Реставратор ложной империи

От автора

Старинная стена редко хранит одну картину. Под поздней краской остаются линии прежнего замысла, швы ремонта, следы пожара, чужая подпись и место, которое кто-то намеренно закрыл. Реставратор не возвращает стене единственно правильное прошлое. Он учится различать слои и отвечает за то, чтобы его собственная рука не стала следующим способом что-нибудь спрятать.

Этот роман — о мире, где изображённая версия истории имеет силу закона, а законченный портрет способен открыть настоящую дверь. Но главное в нём не волшебная краска. Главное — кому позволено решать, какой слой считать правдой, кто платит за удобную ясность и можно ли сохранить противоречивые свидетельства, не оставляя их во власти одного хранителя.

Героиня приносит в чужую империю профессиональный навык, но не готовые ответы. Материал подсказывает ей последовательность работ; смысл приходится восстанавливать вместе с людьми, чьи семьи, дома и права зависят от стены. Поэтому здесь важны не только открытые изображения, но и подписи к ним, сомнения, ошибки и право другого человека проверить вывод.

Перед вами самостоятельная история. Для неё не нужно знать другие книги или разбираться в реставрации. Достаточно помнить: под гладкой поверхностью почти всегда есть след того, что было раньше.

Глава 1. Падение в стену

Леса качнулись не тогда, когда Елена потянулась к трещине, а на секунду раньше.

Эту секунду она потом вспоминала точнее всего. Не вскрик из нижнего зала, не сухой треск доски и даже не белое окно под ногами, а едва заметное движение всей конструкции — будто огромное деревянное животное набрало воздух. Рабочая площадка ушла влево. Банка с растворителем покатилась к краю. Елена успела прижать ладонь к холодной стене, и пальцы легли на раскрытый шов между двумя кирпичами.

В музее пахло известью, старым деревом и мокрой шерстью её перчаток. За высоким окном плыл ноябрьский Новгород. Снег ещё не лёг, но крыши уже выцвели, вода в Волхове казалась свинцовой, а в пустом зале бывшего монастыря было так холодно, что дыхание белело перед лицом. Отопление отключили три дня назад. Через неделю должны были закрыть и сам музейный филиал — «до определения дальнейшей судьбы объекта», как значилось в письме на директорском столе.

Елена пришла снять последние пробы. Не спасти всю роспись, не завершить укрепление, не совершить чудо перед ликвидационной комиссией. Всего лишь оставить после себя честную карту повреждений: здесь соль, здесь отслоение, здесь поздняя запись поверх старого лика. Чтобы следующий человек, если он когда-нибудь появится, не начал работу вслепую.

Она знала цену этому «если».

Доска под правой ногой лопнула.

Елена рванулась к стойке. Страховочная верёвка натянулась поперёк бедра, карабин звякнул, но анкер, вбитый в рыхлый шов, вышел из стены вместе с крошкой кирпича. Перед глазами оказался фрагмент росписи: тёмная ладонь святого, край синего плаща, тонкая царапина от чужого шпателя. Елена нелепо подумала, что царапину так и не успели занести в опись.

Потом деревянный настил ударил её по колену, потолок перевернулся, и стена пошла навстречу.

Она не потеряла сознание сразу. Был толчок в плечо, хруст, от которого внутри всё сжалось, и ощущение, будто лицо окунули в тёплую пыль. Известь забила рот. Елена попыталась вдохнуть и услышала далёкий металлический звон. Он повторялся через равные промежутки.

Не пожарная тревога. Не телефон.

Колокол.

Она открыла глаза.

Перед ней была стена, но не та.

Вместо поблекшей росписи на кирпичной кладке тянулось густое золотое поле. Оно начиналось в нескольких сантиметрах от её лица и уходило вверх, к своду, которого Елена не видела. По золоту бежала трещина толщиной с волос. В ней застряла красная пыль. Рядом лежала её правая рука — без перчатки, с содранной кожей на костяшках. Левая не сразу послушалась. Когда Елена всё-таки шевельнула ею, плечо обожгло так, что она застонала.

Под щекой скрипела доска.

Елена медленно повернула голову. Она лежала на широком настиле, высоко над залом. Леса были деревянными, связанными толстыми верёвками и укреплёнными косыми подпорками. Никаких стальных труб, винтовых опор и сетки. Между досками зияли щели. Внизу двигались люди в длинных тёмных одеждах. Ещё ниже блестел пол, выложенный чёрным и белым камнем.

Колокол ударил снова.

Кто-то закричал. Слова были незнакомыми, но смысл первого возгласа Елена поняла без перевода: наверху человек, он упал.

По лестнице застучали сапоги.

Она попробовала сесть. Мир поплыл, золотая стена отдалилась и вернулась. В левом виске глухо билось. Колено распухало прямо под джинсами, зато стопа двигалась. Рёбра отзывались болью на вдох, но не так, как при переломе. Елена ощупала затылок, посмотрела на пальцы — крови не было.

Телефон оставался в нагрудном кармане куртки. Экран был покрыт паутиной трещин и не загорался. Фонарик, складная лупа и маленький скальпель висели на поясе. Респиратор болтался на шее. Всё её, всё с ней. Даже полосатый шерстяной носок виднелся над ботинком там, где задралась штанина.

Значит, это не сон, решила она с нелепой уверенностью человека, которому нужно выбрать хотя бы одну опору. Во сне не болит колено так подробно.

Над краем настила показалось лицо. Молодой мужчина в кожаном нагруднике замер, увидев Елену, и резко отпрянул. Снизу спросили. Он ответил уже тише. Елена уловила повторяющееся слово — «мастера» или «мастерица». Язык был чужим, с твёрдыми согласными, но через несколько фраз слова начали как будто выныривать из воды. Не становились знакомыми — сразу приобретали смысл, минуя узнавание.

— Откуда она взялась?

— Была на верхнем ярусе.

— Там никого не было.

— Теперь есть.

Мужчина снова поднялся и протянул руку.

— Не двигайся резко. Лестница держит плохо.

Елена почти рассмеялась. Совет был запоздалым, но разумным.

— Где я?

Мужчина моргнул.

— Во дворце.

— В каком городе?

Он оглянулся вниз, будто проверяя, не слышит ли кто-нибудь странный вопрос.

— В Астере. Южный дворец.

Название ничего ей не сказало. Ни город, ни дворец, ни герб на его нагруднике — белая башня, рассечённая красной полосой. Елена позволила помочь себе сесть. Мужчина держал крепко и без лишней суеты. Он был младше неё, лет двадцати пяти, с коротко остриженными волосами и известковой пылью на рукаве. Не стражник, несмотря на кожу и нож у пояса: ногти въелись серым, на большом пальце был знакомый ожог от щёлочи.

— Ты штукатур?

Он опять посмотрел с удивлением.

— Ученик каменщика. Варн.

— Елена.

— Из какой мастерской?

Внизу прозвучала команда, и по залу прокатился шум. На леса поднимались ещё двое. Первый — грузный мужчина с обвислыми усами и связкой инструментов на поясе. Второй — стражник в металлическом шлеме. Варн убрал руку, словно прикосновение к незнакомке могло оказаться нарушением приказа.

Усатый тяжело вскарабкался на площадку, оценил Еленины джинсы, куртку, ботинки и задержал взгляд на респираторе.

— Жива?

— Пока да, — ответила Елена.

— Говорит по-нашему.

— Я заметил.

Он присел, не спрашивая потрогал её колено и получил по руке.

— Не трогайте.

— Если сломано, вниз не спустишься.

— Если сломано, ваше ощупывание не поможет.

Усатый хмыкнул. Стражник не разделял его веселья. Он смотрел на Елену так, как смотрят на подозрительный свёрток у двери.

— Имя.

— Елена Воронцова.

— Дом, цех, поручитель.

— У меня нет здесь дома, цеха и поручителя.

— Тогда как ты вошла во дворец?

Елена посмотрела в зал. Четыре двери, у каждой вооружённые люди. Высокие окна закрыты цветными пластинами, похожими на слюду. Под потолком тянулась галерея. Даже если забыть о невозможном прыжке из Новгорода в несуществующую Астеру, войти сюда незамеченной было бы трудно.

— Упала, — сказала она.

— Откуда?

— С лесов.

Стражник нахмурился.

— На леса?

— Похоже на то.

Усатый фыркнул, но его взгляд уже ушёл с Елены на стену. Там, где она пришла в себя, золотое поле было вдавлено плечом. По свежей трещине осыпалась крошка. Несколько красных зёрен лежали на доске.

Лицо мужчины изменилось.

— Вниз её. Сейчас же. Варн, позови Харса. Скажи, нужен раствор, мелкий песок и широкое железо.

Елена перестала слушать на словах «широкое железо».

Она повернулась к стене, опираясь здоровой рукой о доску. Золото покрывало плащ огромной фигуры. Выше, метрах в четырёх над площадкой, начиналась грудь в белом панцире. Ещё выше должна была находиться голова. Судя по масштабу, на стене был изображён правитель, стоящий над людьми или городом. У Елениного плеча проходил край плаща. Удар раскрыл узкую щель в верхнем слое.

В глубине щели краснела не кладка.

Елена придвинулась. Боль в колене стала далёкой. Она достала лупу, поднесла к трещине, поймала свет.

Верхний золотой слой лежал на светлом грунте. Под ним шла тонкая серая прослойка, слишком ровная для естественного загрязнения. Ещё ниже виднелась киноварь — не отдельные зёрна в штукатурке, а плотный красочный слой. Он уходил под золото. Там, где трещина расширялась, красная дуга была обведена чёрным.

Не случайное пятно.

Часть века.

Под золотым плащом находился чей-то глаз.

— Не трогайте стену, — сказала Елена.

Усатый уже развязывал сумку с инструментами.

— Что?

— Ничем не трогайте. Ни железом, ни раствором. Сначала надо понять, что отслоилось.

— Ты ударила государев лик и теперь будешь учить меня заделывать выбоину?

— Я ударила нижний край плаща. Лик в четырёх метрах отсюда. А под плащом другая роспись.

Варн тихо втянул воздух. Стражник шагнул ближе.

— Повтори.

Елена показала на трещину, не касаясь её.

— Верхняя запись сделана позже. Под ней есть фигура. Возможно, несколько. Если сейчас расширить щель железом и забить раствором, вы уничтожите край нижнего изображения и смешаете слои. Потом никто не докажет, что здесь было.

Усатый распрямился.

— На этой стене всегда был Первый император.

— Я не говорю, кто здесь был и когда. Я говорю, что вижу. Золото лежит поверх красной краски.

— Красная подкладка.

— Тогда она должна повторяться по всей площади и лежать непосредственно под золотом. Здесь между ними отдельный грунт и серая прослойка. Посмотрите на край.

Мужчина не посмотрел. Это было хуже возражения: он боялся увидеть.

Снизу опять закричали, требуя поторопиться. В зал вошла группа людей в светлых плащах. Перед ними расступились. Один поднял голову, и даже с высоты Елена различила серебряную цепь на его груди.

Стражник у края настила выпрямился.

— Управитель идёт. До осмотра стена должна быть целой.

— За несколько минут целой она не станет, — сказала Елена. — Вы только спрячете повреждение.

— Этого достаточно.

Усатый вынул широкий плоский инструмент. Не шпатель: заточенная железная лопатка с тяжёлой ручкой. Варн принёс ведро мутной смеси. Раствор выглядел слишком мокрым и крупнозернистым. Им можно было заделать щель в кладке, но не укрепить живописный слой.

Елена поднялась на здоровую ногу. Площадка тут же качнулась. Варн подхватил её за локоть.

— Сядь, мастерица.

— Как зовут вашего старшего?

— Харс Дален, — сказал усатый. — Старший дворцовый штукатур. И я приказываю тебе сесть.

— Господин Дален, если вы заведёте этот раствор под край, вода потянет соли из стены. При высыхании они выйдут под золотом. Сначала появятся белые точки, потом слой начнёт отходить шире. Выбоина станет незаметной до коронации, а через месяц плащ осыплется.

Слово «коронация» Елена повторила за криком снизу. Оно заставило Харса замереть.

— Через сорок дней, — сказал Варн так тихо, будто сообщал секрет.

— Тем более нельзя делать вслепую.

Стражник положил ладонь на рукоять меча.

— Север присылает людей через девять дней. Стена не останется повреждённой.

— Тогда укрепите края и закройте участок тканью. Это будет честнее и безопаснее.

— Честнее? — переспросил Харс.

Елена поняла, что выбрала опасное слово. В обычной мастерской честность означала не выдавать запись девятнадцатого века за слой пятнадцатого и отмечать каждое вмешательство в журнале. Здесь, судя по лицам, честность могла оказаться политическим обвинением.

Снизу назвали имя Первого императора. Люди в светлых плащах остановились прямо под лесами.

— Чья она? — спросил управитель.

Стражник перегнулся через край.

— Не установлено, господин. Обнаружена на верхнем ярусе после удара колокола. Повредила южный край образа.

— Спустить и запереть. Повреждение убрать.

Харс поднял лопатку.

Елена встала между ним и стеной.

Это было глупо. Она едва держалась, не знала города, закона и даже того, почему понимает речь. Стражник мог стащить её вниз, Харс — оттолкнуть, а управитель — приказать сделать что-нибудь хуже запирания. Но узкая трещина уже раскрыла достаточно, чтобы увидеть глаз. Если её сейчас забьют раствором, красочная кромка размокнет. При следующем вскрытии — если оно будет — нижний слой выйдет вместе с заплатой.

Елена слишком много раз видела следы таких быстрых решений. Чужая спешка переживала людей, комиссии и учреждения. Кто-то заделывал, кто-то закрашивал, кто-то писал в отчёте «историческая поверхность не обнаружена», потому что обнаруживать было некогда.

— Отойдите, — велел стражник.

— Дайте мне четверть часа.

— На что?

— Закрепить край без раствора и показать, что под ним.

Харс покраснел.

— Она признаётся, что хочет вскрыть государев образ.

— Нет. Я хочу не дать ему осыпаться. Вскрывать без решения нельзя. Но осмотреть можно.

Елена сняла с пояса фонарик. Он был маленький, аккумуляторный, и после падения мог не работать. Она нажала кнопку. Белый луч резанул по золоту.

Все отшатнулись.

Стражник выхватил меч. Варн выпустил ведро, но успел поймать за дужку. Внизу поднялся крик. Елена чуть не уронила фонарик и поспешно направила свет себе под ноги.

— Это лампа. Без огня. Она не обжигает.

— Погаси, — прошептал Харс.

— Сначала посмотрите.

Она прижала фонарик к стене сбоку от трещины. Косой свет выявил то, чего не было видно при ровном освещении из окон. Золотая поверхность пошла волнами. В верхнем слое проступил прямоугольник — граница большого поновления. Его край проходил от плаща вверх и вправо. Чуть ниже виднелись ряды мелких уколов: старую поверхность специально насекли, чтобы новая штукатурка держалась.

Варн смотрел, забыв про ведро.

— Это следы зубца.

— Да, — сказала Елена. — Стену готовили под новый слой. Не всю. Только этот участок.

Харс наклонился. Любопытство ремесленника победило страх перед приказом, по крайней мере на несколько вдохов. Он провёл пальцем по воздуху над границей прямоугольника.

— Здесь ровняли тёркой. Старой, с тремя выбитыми зубьями.

— Вы её знаете?

— В кладовой лежала такая. Её не брали с тех пор, как я был учеником.

— Сколько лет?

— Двадцать семь.

— Верхний слой моложе стены как минимум на время этой переделки. Возможно, намного моложе. А красный слой — ниже.

Стражник всё ещё держал меч, но уже смотрел не на фонарик, а на глаз в трещине. Елена повернула луч так, чтобы не слепить его. Чёрная линия стала яснее. Над ней обнаружились три коротких штриха — ресницы. Изображение было крупным, но не таким крупным, как фигура императора. Значит, под плащом мог стоять человек обычного для композиции размера.

Снизу потребовали объяснений.

Харс облизнул пересохшие губы.

— Господин управитель, край нельзя забивать сырым составом. Старый грунт отойдёт. Нужна сухая перевязь и осмотр мастера живописи.

Елена посмотрела на него. Он не упомянул вторую фигуру, но повторил её решение. Пока этого хватало.

— Ты только что собирался замазать, — донеслось снизу.

— Я не видел пустоты под записью.

В зале стало тихо.

Управитель долго не отвечал. Затем спросил:

— Какая запись?

Харс закрыл глаза.

Елена могла промолчать и позволить ему выкрутиться. Могла сказать о старой штукатурке, о ремонте, о любой безопасной мелочи. Но снизу уже видели белый луч. Стражник видел глаз. Варн видел следы зубца. Скрыть открытие означало сразу превратить их всех в соучастников лжи, смысла которой она ещё не понимала.

— Под золотым плащом есть более ранняя живопись, — сказала Елена громко. — Я не знаю, что на ней изображено. Чтобы это установить, нужен осмотр без разрушения.

Тишина продержалась ещё один удар сердца.

Потом люди внизу заговорили разом.

Управитель поднял руку, и шум оборвался.

— Кто ты?

— Реставратор монументальной живописи.

Слова прозвучали по-русски — Елена была уверена, — но люди поняли их. Варн повторил первое, медленно, будто пробовал незнакомое ремесло на слух.

— Рес-тав-ра-тор.

— Я сохраняю настенную живопись. Укрепляю, расчищаю, различаю поздние слои и первоначальные. Но не решаю одна, что уничтожить, а что оставить.

— У нас мастер отвечает за результат, — сказал управитель.

— У нас тоже. Поэтому мастер не должен притворяться, что знает то, чего не проверил.

Харс бросил на неё быстрый взгляд: то ли благодарный, то ли обречённый.

У дальней двери появился новый человек. Он не носил светлого плаща, но все расступались перед ним быстрее, чем перед управителем. Высокий, сухощавый, с проседью на висках, он шёл без оружия. В руке держал овальную раму размером с ладонь. В раме темнел мужской портрет.

Елена увидела движение внутри изображения.

Не блик. Нарисованный мужчина повернул голову.

По коже побежал холод. Боль, зал, невозможный язык — всё ещё можно было объяснять травмой, сном, горячечным бредом. Но глаза на портрете посмотрели прямо вверх, на леса, и фигура внизу повторила то же движение.

— Лоран Вейр, — шепнул Варн и опустил голову.

Имя произнесли так, будто его не полагалось говорить стоя выше владельца.

Вейр остановился рядом с управителем.

— Покажите свет ещё раз, мастерица.

Елена не спросила, откуда он знает, как к ней обращаться. Подняла фонарик и направила луч вдоль стены. Прямоугольник поновления выступил отчётливо. Вейр следил не за ним. Он смотрел в раскрытую трещину.

Портрет в его руке потемнел.

На мгновение Елене показалось, что человек внутри рамы прижал ладонь к нарисованному стеклу.

— Любопытный прибор, — сказал Вейр. — И своевременное падение.

— Для моего колена — не очень.

Уголок его рта дрогнул. Управитель не позволил себе улыбнуться.

— Вы утверждаете, что изображение императора написано поверх другого?

— Я утверждаю только то, что могу подтвердить сейчас. Есть верхний слой с золотом. Есть нижний красочный слой. Между ними прослойка и новый грунт. Верхний слой моложе. Что именно внизу и когда это написано, я не знаю.

— Но хотите узнать.

— Да.

— Даже не зная, где находитесь.

— Именно поэтому. Когда ничего не знаешь, приходится начинать с того, что можно проверить руками.

Вейр поднял овальную раму. Нарисованное лицо внутри снова стало неподвижным.

— Редкая скромность для человека, свалившегося с пустого яруса и сразу объявившего дворцовую стену многослойной.

— Она многослойная независимо от того, объявляю я это или нет.

Харс тихо выдохнул сквозь зубы. Варн уставился на доски.

Вейр поднялся на первую перекладину лестницы. Стражник хотел помочь, но он отстранил его. Лез уверенно, хотя длинная тёмная одежда мешала ногам. На площадке стало тесно. От него пахло сухими травами и металлом после грозы.

Он не приблизился к трещине. Встал в шаге, оглядел золотой плащ, Елену, фонарик и осколки её телефона, блеснувшие в кармане.

— До венчания сорок дней, — сказал он. — Через девять дней прибудут северные наблюдатели. Они сочтут любую трещину знаком слабости Южного двора. Любую фигуру под государевым образом — заявлением о незаконности власти. Вы предлагаете оставить повреждение открытым.

— Я предлагаю не превращать повреждение в утрату.

— Разница понятна мастеру. Толпе — нет.

— Тогда закройте участок экраном и допустите к осмотру несколько мастеров с обеих сторон.

— С обеих?

Елена мысленно выругалась. Она уже второй раз вступала в местную политику одним неосторожным словом.

— Несколько независимых людей, — поправила она. — Чтобы мои выводы можно было проверить.

— Вы ещё ничего не знаете о наших сторонах, но уже желаете независимой проверки.

— Это полезно в любом городе.

Вейр посмотрел на неё внимательнее. Его глаза были серыми, почти бесцветными. В них не было ни испуга Харса, ни подозрения стражника. Только расчёт. Елена вдруг поняла, что глаз под золотом не стал для него неожиданностью.

Он знал о нижнем слое.

Вопрос был не в том, что скрыто. Вопрос был в том, сколько увидела она.

Елена опустила фонарик. Заряд мог закончиться, и лучше было не показывать, насколько она зависит от маленького прибора.

— Харс, — сказал Вейр, — укрепите край так, как предлагает гостья. Без мокрого раствора. Поставьте ткань и печать галереи. Варн останется здесь.

Старший штукатур поклонился так резко, что звякнули инструменты.

— Управитель, приготовьте для мастерицы комнату в восточном крыле. Под охраной. Позовите лекаря.

— Я не ваша гостья, — сказала Елена.

— Разумеется. Гости обычно входят через двери.

Вейр протянул руку.

Елена не приняла её.

— Сначала край.

— Вы едва стоите.

— Поэтому пусть Варн работает. Я объясню.

Маг — если слово «маг» вообще годилось для человека с живым портретом — задержал руку в воздухе и медленно убрал.

— Четверть часа, — сказал он. — Вы сами просили.

Харс нашёл в сумке полосу редкой ткани. Елена заставила его отложить жёсткую кисть и выбрать мягкую, с коротким ворсом. Сухую пыль вокруг повреждения снимали не со всей поверхности, а только там, где она мешала увидеть края. Варн держал фонарик и учился вести луч сбоку. Его руки сначала дрожали, потом успокоились.

— Не дави, — говорила Елена. — Кисть почти не касается. Смотри, движется ли чешуйка. Если движется, оставь.

— А как её вернуть?

— Пока никак. Сначала удержать от падения.

У них не было ни японской бумаги, ни подходящего клея, ни шприца для точечной подводки состава. Елена попросила тонкую ткань, мягкий воск и две лёгкие деревянные планки. Харс спорил про воск, но принёс другой материал — прозрачную вязкую смолу, которой местные временно прихватывали рисунки перед переносом. Елена понюхала, растёрла каплю между пальцами и отказалась: состав мог оставить пятно и проникнуть в поры.

В конце концов они сделали не укрепление, а защиту. Натянули ткань на планки так, чтобы она не касалась стены, и прикрыли участок от сквозняка. Под ослабленный край подвели широкую полоску тонкого полотна без клея — страховочную петлю, которая поймает чешуйку, если та оторвётся. Харс прикрепил планки к старым отверстиям в лесах, не забивая ничего в кладку.

Работа заняла больше четверти часа. Вейр не напомнил о сроке.

Когда экран был готов, Елена попросила обломок угля и кусок ткани. На ткани она набросала схему: граница верхнего слоя, положение трещины, красная дуга, три ресницы, направление насечки. Рисовать на весу мешало плечо. Линии получались грубыми, но происхождение находки теперь существовало не только в памяти присутствующих.

— Подпишите, — сказала она Харсу.

— Что?

— Что видели до закрытия. Ты, Варн и стражник.

Стражник напрягся.

— Я не писец.

— Поставьте знак. Каждый свой.

— Зачем?

— Чтобы завтра никто не сказал, будто глаз дорисовала я.

Варн первым взял уголь. Он вывел угловатый знак рядом со схемой. Харс помедлил, затем поставил три короткие черты, похожие на зубцы старой тёрки. Стражник отказался.

Вейр снял с пальца перстень.

— Моей печати хватит?

— Если копия останется не только у вас.

Теперь он улыбнулся открыто.

— Вы быстро осваиваетесь при дворе.

— Я много работала с комиссиями.

Он прижал перстень к мягкому воску, которым Харс закрепил свёрнутый край ткани. Знак изображал две двери, обращённые друг к другу.

Елена попросила разрезать рисунок пополам. Одну часть отдала Харсу, вторую сложила и убрала во внутренний карман. Вейр не возражал. Это беспокоило сильнее, чем если бы он приказал отнять обе.

Спуск оказался хуже падения — потому что теперь Елена видела высоту. Варн шёл первым, переставляя её ноги с перекладины на перекладину, Харс страховал сверху. Лестница была приставной, без крепления. На середине зал качнулся. Елена прижалась лбом к дереву и переждала тошноту.