом, к счастью, в мать и повадками не в отца!» – подумала я.
Приглашая в комнату, находившуюся за торговым залом, Маша на ходу сняла с себя фартук и подала сыну. Я тихонько ахнула – тяжёлые груди, крутые просторные бёдра и в контрасте с ними тонкая талия – Великая Богиня-мать. На спине, достигая ягодиц, лежит коса толщиной в запястье её мужа.
Маша усадила нас за стол, засуетилась, подавая сухофрукты, сласти, выпечку, сервируя стол и ставя чайник одновременно. Муж её ни на секунду не умолкал, рассказывая о счастливой жизни, как выяснилось, большого семейства – пятеро сыновей, внуки и недавно родившаяся внучка. Эгоистичный в своём счастье он хвастался, какая раскрасавица у него внучка, как он любит её – первую девочку в семье.
– Женщины, они лучше нас мужиков. Совершеннее! – закончил он свой рассказ, в назидательном жесте подняв вверх указательный палец, отодвинул от себя недопитый стакан с чаем, крикнул сыну, чтобы тот приготовил специи в подарок гостям и, повернувшись ко мне, спросил: – Понимаешь в специях-то?
– Чуточку понимаю, – ответила я.
– Что знаешь?
– Ну-у… использую перцы – красный, белый, чёрный. Красный свой. Пользуюсь куркумой, корицей, гвоздикой, кориандром, зирой… что ещё? Эстрагон, мята, мелисса, укроп, орегано, сельдерей, петрушка. Сразу и не вспомню все. Травы свои в основном, сама ращу, сама сушу…
– Сама растишь? – удивился он.
– Да. Выращиваю для себя. Дача у нас… то есть, у меня.
Он озадаченно взглянул на Сергея, а Серёжа смотрел на меня, улыбался, а в глазах опять интерес.
– Ну пойдём, вместе выбирать будем, – пригласил хозяин магазина специй и отъехал от стола.
Сергей остался с Машей, провожая меня глазами и напутствуя беззвучным воздушным поцелуем.
Серёжин друг долго рассказывал о многообразии специй, требовал нюхать и растирать их в пальцах, объяснял, какие специи не надо соединять вместе, а что с чем будет хорошо. Я честно старалась запомнить всё, что он говорил, но… и названия-то вряд ли все повторю. Я уже утомилась, когда подошёл Сергей и прервал друга:
– Пора нам, Витя.
Человек в коляске потух – потерял и энтузиазм, и улыбку, и устало спросил:
– Запомнила? Иди, прощаться будем.
Я, как и в первый раз, послушно шагнула к нему, а он, обняв, вдруг произнёс:
– Подранок ты. Вижу. Чувствую.
Его сочувствие было так неожиданно, что глаза мои тотчас наполнились слезами, я дёрнулась назад, но Виктор не отпустил и, успокаивая, стал гладить ладонью по спине.
– Береги её, – говорил он при этом Сергею, – ранена она. Вижу. Чувствую.
Взяв за плечи, он отстранил меня от себя, его темные, такие, что не было видно зрачков, глаза старались проникнуть в мою боль. Я всхлипнула.
Рука Сергея легла на плечи, и губы коснулись уха:
– Маленькая.
Прижав к себе, Сергей уже не отпускал меня – одной рукой прощался с другом, ею же в прощальном привете помахал Маше, ею же взял коробку – гостинец со специями, а я тем временем справилась с собой – высушила слёзы и отёрла щёки. Мы дружно сказали: «До свидания», и вышли из магазина.
На улице Сергей тревожно заглянул мне в лицо, и я успокоила:
– Я в порядке, Серёжа.
Расспрашивать он не стал.
– Расскажи о них, – попросила я, когда мы сели в машину. – Они удивительно гармоничны.
– Длинный рассказ получится, – предупредил Сергей, – давно их знаю… подожди-ка… около тридцати лет уже!
– Пусть длинно и долго!
– О Викторе я услышал, когда с переломом ноги попал в больницу, он уже две недели валялся в хирургии, и весь персонал больницы был занят пересудами о нём и его невесте. Чуть не ставки делали. Чтобы заработать на свадьбу, Виктор решил подшабашить на стройке. После развала Союза на стройках технике безопасности не особо следовали, тем более ночью, в отсутствии начальства. В общем, упала на него какая-то плита или блок. Он плиту видел, хотел увернуться, но поскользнулся в грязи, и вся эта махина рухнула ему на ноги. Собрать ноги хирургам не удалось, он и сам чудом выжил – пока скорая приехала, пока довезли, он крови много потерял. Невеста его в отказ, а он жить не хочет. Врачи её пытались уговорить, чтобы подождала, пока у него шок пройдёт, она ни в какую. В общем, попрощалась. Виктор во время отлучек нянечки сплёл себе удавку из трубок системы, удавиться решил. Девчонка спасла, она бродила по коридору, ждала отца с операции, звук непонятный услышала, ну и заглянула в палату. Потом Витя из окна вывалиться хотел, на руках добрался до окна, уже и на подоконник взгромоздился. Опять та же девчонка подоспела. Девчонка эта – Маша. Ей тогда лет четырнадцать было, в больницу она к отцу приходила, её отец и латал Виктора. После второго спасения приходить стала к Виктору. Как-то она его и вытащила.
– Судьба она его.
– Перед выпиской я зашёл к нему, как раз после его второй попытки свести счёты с жизнью. Решил поговорить – не по-мужски, мол, так, с жизнью из-за ног счёты сводить. А когда увидел глаза его, нравоучения свои забыл, понял, боль его не с потерей ног связана, предательство он пережить не может – любил он невесту свою. Мы всю ночь с ним проговорили. Я о своей школьной любви рассказал. Так и подружились. В Машины семнадцать Виктор сделал предложение. Отец её принял всё спокойно, а мать не согласилась – обманом увезла Машу в Германию к бабке, собрались в психушку дочку-внучку упечь, только бы не замуж за калеку. Я денег дал, Витя поехал и похитил девочку. Пропали, ни слуху ни духу. Года через два случайно встретил его в этой вот самой лавке. На голос его пришёл!
Серёжа рассмеялся, а я ввернула:
– Да и не лавка, а целый магазин у них!
– Я по нуждам бизнеса в Стамбуле задержался, – продолжал Серёжа. – Мне нужен был партнёр, а сладить с кандидатом не получалось, чем-то я ему не нравился – он и не отказывался, и не соглашался. При очередной встрече я попросил его помочь с гражданством для ребят. Он порекомендовал нужных людей, и дело сдвинулось. Когда Витя с Машей получили паспорта, я решил выкупить и подарить им этот, как ты выразилась, целый магазин. К этому времени они уже первенца родили. Но они согласились только на долевое владение с постепенной выплатой своей доли. Вот так! – Сергей опять рассмеялся. – Так мы стали ещё и деловыми партнёрами. А как тебе экспресс-лекция?
– Да я почти ничего не запомнила! Он названиями трав сыплет, я о таких и не слышала, к тому же названия тюркские, я их даже на слух плохо воспринимаю. Увлечён он… хорошо, когда человек делом своим увлечён. Знаешь, неожиданно как-то видеть его за прилавком сухих трав, он более органично смотрелся бы на фоне разных видов оружия.
– А он и хотел стать военным, да судьба не согласилась. Виктор срочную службу в Афганистане отслужил. Сколько парней в гробах вернулось, а он год воевал и ни одной царапины. А вернулся, жениться надумал.
Утишая его печаль, я поднесла к губам его руку, поцеловала и сказала:
– Маша – красавица. Её бы в камне изваять. А голос какой дивный! Она не поёт?
– Не слышал. Виктор как-то упоминал то ли в шутку, то ли всерьёз, что, когда Маша укачивает детей, соседи сбегаются под окна послушать. Я не придал значения, – он помолчал и добавил: – Несчастлива она.
– Как? Любимый мужчина, дети, внуки!
– Как-то приехал в Стамбул, а встретиться с ними времени не нашлось. На удачу перед отъездом уже заскочил не в лавку, а в квартиру. Маша дома одна была, открыла, глаза красные, лицо опухшее. Видать, наболело, потому и не сдержалась, рассказала. Виктор во время секса иногда называет её именем той, бросившей его женщины…
Я охнула и зарылась лицом в одежду Сергея.
– …бывает, разговаривает во сне, тоже с той, ещё на своих ногах.
– Любит? До сих пор любит? А Маша? Она же… она же его ангел-хранитель!
Мы надолго замолчали; думая об одном и том же, не искали слов. Машина остановилась. Вздохнув, Серёжа сказал:
– Давай выбираться, Маленькая. Мы уже в который раз вокруг гостиницы крутим.
– Серёжа, Машу надо обязательно проверить на слух, – задумчиво произнесла я, – и, если слух есть, ей обязательно надо петь!
Перекусив чаем у Виктора и Маши, мы решили не обедать. Я приняла душ и перед тем, как отправиться в салон красоты – уложить волосы и «сделать лицо», позвонила маме.
Мама уже всё знала. Услышав мой голос, она заплакала и запричитала: «Как же так, Лида… как же так можно с Костей… какая такая половинка в твои почти шестьдесят… ты сошла с ума… люди в эти годы старость ждут вместе, берегут друг друга… разве можно вот так, не подумав, не узнав человека… а вдруг он аферист какой…»
Я слушала непрекращающийся поток упрёков и страхов, изредка делала попытку вставить слово, но понапрасну – меня не слышали. Слушала и смотрела на Босфор. И тоже плакала.
Сергей стоял за спиной, обнимая меня за плечи, и слышал каждое слово мамы. Постепенно её монолог перерос в наш диалог.
– Лида, возвращайся, возвращайся сегодня же! У меня душа болит, я весь день плачу. Да у тебя даже денег нет! Ты почему деньги у Кости не взяла? Приезжай, Лида!
– Мама, мамочка! Со мной всё хорошо, услышь меня! Всё в порядке! Не плачь!
– Если он такой хороший, пусть он привезёт тебя, пусть со мной познакомится.
– Мам, я счастлива! Первый раз в жизни абсолютно счастлива!