Рубеж

Серия «Библиотека „Мужского клуба“»

© Рахманин Т., 2026

© ИК «Крылов», 2026

Штыковая

Дед Семён и дед Николай были последними стариками в деревне из тех, кто прошёл войну.

Оба ушли на фронт почти мальчишками, в сорок первом. Обоим повезло – вернулись. Уходили мужики на фронт и в сорок втором, и в сорок третьем… Но самое странное, что из девятнадцати, ушедших из деревни в сорок первом, вернулись семнадцать. А из тех, кто ушёл позже, не вернулся никто. Семён и Николай часто об этом вспоминали, но чем дальше – тем меньше произнося слов, больше вздыхая и тяжело переглядываясь…

Каждый год, на Девятое мая, под вечер, бабы выносили во двор столик, накрывали его обязательно белой праздничной скатёркой, ставили бутылочку самогонки, отварной картошечки, огурчиков, хлеба, лучка с солью и уходили, дабы не мешать старым друзьям. Старикам всегда было о чём поговорить, вспоминая былое, порой и до утра сиживали. «Серьёзные разговоры» начинались обычно после третьей. Так и в этот год…

– Да-а-а… Жуков был голова…

– Да-а-а… Ток… Это потом голова… А до того – тьфу…

– Да-а-а… – опять вздохнул дед Семён. – Не он один, «до того» – сам Иосиф Виссарионыч чуть не обделавшись был!

– Може, и не совсем, конечно, так… Товарищ Сталин-то… Може, он стратегию думал!

– Може, и думал…

Молчали долго. Дед Семён закурил папиросу и налил ещё по стопочке:

– Стратегию, мать ево… А сколь сгинуло, пока он думал?!

– Да – а-а… – согласился Николай, макая луковицу в соль и с хрустом начиная жевать.

– Поначалу-то все… А потом ничё, очухались… Слышь, это, бросал бы ты дымить уже, Семён, – не молодой ить, загнёшься!

Дед Семён по привычке сплюнул на потухшую папиросу и, бросив её под стол, ловко придавил каблуком кирзового сапога.

– Дык, вилы в бок ей, заразе… Брошу. Дорого нынче курить-то… Обязательно брошу, как помру… – и стал доставать из пачки ещё одну.

– Ты чево это, Семён? – наморщил лоб Николай, почуяв неладное в настроении товарища.

– Да… – Семён отмахнулся, отвернувшись, прикурил и, сделав глубокую затяжку, выпустил большой клуб синеватого дыма.

Зная его тяжёлый характер, Николай просто молчал и ждал. Наконец, выдержав должную паузу, подлил в гранёные стопарики самогонки. Семён обернулся на звук. Выпили молча, не чокаясь. Семён поморщился, смачно занюхал корочкой чёрного хлеба, затем, взглянув на неё, немного подумал и закинул в рот. Стопки вновь поставил рядом с бутылкой.

– Ещё?! – удивился товарищ.

Семён кивнул.

– Не гони коней-то…

– Исповедаться хочу…

– Чево это?! Аль согрешил со старухой чужой? – попытался пошутить Николай.

– Говорю ж… Исповедаться…

Николай слишком давно знал Семёна, поэтому не стал ёрничать и молча налил ещё. Выпили залпом. Выдохнули.

– Хороша-а-а…

– Ты Витьку помнишь? – сухо и резко перебил Семён.

– Какова Витьку?

– Дык, мать твою ж!.. Какова, какова?.. – занервничал, передразнивая, старик. – Лидки, жёнки моей, брательника!

– А то! Он жа в первых рядах из деревни ушёл… Так в сорок первом без вести… и… Того…

– Хрен вот вам всем! – неожиданно выкрикнул Семён, но, словно вдруг испугавшись собственного голоса, оглянулся по сторонам и, наклонившись к товарищу через стол, пробормотал, клацая вставными челюстями, почти шёпотом:

– Это я его… В сорок втором… – И Семён дрожащей рукой вновь стал доставать папиросу.

Обомлевший от услышанного, Николай встал с открытым ртом, снял кепку, зачем-то поднял руку, опустил и снова сел. Молчали долго, пока Семён не докурил.

– Штыковая у нас была… – начал тихо Семён, уткнувшись взглядом в землю, – подо Ржевом… Как ща всё помню… Ты ж знаешь, как меня в первом бою посекло… После того, почитай, семь месяцев по госпиталям… Кады оклемался, попал на Калининский фронт… А там такая мясорубка тогда была… Не дай Бог!.. Мы тока прибыли, а наутро наступление… Моя первая штыковая… Налей! – неожиданно резко оборвал свой рассказ Семён.

Николай молча налил. Опрокинули, словно воду.

– Представляешь… Даже курить тогда не хотелось. Руки трясутся, ноги ватные… Чего врать-то – страшно было! Ночь, немец ракетницы в небо лупит одну за другой, далёко всё видать, как днём… На поле пред нами тысячи тысяч лежат! Земли не видать под телами!.. Друг на друге лежат, кто посвежее – раздутый от жары… Кто давно убит, уже смякли… Гниют… Наши, немцы – все вперемешку! Ветерок в нашу сторону. Вонища несусветная! А мне скоро прям по ним бежать надо… Прямо по ним! Вперёд, в атаку! Ты понимаешь, Колян, я не смерти тогда боялся, а упасть посередь них!

– Ты про Витьку хотел сказать. Он же с моим братом Иваном вместе уходил, – попытался направить разговор в нужное русло Николай.

– А чё говорить-то? Как поле пробёг, даже не помню… Это потом меня наизнанку выворачивало, рвало с непривычки…

– Про Витьку с Иваном! – опять напомнил Николай. Семён кивнул, но прежде вновь наполнил стопки, и они выпили.

– Перед немецкими окопами сошлись в рукопашной… Да где там, едрёна!.. Своих, чужих – не узнать! Рожи у всех от копоти чёрные! Глаза блестят… Тока по звёздам и крестам на форме!

Помню, как первого штыком проткнул… Шинелька у их мягкая, да и сам… Я даже не глянул на него. Как учили: «раз-два», штык выдернул – и дальше… А до того, коль по правде, боялся… Всё думал, как это – штыком-то, в человека?.. И… Ты знашь, вроде как отпустило даже… Рука твёрже стала, и ноги… Бегу… А тут – он! – меня как будто за хвост кто дёрнул, силой остановил… Подымаю глаза, а предо мной… Витька стоит… Представляешь – сука, в немецкой форме! Винтовка в руках, штык – в мою сторону, и прямо в глаза смотрит…

Замолчали. Старик трясущейся рукой вновь полез за папиросой.

– Ну, не тяни…

– Да не тяну я! – торопливо прокряхтел Семён, закурив очередную папиросу, глубоко затянулся и продолжал:

– Стоим, как вкопанные, рты раззявили, а… сказать кабуть и нечего… Глядим как ошалелые друг на дружку, молчим… А вокруг всё взрывается, люди дерутся, кувыркаются, стреляют, орут, матерятся! Иные в рукопашке – из горла вражьего куски мяса зубами вырывают! Неба не видать! Земля горит! А я – чё делать, не знаю… Обомлел…

– А он?

– И он стоит… Шею-то втянул, вроде как и сказать чё хочет, ан нет – молчит… А я гляжу на эту форму его немецкую, глазами хлопаю… Думаю – как же оно так-то, а?! Шагнул к нему, а он – вдруг вижу, затвор винтовки передёргивает и, не целя, прям – бабах в меня! Во как!..

– И чё?

– Да ничё! Представляешь, с трёх метров промахнулся!

– Кто, Витька?! Да он утку влёт бил! Навскидку! – вырвалось невольным криком у Николая. Он хотел ещё что-то добавить, но осёкся, сбавил тон и придвинулся к столу. – Хотя… Кто его знает, когда так-то…

Семён же, погружённый в свой рассказ, медленно переведя взгляд на дно пустой стопки, продолжал:

– Во рту земля горелая, в глазах песок, вокруг дымище… В башке всё кувырком, как у пьяного! А мне… Понимаешь… Я тот выстрел до сих пор слышу! Мне и тогда, посреди тысяч взрывов – тот выстрел, как сонному под ухо! Враз очухался! Ну, думаю, предатель Витька, точно, раз по своим стреляет, гнида, гад, тварь последняя!.. – Старик вновь глубоко затянулся папиросой и заговорил, одновременно выдыхая дым: – Ты пойми, Коля! Ладно бы форма… Он же, сука, выстрелил!

Семён надолго замолчал. Николай его не тревожил, ждал…

Каждый из них вновь задумался о чём-то своём.

Солнце уже потихоньку садилось за горизонт, когда Николай, громко выдохнув, нарушил тишину первым:

– И чего? Убил ты его?

Семён, словно встрепенувшись ото сна, посмотрел на друга и, медленно кивнув, подтвердил:

– Штыком… Раз-два – и всё… Как учили…

– А… Про брата маво, Ивана, не спросил, а? Может, вместе они в плен попали, или как там ещё?..

Семён почти разъярённо посмотрел на Николая, но тот уже отмахнулся, поняв, что сморозил глупость.

– Да ты чё, дурной, аль как?! Когда нам говорить-то было?! Он бабах – я штыком… Одним махом! Насмерть!

– Да-а-а… – протянул Николай, глубоко выдохнув. – Дела-а-а… Чё раньше-то не сказывал? Думал, упрекну, что ль? Али Лидии твоей расскажу?

Семён, в очередной раз затянувшись папиросой, пожал плечами.

– Узнает – не простит… Всю жизнь вот томлюсь… «Без вести…» – оно даже лучше, сам же знаешь: ни то, ни сё… Похоронка на него так и не пришла… Сам не объявился…

– Слушай! Может, и не Виктор то был, а? Обознался ты! Ну, откуда там ему взяться? Может, немец то настоящий был, просто похожий? Стрелял в тебя, да не попал, бывает и такое! Я вот как-то в газете читал…

– Да тьфу на тебя! – злобно сплюнул Семён, перебив товарища. – Ты чё, не слушаешь меня, аль как? Он, Витька был! Больше-то некому…

– Чего некому?

– Я потом… Оглянулся, а… За спиной моей немец лежит… Матёрый такой, нож в руке… Хотел меня сзади садануть…

– А… это… как его… – пробормотал было Николай, но Семён перебил уже в крик, словно боялся не успеть:

– Да не в меня! Это в него Витька пальнул!

Понимаешь ты?! В него! Навскидку!.. Прямо меж глаз!..

Теперь уже замолчали надолго, лишь иногда по очереди вздыхая. Да в общем и нечего было говорить, и незачем… Наконец, заметив, что кончились папиросы, дед Семён потянулся к бутылке. Она тоже оказалась пустой. Старики переглянулись. Николай, кряхтя, медленно привстал и положил руку на плечо товарища.

– Темнеет уж… Пойдём-ка в дом, Семён… Там у баб есть, на столе.

– А папиросы?

– И папиросы найдём…

– Погоди! – встрепенулся Семён. – Коля, а ты бы вот как, а? Тока по правде! Если б, не дай Бог, на моём месте, а?

Впервые в жизни Николай видел своего друга таким растерянным и беспомощным. Выцветшие глаза старика были полны отчаянной надежды и мольбы, словно он прямо сейчас, сию же секунду, незамедлительно, ждал от своего товарища – отпущения грехов…

Но Николай лишь вздохнул и, разведя ладони, пожал плечами.

– Не знаю, друже… О-ох, не знаю… Пошли.

– И, показывая на пустую бутылку, добавил:

– Мы с тобой сегодня – за Победу ещё не выпили…

Солдат Иван – 1942 г

Тринадцатилетний Лёшка вчера ночью совершил давно задуманное. Под самое утро подкрался к дому полицая Петровича и, макнув палец в банку с краской, нарисовал на его двери красную звезду, а заодно – на боку люльки и бензобака немецкого мотоцикла. На нём вчера вечером приехали два фельдфебеля на очередную пьянку. Пили они долго и утихомирились лишь под утро. У Лёшки расчёт был прост: полицая-предателя Петровича немцы сразу расстреляют, как только увидят красные звёзды. Эх, не тут-то было…

Хоть и пили они почти полночи, но встали рано. Немцы, как увидели красные звёзды, сразу орать стали, даже постреляли со зла по сторонам. Потом, заметив, что краска размазана пальцами, велели Петровичу собрать местных полицаев и, согнав всю деревню к его дому, начали проверять руки. Такая краска, если запачкаться, бесследно и быстро не отмоется. Разве что бензином. Потому немцы заставили полицаев нюхать одежду и руки.

Лёшке здорово повезло. Чтобы не попало от мамки за взятую без спроса краску, он сразу после своего подвига залез на чердак и, закопавшись в сено, крепко заснул. Он даже не слышал, как немцы обыскивали сарай, дом и погреб. Выгнали всех, а его не заметили.

Не найдя в деревне ничего, уехали в соседнюю.

Одна лишь мать догадывалась, куда пропали краска и старший сын. Она знала точно, что в деревне красная масляная была только у неё.

Когда Лёшка проснулся и спустился в дом, то получил по полной. Мать лупила молча, отцовским ремнём, больно и как-то отчаянно. Не моргая, на одном дыхании. А у самой – слёзы в глазах. Лёшка тоже молчал, терпел, не проронив ни слова. Даже Сёмка, сидя на лавке и покачивая люльку с сестрёнкой, казалось, боялся шелохнуться, хотя обычно всегда начинал хныкать и пытался вступиться за брата. Сейчас он не особо понимал, но чувствовал, что брат натворил что-то очень страшное.

После наказания Лёшка был спроважен огородами к овражку, который выходил к реке, чтобы оттереть уже засохшую на руках краску песком и водой. Если левая рука была просто испачкана, то правая ладонь была красной почти полностью. Запачкан был нос и ещё пара пятен виднелись на щеке. Кроме того, остались следы на рукавах единственного, латаного-перелатаного пиджака и на кирзовых сапогах. Лёшка отдраил руки мокрым песком почти до крови, но краска полностью так и не отмылась. Конечно, и цвета она была уже грязного, но при желании легко можно было догадаться, что это краска, причём красная. Перевалило за полдень, в дом идти Лёшка боялся. Прознают немцы – повесят всю семью. Мамку, Сёмку, даже полуторагодовалую Марусю и его самого. Только теперь, поостыв и словно враз повзрослев, Алексей начал понимать, что натворил…

Весь день он думал об этом: «Несправедливо! Несправедливо! Хотел наказать врага, предателя, а получилось наоборот. От отца нет вестей с тех пор, как в июне сорок первого ушёл на фронт. Да и куда писать – вокруг немцы. Бабушка умерла зимой. Дедушка ходил в лес за дровами, а немцы повесили его как партизана. Мы живём впроголодь, особенно в холода. Хорошо хоть летом лес да речка кормят. А полицаи все, как боровы, отъелись. Петрович сам по себе хоть и тощий, зато вечно при хлебе, сале и водке. Даже при шоколаде. Хорошо хоть не любит его, иногда (обычно когда выпьет) ребятню балует». От этих мыслей очень захотелось есть – ведь, почитай, со вчерашнего вечера во рту маковой росинки не было. Мамка велела не появляться в доме, пока сама не придёт или не пришлёт Сёмку. После сегодняшних событий Алексей не смел ослушаться и ждал. Наконец откуда-то сверху донеслось:

– Лё-ё-ёш. Лёшка-а-а!.. – боясь крикнуть громче, почти шептал Семён, вытянув шею и пытаясь заглянуть за кусты в глубь овражка. Его взъерошенная белобрысая голова среди зелёных ветвей светила, как майское солнце.

– Тут я. Еды принёс? – ответил заспанным голосом Алексей.

– Принёс.

– А мамка чё не пришла?

– Маруська хворает, горит вся, с рук не слазит, плачет… И мамка плачет… А еды, сказала, на два дня тебе, чтоб не ел всё за раз.

Внизу послышалась возня.

– Лё… Лёшка, там немцы снова на дороге, я боюсь…

Алексей пулей взлетел к верхней кромке оврага и взглянул на семилетнего Семёна. Голубые глазёнки младшего брата смотрели испугано, не моргая, ища защиты.

– Где?!

– Там, у переезда. Они сюда, кажись, идут…

Лёшка выскочил наверх.

– В деревню заходили?

Семён кивнул и добавил:

– Одни фрицы, без полицаев. По дворам снова ходили, краску опять искали, а я к тебе.

– Тебя видели?

– Не, я огородами…

Лёшка сначала посмотрел на свои руки, затем взял за руку брата и подобрал котомку с едой:

– Пошли к Черёхе, на наше место, там спрячемся.

– Мамка мне велела сразу назад воротиться, к ней.

– Там же немцы. Уйдут – вернёшься.

Сёмку не пришлось уговаривать. Сколько помнил себя, всегда бегал за старшим братом, как лисий хвост, всегда был рядом, даже в школу провожал по утрам. А тут, почитай, второй день без него – соскучился. Шли осторожно, пригнувшись.

– А Витёк говорит, что к нам в деревню теперь немцев поселят.

– Чего это? – удивлённо спросил Алексей, остановившись. – Витёк-то твой откуда знает?

– От баб слыхал… Говорят, по домам селить будут, – Семка перешёл на шёпот, – партизан, говорят, боятся.

– Чего, и к нам поселят?!

– Угу…

– А как же… – Лёшка осёкся на полуслове. Где-то недалеко послышался одиночный выстрел. Братья остановились как вкопанные и испуганно переглянулись. Через пару секунд в ответ разом зачеканили несколько немецких шмайссеров…

Мальчишки без оглядки кинулись бежать к своему месту. Лёшка не выпускал из рук ладонь насмерть перепуганного Сёмки, который, хоть и спотыкался, но сильно не отставал. Добрались быстро. Лёшка снял сапоги, как всегда, присел, и Семён ловко взгромоздился на спину брата, обхватив его шею руками:

– Ослабь, задушишь, – прошептал старшой, и Семён ослабил хватку. Зайдя по колено в воду, Алексей сделал ещё несколько шажочков вперёд в густой камыш, затем, пригнувшись, потянул за привязанную к вбитому колу верёвку. Медленно расталкивая камыши, в протоке появился довольно умело сколоченный мальчишками плотик. Подтянув его поближе, Лешка развернулся, а Семён уже привычным и отработанным движением перелез на «Броненосец Потёмкин» (так они называли свой плотик). Оттолкнувшись шестом, мальчишки схватили вырубленные из досок вёсла и, ловко ими орудуя, погребли к островку, что находился посередине речки. Продолговатый остров, окружённый зарослями кустарника, длиной не больше двадцати шагов, делил Черёху в устье на две части, там, где она впадала в Великую. Для мальчишеских тайн да игрищ островок был просто находкой. С ближнего берега – трава да камыш, с другой стороны островка – узкая протока и болотце, не подступиться. А уж увидеть кого, если спрячется, точно невозможно.

Послышался собачий лай, новый одиночный выстрел и снова беспорядочное многоголосье автоматных очередей… Сёмка, испугавшись, выронил весло и, закрыв уши руками, упал на живот.

– Греби быстрее! – громко прошептал Алексей, изо всех сил пытаясь работать за двоих, Сёмка поднял голову, посмотрел на брата и, подвинувшись к краю плотика, стал помогать одной рукой. До их места по воде оставалось всего-то метров тридцать, но сегодня мальчишкам казалось, что всегда летящий, как ветер, «броненосец» еле ползёт. Как только они оказались в своём «порту», услышали доносившуюся с той стороны немецкую речь и громкий собачий лай. Казалось, что голоса раздаются совсем близко, хотя и слышались они с другого берега речушки. Сёмка начал тихо плакать, а запыхавшийся Алексей приложил палец к губам:

– Тихо ты! Они нас не видят, а будешь реветь – найдут.

Семён враз перестал хлюпать и, широко раскрыв испуганные глаза, замер, прислушиваясь. Алексей же затащил плотик поглубже в камыши и подполз к брату.

– Лёш, – выдавил, трясясь, Сёмка, – а если найдут, они нас убьют?

– Не най…

Ответить Лёшка не успел – в этот миг началась беспорядочная стрельба по воде и камышам из десятка стволов. При первых же звуках автоматных очередей Лёшка пригнул голову братишки, прижал его к сыроватой земле, обнял, и оба, закрыв глаза, замерли неподвижно, боясь шелохнуться. Иногда пули свистели где-то невысоко над их головами, то фыркая, то шипя по-змеиному, то с хрустом ломая веточки и сбивая с кустарника листья. Поливали из автоматов, не жалея свинца, несколько минут, показавшихся братьям целой вечностью. Наконец всё затихло… Лёгкий ветерок перестал доносить картавую речь, а вскоре, видимо, решив, что дело сделано, немцы ушли восвояси. Мальчишки ещё долго лежали, прижавшись друг к другу, боясь поднять головы, а время, словно позабыв про них, тянулось бесконечно медленно…

Как бы там ни было, но всё равно казалось, что тишина после стрельбы наступила неожиданно. Да такая, что в ушах зазвенело. Мальчишки потихонечку пришли в себя. Июльский летний денёк набирал разбег, солнце припекало всё сильнее, становилось по-настоящему жарко. В небе преспокойно парили чайки, слышался еле уловимый шепоток воды, вокруг пели птицы, шелестел камыш. Было даже слышно, как жужжат неугомонные пчёлы над цветками одуванчиков. Словно и нет никакой войны. Братья уже лежали на спинах, наслаждаясь тишиной и спокойствием, вдыхая разноцветье запахов и рассматривая медленно плывущие по небу редкие облака.

– Лёш, а как война закончится, меня в школу возьмут? – выдохнул мечтательно Сёмка.

– Конечно, возьмут.

– А ты дашь мне портфель свой поносить?

– Дам, а лучше тебе новый купим. Вот батька вернётся, и купим. И портфель, и ботинки новые, и тетрадки.

– Ага, мамка тоже так говорит. А когда батька вернётся?

– Скоро. Может, уже к осени наши придут, тогда и вернётся.

– Скорей бы, – вздохнул Семён и неожиданно округлил глаза.

– Чего? – насторожился Алексей.

– Мамка убьёт! Она же сказала: к тебе – и сразу вертаться!

Алексею ужасно не хотелось оставаться одному, но он нутром чувствовал, что Сёмке и так от матери достанется. Скорей всего, она опять плакать будет, а тут ещё стрельба у оврага и речки… Наверное, с ума сходит.

– Ладушки, ща пойдёшь. Может, есть хочешь?

Сёмка вмиг обо всём забыл:

– Угу!

Алексей развязал узелок с едой и аккуратно расстелил тряпицу на песке. У обоих потекли слюнки. Четыре куска хлеба, пол-луковицы, два огурца, два яйца и кусок сахара! Такой красивый, квадратный, чуть-чуть отдающий желтизной – настоящий кусок сахара!

– Ого! – хором промычали оба. – Са-а-ха-ар!..

– Я видел, – начал шёпотом тараторить Сёмка, – у мамки целая пол-литровая банка, почти полная. Тока не знаю, где прячет.

– Да ясно где – в погребе. Там семнадцать кусков оставалось. Ты, Сёмка, тока не тронь, она иногда Маруське его в молоко добавляет, чтоб ела лучше.

Лёшка знал, что Семён в погреб не полезет, побоится, но сказал так на всякий случай.

– Ну что, брат, угощайся! – наконец вымолвил Алексей, по-взрослому разводя руки в стороны, да и сам устав просто так смотреть на еду. Сёмку уговаривать не пришлось. С половиной от присланной мамкой еды расправились быстро, почти наперегонки. Не тронули только сахар. Сёмка делал вид, что тот его совсем не интересует, но всё-таки не мог себя пересилить и искоса поглядывал на этот желтоватый кусок. Лёшка же, зная, насколько сильно братишка любит сладкое, специально наблюдал за ним, испытывая терпение и продолжая тянуть время.

– Ну чё, куснули? Остальное мне на завтра, – наконец произнёс Алексей и быстро начал завязывать узелок. Семён понял, что всё, «не довелось». Но просить сахар не стал, лишь сглотнул слюну, не смея претендовать на чужое. Заметив его смиренный взгляд, брат наконец сжалился и как бы мимоходом спросил:

– Ах, да!.. Сахару хочешь?

– А ты?

– Да на, ешь, – равнодушно отвечал он и, достав кус сахара, протянул младшему брату.

– Я его в детстве знаешь как объелся, не лезет уже! Я вон рыбы себе ещё наловлю, у меня тут удочка запрятана.

– Везёт тебе, объелся! – Глаза Сёмки засветились радостью, и, схватив желтоватый кубик, он целиком затолкал его себе в рот. – А я люблю! Ух, как люблю!

Алексей посмотрел на довольное лицо брата и почувствовал себя настоящим взрослым:

– Ну чё, домой?

Сёмка от неожиданности даже поперхнулся. В глазах у него вновь появился испуг, и он в одну секунду вернулся из доброй сказки в страшную явь:

– А немцы?

– А чё немцы? Ушли уже, не боись…

Алексей не успел договорить, как в нескольких метрах от них, в кустарнике, раздался хруст ломающихся веток. Оба с перепугу вскочили на четвереньки и, изо всех сил напрягая слух, переглянувшись, замерли. Ни звука, тишина.

– Немцы? – испугано прошептал Сёмка, с мольбой в глазах глядя на брата.

Алексей пожал плечами, приложил палец к губам и показал, что пойдёт туда, откуда послышался звук. Сёмке же взглядом велел ползти к плотику. Младшего тут же как ветром сдуло. Перебирая руками и ногами, как заправский, испуганный таракан, Семён в три секунды исчез в зарослях кустарника.

Осторожно, словно настоящий пограничник из довоенного кино, Алексей, пригнув голову и вспахивая пузом песок, стал приближаться к подозрительному месту, в глубине души надеясь, что на остров после жуткой стрельбы занесло каким-то чудом либо перепуганную дикую косулю, либо ещё какую заблудившуюся животину. В прошлом году, в самом начале войны, на островке бабы заметили и поймали козу. Правда, тогда беженцев было полно – видать, отбилась. А как на островок попала, до сих пор все гадают. Может, теперь и им повезёт…

Лёшка подполз к знакомому бревну и осторожно выглянул из-за него, пытаясь заметить движение в траве или кустах. Но первое, что он увидел перед самым своим носом, оказался ствол винтовки. По спине пробежали мурашки, и Лёшка невольно скосил глаза на холодное, круглое отверстие всего в десяти сантиметрах от своей переносицы.

– Ты кто? – раздался сквозь тяжелое дыхание незнакомый голос. Мальчишка не видел говорящего, потому что не мог оторвать скосившиеся до боли глаза от чёрного отверстия – оно, словно магнитом, намертво приковало его взгляд к себе. Лёшке почему-то казалось, что прямо сейчас оттуда вылетит пуля, и он увидит этот самый миг…

– Л-л… Лёшка я, – наконец выдавил он.

– Из деревни?

– Угу.

– Что за деревня?

– Глоты.

– Чего здесь делаешь?

– От немцев прячусь.

Ещё несколько секунд он лежал, замерев, пока отверстие ствола не сползло набок и не упало на бревно. Только теперь Алексей смог перевести взгляд на говорившего. Тот почему-то замолчал, уткнувшись лицом в землю. На нём была старая, выцветшая, изношенная до дыр красноармейская гимнастёрка, такого же цвета солдатские галифе, ноги обёрнуты тряпьём и перемотаны верёвками, словно лапти на старых картинках… Лёшка лежал почти неподвижно, разглядывая его. Человек не двигался.