Рубеж

– Эй, дядь! – наконец прошептал Алексей. – Ты живой?

Человек молчал. Алексей осторожно поднялся, оглянулся, отложил в сторону винтовку и легонько тронул непрошеного гостя за плечо. Тот не шелохнулся. Тогда Лёшка взял винтовку и знакомым движением, как когда-то учили отступающие солдаты, передёрнул затвор, краем глаза заметив, как из патронника вылетел патрон. Лёшка почувствовал себя настоящим героем. Теперь ему никто не страшен! Он защёлкнул затвор, загнав туда новый патрон, не спеша подобрал с песка выпавший и положил в карман. Затем подошёл к лежавшему, ткнул его стволом в плечо и громко выпалил:

– Эй, вставай! Кто таков?

Лежавший застонал и медленно поднял голову. Теперь ствол смотрел в его переносицу:

– Не балуй, пацан… Помоги лучше… – Поморщившись, он перевернулся на бок и подтянул к груди руками правую ногу. Только теперь Лёшка заметил, что человек ранен: вся правая штанина была в крови, а на материи выше колена явственно было видно отверстие от пули. Лёшка растерялся и, хлопая глазами да продолжая держать наизготовку винтовку, спросил, словно извиняясь:

– Дядь, ты ранен, что ли?

– Тряпьё какое есть? – вместо ответа спросил человек.

Лёшка отрицательно покачал головой, а потом, будто очнувшись, просиял:

– Ты из наших, что ли, дядь? Из партизан?

Человек, явно превозмогая боль, ухмыльнулся:

– А что, на ганса похож?

– Да нет же! Дядь, а…

– Тише ты, не ори… Чего ты там про партизан сказал? Знаешь, как найти их?

Мальчишка вновь замотал головой.

– А немцев у вас тут много?

– До вчерашнего дня редко бывали, одни полицаи…

– А скоро в деревне жить будут, – неожиданно встрял в разговор оказавшийся за спиной брата Сёмка. Лёшка резко обернулся:

– Ты чего тут? Я те куда велел спрятаться?

– Да тише вы, бесята!.. – тяжело дыша, проговорил человек. – Места эти хорошо знаете? Мне бы схорониться где… – И, рванув левый рукав потрёпанной гимнастёрки, разодрал его на полосы, а затем стал перевязывать рану. Молчали, пока он не закончил.

– Мякоть задело, пройдёт… На мне, как на собаке… Звать-то вас как?

– Меня Семён, его Лёшка, – отвечал за двоих младшой. – А тебя как?

– Ух какой ты шустрый – вперёд брата встрял! А меня – красноармеец Иван Коропостылёв зовут.

– Иван Костыр… Крустырл…

– Зови просто дядькой Иваном, – улыбнулся тот, видя, как Сёмка пытается повторить его фамилию.

– Дядька Иван, так ты из партизан, что ль?

– Из салотопки[1] бежали, с друзьями. Во, видал? – показал он на винтовку в руках Алексея и ухмыльнулся. – У полицая прихватили, самую что ни на есть красноармейскую.

– Винтовка Мосина, образца 1930 года! – гордо выпалил Алексей, перебив.

– Ого, знаток! – вновь ухмыльнулся красноармеец и вытащил из кармана гранату. – Может, и эту модель знаешь, как называется?

– А чего… – смутился Алексей. – Граната как граната, немецкая… – и попытался перевести разговор на другую тему. – С Берёзки, говоришь?! Из самой салотопки?! Говорят, страшно там…

Ироническая улыбка красноармейца исчезла. Иван сжал зубы и кивнул. Взгляд его стал озлобленным.

– Из неё самой. Страшно, брат. Повезло. С одним полицаем нас в деревню отправили – на работы. Грех было не рискнуть…

– А где же друзья твои, дядь?

– Не знаю… Один сразу потерялся, а друг мой Мишка где-то недалеко. Нас только что немцы разогнали в разные стороны. Надеюсь, что не поймали его. У него тоже граната – если что, услышали бы…

Как по щелчку, именно в эту секунду где-то на краю деревни раздался взрыв, а за ним последовало несколько автоматных очередей. Все трое встрепенулись и замерли. Иван закрыл лицо руками и, заскрипев зубами, простонал:

– Ми-иш-ка-а… Что ж ты, Миш… – и неожиданно, резко обернувшись к мальчишкам и вытянув руку, зло прошептал: – Дай сюда! Винтовку дай, говорю! Ну!..

Алексей с Семёном невольно отпрянули, а Иван, пытаясь вскочить, застонал и, схватившись за простреленную ногу, вновь рухнул без чувств на песок, завалившись животом на бревно.

…Когда он открыл глаза, было уже почти темно, но он сразу узнал мальчишку, сидевшего рядом:

– Лёха?

– Я, дядь Вань.

– А где этот… пострел?

– Дома уже. Мамка нас искала повдоль речки, Сёмку кричала. Пришлось отвезти.

– Отвезти?

– Угу, на плоту.

– На плоту? У тебя что, плот есть? Это хорошо…

Помолчали.

– Мамке рассказал?

– Угу…

– Что сказала?

– Во. – И Лёшка протянул ему яркий женский платок. – На перевязку отдала, что с собой было. Батя ей дарил… А ещё… Плакала, сказала к тебе не ходить – убьют.

– А зачем платок тогда дала?

Алексей пожал плечами. Иван же, отлепив от раны грязное тряпьё от гимнастёрки, развернул платок, хотел разорвать, но невольно стал разглядывать его.

– Красивый… Эх, парень!.. Ничего, мы после войны всё сполна… Всё… До гвоздя, до платочка…

– Ис этими словами сначала приложил платок к ране, затем, словно очнувшись, отдёрнул руку и, разорвав на две части, бросил Алексею половинку, а другой начал перевязывать ногу. Лёшка с досадой посмотрел на запачканный кровью остаток маминого платка и подобрал его.

– И в деревню сказала не ходить, – добавил мальчишка, пока красноармеец возился с раной.

– Сидеть тут велела, пока сама не позовёт. Немцы совсем озверели, рыщут. Сначала из-за меня, теперь вот из-за… Сегодня Анискиных всю семью повесили. – И Алексей, не сумев сдержать слёз, несколько раз вытер рукавом лицо. – И Кирюху… Я с ним с первого класса за одной партой…

– За что?

– Друга твоего у них во дворе застали.

Взгляд Ивана оживился:

– Ну, и?..

– Убили. Он в них гранату… Двух немцев убил. Рядом с Анискиными повесили, мёртвого. Чтоб все видели.

Ни один мускул на лице Ивана не дрогнул, лишь потускнели глаза, став почти стеклянными. Он протянул руку и погладил Алексея по волосам:

– Ничего, парень, мы за всех отомстим. Обязательно отомстим. И за моих друзей, и за твоих, и за Мишку, и за Анискиных.

– Когда?

– Скоро.

– А война когда закончится?

– Скоро.

– Говорят, немцы Москву взяли.

– Не верь! Кукиш им, а не Москва! Взяли бы, орали бы на всю Тверскую! Они ещё зимой такого пинка получили!..

– А ты откуда знаешь?

– Знаю.

Молчали долго. Сероватое небо было расписано светлыми пятнами облаков, звёзд не было видно.

– Тихо как… Словно и войны нет. Никак не могу привыкнуть к белым ночам.

– А ты сам-то здешний, дядь Вань?

– Нет. Детдомовский я, сибиряк. А до войны в Москве учился, в институте.

– Ого, в самой Москве прям?!

– Точно так. В столице нашей Родины.

– А площадь Красную видел?

– Гулял по ней, не раз, – выдохнул мечтательно Иван.

– А товарища Сталина?

– И товарища Сталина видел, на первомайской демонстрации, в сороковом, издали.

– Может, и Ленина в мавзолее видел?

– Ещё когда на первом курсе учился, а потом ещё три раза.

– Ого!.. Считай, всё в жизни повидал. Мне бы так…

– Да ладно, – успокоил его Иван, – тебе сейчас сколько? Двенадцать?

– Тринадцать уже, – обиженно ответил Алексей.

– Хо, да у тебя вся жизнь впереди! Успеешь!

– А тебе сколь?

– Три дня назад двадцать два стукнуло.

– Двадцать два?!

– А что, думал, больше?

Лёшка пожал плечами.

– А чего тогда седой?

Иван с грустью в глазах улыбнулся:

– Да ладно, я же с декабря сорок первого в плену… Вот отъемся – помолодею снова.

– Всё равно везёт – взрослый уже.

– Слышь, Алексей, может, у тебя что перекусить найдётся, а?

– Точно! – обрадовался Лёшка и полез в кусты. – Мамка два куска хлеба принесла, а у меня ещё вот…

Когда Алексей развернул скатёрку, Иван сглотнул слюну и замер. Глядя на огурец, настоящий хлеб и яйцо, он смахнул невольно выступившие на глазах слёзы.

– Ты чего? – удивлённо и слегка виновато спросил Лёшка.

– Да так… Я столько еды сто лет не видел!

Алексей взял кусок хлеба, яйцо и протянул Ивану:

– Бери.

Иван долго, словно драгоценный камень, крутил в руках варёное яйцо. На худом, скуластом лице, казалось, появились признаки сумасшествия, глаза горели. Наконец он посмотрел на мальчишку и, как будто придя в себя, словно устыдясь, отвёл взгляд. Затем неожиданно раздавил яйцо рукой, отвернулся и, откусив кусочек вместе со скорлупой, начал торопливо жевать.

Алексей даже поморщился, услышав хруст на его зубах, и хотел что-то сказать, но Иван, вытянув руку, остановил его:

– Да знаю, знаю. Чего добру-то пропадать, и так вкусно.

Затем, уже не торопясь, смакуя, по чуть-чуть, Иван съел третинку хлеба с половинкой огурца и вскоре, икнув, облегчённо выдохнул:

– Ну, брат, по гроб тебе обязан, наелся-я-я… Теперь сил вдоволь, можно дальше воевать, а то крови много потерял. Выбираться надо отсюда.

– Куда?

– Партизан искать. Нельзя тут долго. Что, если на плоту поплыть, по реке?

– Ты чего, дядь Вань? По течению через город понесёт, а там мимо моста не проскочишь.

– А эта река куда?..

– Черёха? По ней вверх на плоту тоже не пройдёшь, это же не лодка.

– Значит, бесполезен твой плот.

– Чего это «бесполезен»? Супротив течения по Великой можно угрести, тока медленно очень будет. А вот если по берегу тащить – быстрее, да и незаметней.

– Не, Лёшка, я не ходок нынче. Мне бы хоть так поковылять.

– А тебе и не надо ковылять. Ты, дядь Вань, шестом подмогнёшь, чтобы к берегу не прибило, а я могу на верёвке тащить. Я Сёмку в прошлом лете аж до самых Соловьёв пёр, а потом по течению сюда спускались. Ух, и рыбы наловили!

– А осилишь?

– Так по воде же, не на себе, а ты – шестом слегонца. Только это, как бы…

– Что? Боишься?

– Не, – отвечал обиженно Лёшка. – Как партизан-то искать будем?

– Тебе зачем? Отвезёшь меня подальше – и назад.

– Нельзя мне назад!

И Алексей вкратце рассказал про свои беды.

– Да-а-а… Ты, конечно, это здорово придумал, Лёшка, только поступил глупо, – посочувствовал красноармеец.

– Ничего не глупо!

– А про мамку ты подумал? Про сестрёнку, про Сёмку? Врага бить надо наверняка, чтобы сразу насмерть! Как настоящий ворошиловский стрелок – точно в цель! А ты только разозлил их, да себя чуть не выдал!

– А ты?..

– Что – я?

– Стрелок ворошиловский?

– С тридцать девятого года! Одним из первых в институте значок получил!

Глаза Ивана горели, говорил он горячо, а Алексей, наоборот, сник.

– Ну, ничего, – успокоил его Иван. – Не боись, мы этим гадам ещё покажем. Пошли. – И, с трудом встав и опираясь на винтовку, он скомандовал: – Ну, веди, Сусанин!

– Сусанин был Иваном, – обиженно заметил Алексей.

– Ого, да ты грамотей, как погляжу! Откуда про него знаешь?

– Ничего не грамотей. Антонина Фёдоровна, учительница по истории, рассказывала.

Через Черёху перебрались легко, на вёслах. Вышли к устью Великой и, пройдя малый рукав, пошли против течения вдоль берега. Километр преодолели легко, дальше поплыли медленнее

– то ли из-за заросшего кустарником берега, то ли из-за того, что Иван устал работать шестом. Через полтора часа всё-таки осилили километра три, и плотик причалил в удобном месте к берегу – решили малость отдохнуть.

– Долго ещё? – тяжело дыша, спросил Иван. В полусумерках на его побледневшем лице была хорошо заметна усталость. Видимо, работа с шестом далась ему нелегко.

– Почти на полпути. Болит? – спросил Лёшка, кивнув на его ногу.

– До свадьбы заживёт, – отмахнулся Иван, пытаясь казаться весёлым. – Ну что, поехали дальше?

– Тихо! – вдруг прошептал мальчишка, приложив палец к губам. – Слышишь?

Где-то далеко, в начинающем стелиться по воде тумане, послышался глухой перестук мотора. С каждой секундой, приближаясь, он становился всё громче и громче.

– Сторожевой бот, – прошептал Алексей на ухо красноармейцу. – На нём немцы до Острова ходят.

– Нам-то что? – так же шёпотом спросил Иван.

– У них там прожектор и два пулемёта. Давай к деревьям скорей!

До ближайших кустов было метров двадцать, Иван, опираясь на винтовку, передвигался медленно.

– Скорей, скорей, дядь Вань! Близко они уже, – шептал Алексей, подсев под его руку и пытаясь помочь идти быстрее. – Увидят плот или что не то – стрелять начнут.

Только они успели упасть, как прожектор выхватил из полусумрака плотик и начал пляску по близлежащему берегу, камням, траве и кустам, выхватывая все укромные и подозрительные места. Шум мотора стал приближаться быстрей, и вскоре в берег рядом с плотиком уткнулся носом тяжёлый немецкий бот. А луч света, то замирая, то вновь начиная медленно ползти, как вышедшая на охоту змея, жадно и аккуратно продолжал разрезать предрассветный полусумрак своим ярким глазом, изучая берег и, видимо, предвкушая добычу. Прошло несколько долгих минут. Наконец, ничего не увидев, два немца вышли на берег и подошли к плотику. О чём-то переговариваясь, осмотрели его. На фоне неба было заметно, как подобрали узелок с едой, развернули его, посмеялись, затем, достав из бота канистру с бензином, облили плот и, отойдя на пару метров, бросили спичку. Огонь полыхнул, издав приглушённый звук новогодней хлопушки. Яркий язык пламени, выпустив над собой черный гриб дыма, подпрыгнул метра на два и осветил берег с немцами. Их было шесть человек. Двое, что стояли у самой воды, осмотревшись ещё раз по сторонам, передёрнули затворы и начали стрелять наугад из автоматов в сторону кустов. Затрещали уже знакомые звуки ломающихся над головой веток. Лёшка невольно вжался в землю и почувствовал, как Иван, прижав его голову к груди, прикрыл своим телом. «Прям как я сегодня Сёмку», – почему-то подумал Алексей. Выпустив по магазину патронов, немецкие солдаты снова о чём-то посмеялись и полезли в бот. Вскоре затарахтел мотор, и через пару минут всё вновь затихло. Алексей с Иваном некоторое время лежали молча.

– Дядь Вань, – тихо прошептал Лёшка, – чего ты в них гранату не бросил?

– Тихо, парень, тихо, – перевернувшись на спину, проговорил солдат, тяжело дыша. – Видно день сегодня не мой…

– Да надо было их разом, всех!.. – начал было Алексей, привставая, но тут же осёкся, заметив, как дядя Ваня отрывает правый рукав гимнастёрки. Даже вполупотьмах было заметно, что рука вся в крови.

– Зацепило… Я ж говорил, что везучий. Опять навылет, – скрипя зубами, попытался улыбнуться солдат, прижимая кусок оторванного рукава к правому плечу. Лёшка невольно поморщился, глядя на дядю Ваню:

– Больно?

– До свадьбы заживёт. Ты это, посмотри-ка тут, колечко такое с чекой, – и он показал Лёшке зажатую в раненой руке гранату. – Тут где-то… Рука уже немеет…

Лёшка сразу сообразил, о чём речь, и начал торопливо шарить в траве руками. Повезло – кольцо нащупал быстро, подал Ивану.

– Вот и хорошо. Говорю же, везучий я, да и ты, видать, не промах, – бормотал себе под нос Иван, вставляя на ощупь чеку на своё место. Наконец, справившись, он улыбнулся: – Ну, брат… Думал – всё… Бросить не могу, а рука немеет…

Иван протянул здоровую руку к маленькой сосенке, одним махом стянул с ветки горсть иголок и, закинув в рот, начал жевать. Увидев удивлённый взгляд Алексея, он, продолжая жевать, объяснил:

– Мы в Сибири всегда хвою прикладываем к ране, средство проверенное.

Помогая перевязывать плечо и не отводя взгляда от огня, Лёшка с сожалением проговорил:

– Плот жалко. Мы его ещё до войны сделали. Сёмка узнает – плакать будет…

– Да и еду, сволочи, забрали, – вздохнул Иван. – Лучше б мы сразу всё доели. Ты это, пацан, давай-ка обратно, а я уж как-нибудь, в лес.

– Как же так, дядь Вань?.. Это нечестно! Я с тобой, к партизанам!

– А знаешь, где они?

Лёшка замер в задумчивости.

– Вот и я не знаю. Ходок я нынче плохой, да ещё вот… – и он кивнул на новую рану в плече. – Так что шансов у нас маловато. Возвращайся к мамке.

– Да нельзя мне туда, дядь Вань!

Красноармеец помолчал, затем произнёс:

– Ну, тогда пошли подальше, пока совсем не рассвело.

Шли медленно, останавливаясь, за час прошли в глубь леса меньше километра. Иван был бледен и еле стоял на ногах. Когда пересекли лесную дорогу и поднялись на пригорок, он наконец остановился и прислонился к дереву:

– Ну, стоп. Передых, – вымолвил он, тяжело дыша. – Вторую ночь без сна, да и рассвело уже совсем. Место хорошее, отоспимся. Что за дорога?

Алексей не ответил.

– Заснул, что ли? Что за дорога, куда? – снова спросил Иван.

– А, эта… – отвечал рассеяно Алексей. – К нам, в деревню.

– Что не так? – почти в упор посмотрел Иван в задумчивые глаза мальчишки.

– Да я всё о платке…

– Каком?

– Я это… Я еду в мамкин платок завернул, в половинку оставшуюся…

– И что?

– Немцы узелок с едой забрали. А платок этот, что мамкин, у нас в деревне, если что – каждый узнает. Он один такой, батя его из Смоленска привозил.

– И как немцы узнают?

– Немцы-то нет, а вот… полицаи, которые из наших…

– А платок, ко всему, кровью испачкан, и найден у плота… – Иван задумался. – Мы от деревни твоей далеко ушли?

– Километра четыре.

– Всего-то? Мы что, за полночи всего четыре километра прошли?!

Лёшка пожал плечами и выпятил губу.

– Не густо… – со вздохом произнёс красноармеец. – Вот что, Алексей, бежать тебе надо к своим, предупредить, хотя… Что толку, лучше вам всем сразу уходить, от греха. Беги к ним.

– А ты?

– А я чего… В плену не пропал, так и в лесу родном не помру. Авось партизан найду, а нет – до наших пробираться буду. Ну, братишка, не поминай лихом. Спасибо тебе, – и он потрепал Лёшку по волосам.

– Стой! – неожиданно оживился мальчишка. – Пообещай, если найдёшь партизан, то обязательно придёшь за мной. Обещаешь?

– Честное комсомольское!

– Я в кино видел, так разведчики делают. Приходить сюда буду. Сегодня какое?

– Не знаю.

– Девятое. Значит, буду сюда приходить девятого числа каждого месяца, вот к этой самой кривой сосне. До зимы буду ходить.

– Беги уж, – мотнул головой солдат. – Я же слово дал!

Алексей сделал было шаг, но вдруг остановился, полез в карман и вытащил патрон:

– Вот, возьми, в магазине всего два осталось.

Иван улыбнулся и похлопал по нагрудному карману выцветшей гимнастёрки:

– Не боись, у меня ещё три. Полгода воевать можно!

Лёшка пробрался в дом ещё до первых петухов. Мать, увидев его, лишь взмахнула руками и со слезами на глазах кинулась молча обнимать. Но не прошло и трёх минут, как, выбив ударом сапога щеколду, в дверь ворвались немецкие солдаты и стали кричать «Шнель, шнель!», насмерть перепугав и Лёшку, и мамку, и спящих Семёна с Марусей.

Алексей хотел было выпрыгнуть в окно, но здоровенный немец успел схватить его за воротник и вышвырнул в дверь. Бежать было бесполезно – во дворе стояли ещё двое с автоматами. Хотя и было ещё раннее утро, но невысоко висевшее на горизонте солнце светило ярко. Казалось, что день уже давно начался. Вскоре вытолкнули и мамку со связанной котомкой да Марусей на руках, рядом бежал Сёма. Они с сестрёнкой были совсем сонные и, не понимая происходящего вокруг, хныкали.

Алексей решил, что всё это из-за него, и стал, жестикулируя, кричать рядом стоящему немцу:

– Это всё я! Я один! Отпустите мамку с малыми! Я, меня арестуйте!

Но в ответ получил невнятное немецкое бормотание и ко всему – удар кулаком в зубы, от чего враз очутился на земле. Мать вскрикнула и кинулась к сыну, но здоровенный немец, стоящий сзади, прикрикнул и, схватив её за волосы, толкнул к калитке, всё время повторяя своё «Шнель!».

Лёшку вновь схватили за ворот, толкнули вслед за матерью и погнали к сельсовету. Губа рассеклась и тут же опухла, по подбородку и шее текла кровь, неприятно затекая за пазуху.

Когда Алексей увидел, что к сельскому совету согнали большинство жителей от мала до велика, кроме пожилых, у него слегка отлегло от сердца: тут что-то не так, и точно вся эта суета не по его душу. Наконец появился немецкий офицер и начал говорить на ломанном русском:

– Ви фее отправляетес в велики Германия! Я фас посдрафляйт! Ви уфидеть, что такое Германия! Фаши дома будут посмотреть и жить наш сольдат, котори даль фам сфобода! Хайль Гитлер!

И с этими словами он махнул рукой. Три местных полицая во главе с Петровичем и семь автоматчиков встали с двух сторон и повели около шестидесяти человек по дороге на Соловьи. Лёшка шёл, понурив голову и держа за руку Семёна, вслед за матерью, которая, то и дело оборачиваясь, с беспокойством поглядывала на сыновей. «Эх, – думал Лёшка, – как глупо всё получилось! Попался, как… Какая там Германия – убьют, наверное, всех. Мамку жалко. И Сёмку. И… – к горлу подкатил ком. – Тьфу ты! – ругал он себя за подобные мысли. – Не может быть такого. Ведь не за что?!».

Шли довольно быстро – немцы и полицаи всё время подгоняли. Солнце светило уже совсем ярко, почти весело. Может быть, поэтому проснувшаяся на руках матери Маруся стала улыбаться и перебирать мамины волосы, то и дело вытаскивая локон за локоном из-под старого платка. Мать, о чём-то задумавшись, долго не обращала на неё внимания, лишь иногда перехватывая дочку из одной руки в другую. Вскоре показался поворот дороги и та самая кривая сосна, у которой Алексей всего часа три назад расстался с Иваном.

«Эх, – вновь вздохнул про себя Алексей, – останься я с дядькой Иваном, мы бы им ща показали. У него винтовка. Далеко, наверное, ушёл уже, за три часа-то…». Лёшка с грустью глянул на знакомую сосну, и по спине у него тут же побежали мурашки. Мысли оборвались… Проковыляв от кривой сосны к соседней и высунувшись из-за неё наполовину, на него смотрел дядька Иван и махал здоровой рукой куда-то в сторону. Сбитый с толку Лёшка пытался сообразить, что от него хотят. Он зачем-то тронул за руку мать, она обернулась. Алексей уже было открыл рот, но в этот миг раздался выстрел, и… полицай Петрович, что шёл в трёх шагах левее от Лёшки, упал как подкошенный. Ещё никто ничего не успел понять, как следом раздался второй выстрел – и упал немец, идущий впереди. Только тут сообразив, что на них напали, немцы и полицаи разбежались в разные стороны и стали наугад, беспорядочно палить по лесу. Люди сначала стояли как вкопанные, Лёшка тоже растерянно хлопал глазами, пока мать не схватила за руку Семёна и не крикнула во всё горло:

– Ба-абы, бежи-и-им!

Народ, словно встрепенувшись, кинулся кто куда. Один из немецких солдат, пытаясь перекричать поднявшуюся суматоху, стал орать «Alle stehen! Alle stehen!»[2], но поняв, что его никто не слушает, выпустил длинную очередь в спины убегающих. Несколько человек упали на обочине. Сменить опустевший магазин автомата фашист не успел – пуля, выпущенная ворошиловским стрелком с тридцать девятого года, пробила ему грудь навылет…

Человек пятнадцать во главе с Лёшкиной мамкой бежали по лесу, то и дело оглядываясь и прислушиваясь к выстрелам за спиной. А Алексей бежал и невольно считал одиночные выстрелы из винтовки Мосина. Её звук с немецким не спутать: четыре, пять, шесть. Всё. Кончились патроны. Секунд через сорок раздался взрыв, и выстрелы прекратились. Тяжело дыша и чуть не насильно таща на себе детей, бабы ещё долго не могли заставить себя остановиться. Лишь уйдя километра на три в глубь леса и не видя за собой погони, решились сделать небольшую передышку. Никто не проронил ни слова. Отдышавшись, люди словно впервые встретились, стали рассматривать друг друга. Наконец одна из молодух не выдержала и начала причитать:

– Господи! За что?! Я видела, как Анфиска с дочкой перед нами упали. Убили их!

– А Санька, Санька мой где? – завыла следом другая.

– А ну, тихо! – неожиданно зло, но негромко процедила сквозь зубы мать Алексея. – Не выть! Иначе и нас тут быстро… Слушай все меня!

Бабы и дети как по команде притихли – ведь когда-то, по молодости, она была комсоргом, и те, кто постарше, знали её жёсткий характер.

– Не выть, не причитать, не орать! – повторила она сухо. – Гляди, бабы, надёга нынче только на нас самих. Спрячемся, поищем ещё кого из заплутавших, а возвращаться нельзя – теперь уж точно всех повесят.

– Галина, и чё делать? Куды с дитями-то?

– Никуды, – передразнила она дородную бабу, что продолжала тяжело дышать. – Я знаю, где наших искать. К завтрему, даст Бог, доберёмся.

– Никак, и ты в Бога поверила? – язвительно спросила худосочная тётка Серафима и попыталась ещё что-то добавить, но рядом стоящая молодуха одёрнула её.

– А по немцам не наши, штоль, стреляли? Чё бегать-то невесть куда? Може, сходит кто, поглядит?

– Вот ты и сходи! – выпалил кто-то, и все вновь замолчали.

– Наши стреляли, наши. Да что-то тихо стало… – нарушила тишину Галина и строго посмотрела на сына. Алексей утёр нос рукавом и опустил голову.

– Он? – спросила мать, приподняв голову сына за подбородок и заглядывая прямо в глаза.