Око Индры
- -
- 100%
- +
– Данилина??
– Не удивляйтесь… Вячеслав Владимирович не последняя личность в антикварном деле. Я же говорил, что его дача настоящий музей древностей! Удивляюсь, что вы не знали…
Зеленин неуверенно пожал плечами.
– Но между тем это так. А уж для чего им с Хагертом понадобилась старушка – мне, ей-богу, неведомо…
Фральцев улыбнулся.
– Я удовлетворил ваше любопытство?
– Как же вы нашли ее? Через Володина?
– Нет. Через своих французских друзей. О Володине я узнал от Вячеслава Владимировича. А мадам Бош, как оказалось, знала о его существовании от каких-то индийских знакомых…
– От кого?? Индусов? Каких индусов? – Владимир Иванович вдруг вспомнил старика из информационного ролика.
– Не знаю. Вероятно, посещавших ваш институт… Она-то и поведала о том Мартину, а тот Данилину.
Они помолчали.
– Володин, выходит, общался с ней по телефону, – размышляя вслух, произнес Зеленин. – Только когда?
– Скорее всего, после…
Антиквар запнулся, но через секунду хохотнул и с обычным веселым видом завершил мысль:
– …после привета от «тетушки».
– И все-таки, Михаил Михайлович… – пораженный неожиданным объяснением Фральцева произнес Владимир Иванович. – Хагерт встречался-таки с родственницей Володина, и именно после этой встречи у нее исчез дневник экспедиции…
– Исчез дневник? – перебил Фральцев, отпил кофе из чашки и поинтересовался:
– Это она вам сказала?
– Нет. Она лишь сообщила, что после посещения вышеупомянутых господ у нее начались проблемы по поводу исчезнувшего дневника. А вот о том, что он утерян, сообщили по телеканалам CNN.
– Вот как?
Фральцев поставил чашку на стол и аккуратно промокнул губы салфеткой.
– Я не смотрю CNN, – с подчеркнутым безразличием заявил он. – Но, если это вас так беспокоит, можете сами спросить Мартина Марковича, что он делал у Марианны Бош и как связан с этим пресловутым дневником.
Зеленин удивленно уставился на антиквара:
– Хагерт… здесь?
– Был здесь, но вчера улетел к себе, на юг. Однако его предложение остается в силе – вы спокойно можете встретиться у него в отеле и во всем разобраться.
– Зачем я ему?
На лице Фральцева появилось безразличие.
– Ни зачем. Это я хотел сделать вам приятное. Никакой меркантильности здесь нет. Если у вас имеются к нему вопросы, вы вполне можете совместить, так сказать, приятное с полезным – и отдохнуть и поговорить с ним. По телефону, как я понимаю, этого не сделаешь…
– Но я обо всем могу поговорить и с Вячеславом Владимировичем, как я теперь понимаю.
– Можете. Только Данилин весьма скрытен, вы это знаете не хуже меня. Вряд ли он будет откровенен с вами, если дело будет касаться его антикварного интереса.
– А почему должен быть откровенен со мной Мартин Хагерт?
– Хагерт – другое дело. Он по натуре человек открытый. Да и не связан с вами никак. Поезжайте, убедитесь сами… Вы сможете взять отпуск?
– В общем-то, смогу, – неуверенно произнес Владимир Иванович.
– Вот и прекрасно! Берите отпуск и как только с Еленой Владимировной будете готовы, звоните мне. Я тоже подъеду. Увидите, мы прекрасно проведем время и во всем разберемся! – Фральцев глянул на часы. – Извините, Владимир Иванович, мне пора!
Вставая, он просиял самодовольной улыбкой.
– Знаете что, – остановил его Зеленин и… осекся. Он хотел спросить еще о свитке Володина, но вдруг подумал, что человеку, возможно связанному с исчезновением научного сотрудника, не стоит знать, что артефакт у него, Зеленина. Тем более что текст уже прочитан.
И Владимир Иванович смущенно пробормотал:
– Знаете… вы странный человек, Михаил Михайлович…
– И чем же? – рассмеялся Фральцев.
– Такое впечатление, что все знаете наперед, но не договариваете… Будто ждете удобного случая…
Антиквар скривил совершенно неуместную рожицу и неожиданно, изменив голос, съязвил:
– Это оттого, что я Марут[23]!
Он затрясся беззвучным смехом.
– Это шутка? – с раздражением спросил Зеленин.
– Конечно, профессор! Не берите в голову!
Владимир Иванович быстро поднялся, намереваясь немедленно распрощаться с нахалом, но в это время заиграла мелодия студенческого гимна; он растерянно похлопал по карманам, не сразу поняв, из какого доносятся звуки, и, наконец, вытащил заливающийся полифонией мобильник.
– Простите, – бросил он антиквару и торопливо поднес телефон к уху.
– Слушаю…
Лицо его посерело.
– Когда? – упавшим голосом спросил он и растерянно произнес:
– Да… конечно… буду…
– Что-то стряслось? – поинтересовался Фральцев.
– Умер Данилин…
– Умер? – Лицо антиквара покрылось мелкими пятнами. Он поднялся.
– Вчера. Сердечный приступ… – прошептал Зеленин.
VII. Нелегкое решение
Неожиданная кончина Данилина потрясла всех. В вузе профессор трудился более двадцати лет и для подавляющего большинства сотрудников, включая и сравнительно молодого ректора Панова Валентина Степановича, являл собой непререкаемый авторитет «патриарха» учебного заведения.
На прощание пришел без малого весь институт. Из родных, однако, не было никого – ученый жил один. Поговаривали, правда, что в свое время Данилин был женат и даже имел взрослых детей, но большинство все же утверждало, что всю жизнь профессор прожил в одиночестве. Разнотолки, по всему, шли оттого, что, несмотря на добрый и общительный характер, несмотря на многое число коллег и учеников, близких друзей у Данилина все-таки не было, и о личной жизни профессора вне института доподлинно, пожалуй, никто не знал. Именно по этой причине, возможно, коллеги не подозревали и о сердечной болезни проректора, отчего его внезапная кончина стала настоящим шоком – даже для тех, кто был с ним относительно близок.
Всех поразило и то обстоятельство, что, вопреки слухам о богатой антикварной коллекции Данилина – весьма, оказывается, распространенным в институте – на даче, где он проживал последние годы, обнаружили лишь несколько старинных статуэток да пару картин неизвестных мастеров. Одна из них – большой портрет офицера с золотыми эполетами на красном, вероятно английском, парадном мундире – висел в каминной комнате. Портрет невольно привлек внимание Владимира Ивановича. В глаза бросалось удивительное сходство офицера с профессором. И если бы не дата на портрете – «1855», можно было подумать, что это самого Данилина ради шутки изобразили верхом на вздыбленном рысаке.
А вскоре по институту поползли слухи, хотя и объяснявшие отсутствие коллекции, но весьма насторожившие профессора Зеленина. Якобы Данилин, руководствуясь непонятно какими мотивами, ибо письменных свидетельств тому найдено не было, перед самой кончиной передал все ценности не кому-нибудь, а своему бывшему ученику. Последнее обстоятельство невольно породило в голове Владимира Ивановича казалось бы нелепую, но с каждым днем все более овладевавшую им мысль: кончина Данилина каким-то необъяснимым образом связана с Мартином Хагертом – «любимым», если верить словам Фральцева, учеником профессора. Кроме того, если антиквар не лукавил и все трое – Данилин, Хагерт и Фральцев – каким-то загадочным образом были связаны с дневником Марианны Бош, а через нее и с научным сотрудником Володиным – то и в исчезновении последнего можно было заподозрить того же успешного бизнесмена. Либо их обоих – Хагерта и Фральцева. И думать так, к сожалению, были основания – рыжий антиквар сам подсказал логику возможных событий, сводящуюся к следующему.
Каким-то образом, скорее всего через всю ту же мировую паутину интернета, Данилину, а через профессора и его бывшему аспиранту Хагерту – становится известно о существовании у некой француженки мадам Бош загадочного дневника пропавшей экспедиции. Неясно, чем он их заинтересовал, но, так или иначе, дневник им для чего-то понадобился.
Однако самую хозяйку дневника еще необходимо было найти. За помощью они обращаются к Фральцеву, у которого имелись связи за рубежом, и тот француженку находит. Тотчас же к ней отправляется Мартин Хагерт в компании некоего Мишеля – возможно, француза, помогавшего Фральцеву в розыске. Они предлагают старушке продать им дневник, но та наверняка отказывает, поскольку Национальное географическое общество Великобритании уже ведет с ней переговоры о получении прав на экспертизу и опубликование дневника.
Помогает антиквару случай – от старушки он узнает о родственнике в России, который по невероятному совпадению трудился в институте Данилина. Возможно, она поведала и о древнем свитке, о существовании которого могла знать из того же дневника; знать и, соответственно, предполагать, что артефакт находится именно у русского племянника. Так или иначе, сердце старушки дрогнуло, несмотря на неизбежный скандал с британским географическим обществом, и она соглашается передать дневник Володину, искренне веря, что родовые записки попадут именно в руки наследника.
Однако не тут-то было. По возвращении антиквара кто-то – вероятнее всего Данилин – сообщает бедному Константину Дмитриевичу об объявившейся во Франции тетушке, но о дневнике – ничего. Хотя не исключено, что профессор о нем и не знал, сделку с француженкой Хагерт мог скрыть, сославшись на полученный от нее отказ. А тем временем втайне от обманутого учителя он приступает к настоящей охоте за «семейной реликвией» Володина. Тот это понял, испугался, по совету Фральцева отнес свиток к нему, Зеленину, и… загадочным образом исчез. И если это исчезновение насильственное, то, дабы замести следы, устранен был и лишний свидетель – Данилин…
Именно такая ужасная картина представлялась теперь, после кончины проректора, Владимиру Ивановичу. Картина, связавшая воедино всех четырех персонажей таинственной истории, в которую невольно впутался и персонаж пятый – он сам. От одной этой мысли у Владимира Ивановича замирало сердце – значит, и ему теперь предстояло испытать на себе всю жестокость этих алчных людей! И тогда его мозг начинал лихорадочно искать в надуманной конструкции нестыковки, свидетельствующие, что это не совсем так, что под впечатлением внезапной кончины Данилина он нагородил в голове черт знает что, от чего самого берет оторопь. Искал и… на удивление, находил.
Например, Марианна Бош… Как, от кого в далекой Франции старушка могла узнать о русском Володине? Фральцев упоминал неких индусов, якобы посещавших институт. Но от кого в институте могли почерпнуть эту информацию они, индусы? Только от самого Володина. Однако почему, как утверждал Фральцев, французской тетушке он позвонил лишь после посещения ее Хагертом? Получается, до того Володин о родственнице и не подозревал. Конечно, мог ей о русском родственнике поведать бизнесмен, некогда работавший над диссертацией у Данилина. Но знал ли Хагерт неприметного научного сотрудника из научно-исследовательского отдела, который пришел в институт лишь после оставления им аспирантуры? Не факт… Да и как о сих родственных связях мог он узнать, от кого? Загадка… А коль так, то выходит, никакую старушку Хагерт не обманывал и именем Володина не торговал! И значит, никакого дневника у него нет, а потеря Марианной Бош старинных записок никак не связана с появлением у ней «Мартина и Мишеля»!
Затем Фральцев… Володин упомянул его как человека, посоветовавшего укрыть артефакт именно у него, Зеленина. Фральцев это отрицает – что не лишено основания, поскольку они знакомы не были. Но если это и так, то для чего ему понадобилось это советовать? Чтобы свиток не достался Хагерту? Володина устранят, а свиток останется у того, у кого его легко можно отнять? Неслучайно же он в тот же день столь настойчиво добивался знакомства… Но, во-первых, для этого необходимо было знать, что никому не известный свиток находится у Володина, а, во-вторых, это означало бы, что Фральцев интригует против Хагерта, что явно расходится с реальностью – антиквар с восхищением отзывается о бывшем аспиранте и даже предлагает провести у него отпуск… Выходит, никого – ни Данилина, ни Хагерта, ни Фральцева – нельзя обвинить в чем-то непристойном, тем более в исчезновении Володина…
И все-таки тревога оставалась. Как ни крути – неизвестный дневник старушки Бош исчез, и именно после вояжа к ней Хагерта. Ее русский родственник Володин пропал и до сих пор не объявился, к чему непосредственно причастен он – профессор Зеленин – согласившийся укрыть неизвестно от кого древний артефакт своего коллеги… И вообще – что такого в этих дневнике француженки и свитке научного сотрудника, чтобы за одним, сломя голову, мчать в Ниццу, а другой столь таинственно прятать?
И эта загадочная судьба Данилина… Отчего он столь неожиданно передал собранные сокровища «любимому ученику», если таковой, конечно, был? Уж не Мартину ли Хагерту? И добровольно ли? Если да, то, видимо, в предчувствии приближающейся кончины. Но отчего столь внезапной? Цветущий Вячеслав Владимирович никогда не жаловался на сердце… А если не добровольно? Тогда этот «ученик» весьма страшная личность! И вполне возможно, на его совести исчезновение Володина!
Эти мрачные мысли буквально изводили Владимира Ивановича, вызывая отвратительное ощущение одиночества. Ибо, как он вдруг понял, поделиться своими раздумьями не мог ни с кем. Ни с коллегами, которые наверняка сочли бы его свихнувшимся, ни с супругой, Еленой Владимировной, которую ни за что не желал тревожить сомнительными страхами, ни в конечном счете с «представителями правоохранительных органов». И дело уже было не в перспективе оказаться непосредственным соучастником исчезновения коллеги, а скорее в том обстоятельстве, что, кроме вскрытого тубуса и досужих предположений о причинах случившегося, не было у него ничего. Даже подтверждений тому, что покоившийся в ящике стола свиток принадлежал не кому-нибудь, а именно пропавшему Володину.
И незаметно для себя Владимир Иванович замкнулся и внешне, словно постарел на несколько лет – осунулся, стал неразговорчивым, откровенно рассеянным. Коллеги все чаще стали сочувственно провожать его взглядом, когда он, погруженный в думы, оставлял без ответа их учтивые приветствия, а в аудиториях недоуменно зашептались о болезни профессора. А вскоре Зеленин был приглашен и в кабинет ректора.
Валентин Степанович встретил его дружески. Любезно предложил пройти в комнату, скрытую от обычных посетителей, и, расспросив за чаем о делах кафедры, неожиданно поинтересовался:
– Владимир Иванович, как вы себя чувствуете?
– В каком смысле? – не сразу понял Зеленин.
– Все ли у вас в порядке со здоровьем?
– Спасибо, все вроде бы хорошо… А почему вы спросили? – Он грустно улыбнулся. – Уж не предлагаете ли уйти на пенсию?
– До пенсии вам еще далеко, но вот в отпуск пойти я вам настоятельно советую. У вас весьма усталый вид. Со дня кончины Вячеслава Владимировича вы сильно изменились. И это, кстати, заметили сотрудники…
Зеленин вопросительно посмотрел на ректора.
– Отпуск? Начинается сессия… У меня экзамены.
– Мы все уладим, Владимир Иванович. Вы нам нужны отдохнувшим и здоровым! Мой вам совет – берите Елену Владимировну и поезжайте на юг, отдохните…
Зеленин опустил глаза:
– На юг? Мне это уже предлагали…
– Тем более! Подумайте…
Владимир Иванович угрюмо кивнул в ответ.
«Ехать на юг…» – Зеленин глубоко вздохнул. Электричка с грохотом неслась по туннелю метрополитена.
«А может, принять предложение Хагерта? К самому черту? Впрочем, что он знает обо мне? – подумал Владимир Иванович. – Он пригласил – я приехал…»
Профессор поежился.
«Но для чего-то же он пригласил. Не за красивые же глаза… Вытрясти из меня артефакт Володина? Но знает ли он про него? Возможно… От Фральцева… Неспроста антиквар так настаивал на поездке. Ты же сам проболтался ему о визите Володина… Шляпа! Этот лис, конечно же, обо всем смекнул…»
Электричка со скрежетом стала тормозить. Пассажиры, на которых он до сих пор не обращал внимания, оживились, стали готовиться к выходу, все плотнее выстраиваясь у дверей. Зеленин безучастно взглянул на них, и мысли вновь поглотили его.
«А вдруг я ошибаюсь? Что если все они вполне добропорядочные граждане и никакого отношения к дневнику не имеют? Что если Хагерт встречался с француженкой совсем по иным нуждам, а Володин уехал всего лишь к знакомой подруге? Вопрос… Самое время спросить этого Хагерта… И что все-таки в этом дневнике, будь он неладен?»
Электричка, прорвав мрак туннеля, с грохотом ворвалась в сияющий огнями зал станции метро.
«Может, все-таки принять приглашение?.. Но не постигнет ли тебя судьба Данилина и Володина?»
Двери вагона распахнулись, и пассажиры, столпившиеся на площадке, плотной массой стали выплескиваться на перрон.
И вдруг, словно отвечая на его мысли, чей-то шепот буквально пронзил его мозг: «Не постигнет…» Зеленин оцепенел – не ослышался ли? Сидевший рядом седой мужчина встал и, шагнув к выходу, растворился среди пассажиров, теснимых уже встречными потоками спешащих протиснуться в вагон людей.
Профессор бросился к дверям, но ввалившаяся вдруг толпа вдавила его к стеклу противоположного выхода.
«Осторожно! Двери закрываются! Следующая станция “Пушкинская”!» – объявил металлический голос.
Двери с шумом захлопнулись, затем приоткрылись и, словно утрамбовывая содержимое поезда, вновь хлопнули резиновыми торцами. Вагон дернулся и начал разгоняться. За окнами все быстрее и быстрее замелькали лица выстроившихся на краю перрона людей, и неожиданно среди них мелькнуло что-то знакомое… Зеленин вытянул шею над плечом стоявшего впереди парня, но лицо незнакомца быстро уплыло в конец уже набравшего скорость вагона.
– Индус! – невольно вырвалось у Зеленина.
– Вы мне? – удивленно спросил, обернувшись, парень.
– Простите… Не вам…
Владимир Иванович не знал, как сообщить о своем решении жене. Разговор произошел не сразу. Поужинав, Владимир Иванович задержался на кухне, однако еще долго не решался заговорить.
– Меня сегодня приглашал к себе Валентин Степанович, – наконец, выдавил он.
– Да? И зачем? – спросила Елена Владимировна, намывая посуду.
– Предложил идти в отпуск…
– Надо же! – не оборачиваясь, воскликнула жена. – С чего бы это? Как же сессия?
– Это они уладят…
Елена Владимировна перекрыла воду в кране, повернулась и, протирая полотенцем тарелку, спросила:
– И что ты решил?
– Думаю последовать совету… Я действительно устал.
Женщина вставила тарелку в шкаф, повесила полотенце на поручень плиты и, не спеша, подсела к мужу.
– Когда же? – спросила она.
– Думаю – с понедельника.
Елена Владимировна улыбнулась.
– Я могла бы договориться и взять недельку-другую за свой счет. Куда мы поедем?
Владимир Иванович отвел взгляд. Ему неожиданно захотелось рассказать все, что он думал об антикварах и о только что произошедшем случае в метро, но… не решился.
– Наверное, приму приглашение Фральцева…
Владимир Иванович увидел, как с лица жены медленно сползла улыбка, и поспешно добавил:
– Поживу какое-то время у моря в отеле его приятеля, отдохну…
Елена Владимировна внимательно посмотрела на мужа.
– Ты уверен, что это правильное решение?
Зеленин опустил глаза:
– Не уверен…
– Тогда зачем же?..
– Хочу знать секрет дневника! – вдруг разгорячился профессор. – Хочу понять, как этот проклятый дневник связан со свитком Володина и его исчезновением! И если его у них нет – значит, все наши опасения беспочвенны, умозаключения неверны, и мы имеем дело с порядочными людьми, у которых обязаны просить прощения за необоснованные подозрения! Если же…
– Если что? – оборвала мужа Елена Владимировна.
– …Если дневник у них – значит, исчезновение Володина и смерть Данилина – дело их рук. И виной тому, я уверен, содержание дневника… И я хочу его знать!
– Володя, опомнись! – воскликнула жена. – Кто же тебе скажет про то содержание? Еще раз говорю – это не наше дело! Снеси все в полицию, пока не случилось беды! И не вздумай с ними встречаться! Мы никуда не едем!
Зеленин молча смотрел на жену, подбирая нужные слова.
– Лена, – негромко, но твердо произнес он. – Я должен ехать! Завтра пишу заявление и выкупаю билеты.
Лицо Елены Владимировны стало серьезным.
– В таком случае – мы едем вместе!
Владимир Иванович затряс головой:
– Это невозможно!
– Только вместе! Или не едет никто!
Из записок Питера Грина«26 июля 1858 г. Индия. Вчера ливень закончился. После шумных сборов мы выступили из лагеря на четырех слонах, величаво вышагивающих один за другим. На спине первого восседали профессор Хардман и майор Кроувль с бессменной сигарой в зубах. Путь, по которому они вели отряд, пролегал по джунглям вдоль неширокой речки, вверх по течению. Несмотря на хороший ориентир, они то и дело разворачивали карту, подолгу рассматривали ее и о чем-то переговаривались.
Второго слона оседлали капитан Гелихард и капрал Дэн – угрюмый широкоплечий солдат с роскошными усами. С утра капитан был явно не в духе, и мы слышали, как он то поносил непролазные джунгли, то распекал за пустяки молчавшего рядом капрала. За ними следовали мы с лейтенантом Деликтоном, а на четвертом слоне, груженном тюками, восседал черный как смоль сикх в огромной синей чалме. По проторенной животными тропе, замыкая караван, шли солдаты отряда.
Мы изредка переговаривались с Генрихом. Нашим погонщиком был пожилой индус, за все путешествие проронивший лишь пару слов. Я с любопытством рассматривал сутулую спину старика и, не скрою, искренне восхищался его умением спокойно, без суеты управлять громадным животным, повинующимся едва уловимым движениям анкуса – короткого багорчика с довольно-таки острым наконечником.
В начале пути, после вынужденного, почти недельного безделья, в отряде царило всеобщее воодушевление. Солдаты бодро шагали за слонами, шутя и подзадоривая друг друга. Но к концу дня, когда стало смеркаться, все заметно устали. Даже прежде послушные животные все чаще сходили с тропы, пытаясь хоботом сорвать листву с деревьев, и оттого погонщикам, в том числе и нашему молчаливому индусу, все усерднее приходилось работать своими баграми, отчаянно терзая ими то одну, то другую стороны слоновьих холок.
Джунгли с каждым шагом становились все гуще и темнее. Особенно трудно приходилось идущим за слонами стрелкам, которые беспрестанно рубили ветки короткими палашами, с трудом пробиваясь сквозь чащу, непролазную даже после прохождения наших исполинов. Отряд стал отставать. И чем усерднее сверкали палаши стрелков, тем чаще в их рядах раздавались ругань и недовольные возгласы. Деликтон, с нарастающим беспокойством поглядывавший на солдат, попытался обратить внимание капитана Гелихарда на необходимость привала, но тот лишь недовольно прорычал: “Не ваше дело, сэр!”
Вскоре отряд вышел на небольшую поляну, поросшую высокой травой, и майор, наконец, дал долгожданный сигнал. Все облегченно вздохнули. Путешествующие верхом – оттого, что рады были, наконец, размять затекшиеся ноги; шедшие же пешком – что могли этим ногам дать возможность отдохнуть. И как только был объявлен привал, почти все они повалились в траву, вмиг усыпав поляну взмокшими уставшими телами. Но через несколько минут прозвучала новая команда. Погонщики тут же занялись своими могучими животными, солдаты дружно принялись за возведение палаток, запылали костры, и вскоре воздух наполнился ароматом походной каши. Ко мне подошел Хардман и тихо спросил:
– Как наши дела, Питер?
Я не сразу понял, что он имел в виду, но, спохватившись, показал взглядом на висевший у меня на боку чехол от подзорной трубы. Хардман удовлетворенно кивнул.
Ужинали молча. Усталость давала о себе знать, и скоро поляна опустела. Я едва дотащился до палатки, завалился на кровать и почти сразу заснул…
27 июля 1858 г. Под утро меня разбудил истошный человеческий вопль. Когда открыл глаза, раздались леденящий душу звериный рык и один за другим – два выстрела, звонким эхом отозвавшихся в утреннем лесу. В одно мгновение лагерь пришел в движение, послышались крики, топот бегущих людей…
Я выскочил из палатки. Мимо меня к дальней части лагеря мчались полунагие с винтовками стрелки. Оказалось, тигр напал на спящих у края поляны индусов, прокусил глотку одному из них, и когда дежуривший солдат ранил зверя, хищник бросился на него, подмял и только рискованный выстрел напарника остановил свирепого хозяина джунглей.
Толпой мы подбежали к месту трагедии. Взору открылась страшная картина: умирающий индус храпел, испуская из перекушенного горла кровавую пену; в стороне, метрах в пяти от него, лежал бездыханный тигр, из-под огромной туши которого солдаты пытались освободить стонущего, залитого своей и звериной кровью стрелка…
– Плохой знак, сагиб, – послышалось позади меня.
Я обернулся. Это был наш погонщик.
День провели на поляне. Вечером, когда в джунглях уже стемнело, я случайно застал Хардмана на берегу реки. Он сидел на камне и смотрел на противоположный берег. Едва я подошел, он, взглянув на меня, печально произнес: