Пустота. Третья история Кайдзи

ПУСТОТА.

ТРЕТЬЯ ИСТОРИЯ КАЙДЗИ

Глава I

Прошло три луны с тех пор, как лед в тронном зале Касуми растаял, но я до сих пор чувствую его в своих жилах. «Пустота» на моем поясе больше не поет – она шепчет. И этот шепот с каждым днем становится все громче, вытесняя звуки дождя, шелест бамбука и даже биение моего собственного сердца.

Мацудайра долго не хотел отпускать меня. Он сулил мне чин начальника личной гвардии, поместье у реки и право носить его родовой герб, но я лишь качал головой. Служба – это новые приказы, новые враги и новые смерти, а мне нужна была тишина, в которой я надеялся заглушить голос ножа. В итоге мы заключили негласный уговор: я ухожу, сохранив за собой статус «вольного меча» на службе клана, но обязуюсь явиться по первому его зову. Оставив за спиной блеск Туманного замка, я ушел на юг, в глухую деревню Хикари, затерянную среди рисовых чеков и сосновых рощ.

Здесь никто не знает меня как Кайдзи-ронина. Для местных крестьян я просто неразговорчивый путник, который ищет покоя. Чтобы не привлекать внимания и заработать на чашку риса, я выбрал жизнь простого труженика. Плотницкое дело стало моим спасением. В работе с деревом есть своя, тихая правда: если меч создан, чтобы разделять, то долото и рубанок – чтобы соединять и созидать. Мои руки, прежде знавшие лишь холодную сталь и шершавую кожу рукояти, быстро привыкли к теплу кедра и податливости сосны.

Местные поначалу косились на мои мозоли – они не были похожи на крестьянские, – но когда я за один световой день перекрыл крышу вдове О-Мицу, вопросы отпали сами собой. Теперь я целыми днями пропадаю на стройках: латаю стены амбаров, которые покосились от времени, или возвожу новые каркасы для хижин.

Особое утешение я нахожу в вырезании наличников. Когда я веду резцом по дереву, создавая сложные узоры, шепот «Пустоты» затихает. В эти мгновения я не убийца и не инструмент большой политики. Я – просто мастер, чья работа защищает людей от дождя и ветра. Ритмичный стук молотка заменяет мне барабаны войны, а запах свежей стружки вытесняет из памяти едкий запах гари.

Но по вечерам, когда я опускаю инструменты и тишина сельской ночи окутывает мою лачугу, воспоминания просачиваются сквозь щели, как холодный туман.

Я вижу лицо однорукого Сато и, конечно, Като. Мой верный соратник, который тогда, на балконе, сжимал мое предплечье в знак братства. Интересно, носит ли он сейчас шелковые одежды чиновника или его сердце всё так же тоскует по весу доспехов?

И О-Рин. Иногда мне кажется, что я вижу её силуэт в тени раскидистой ивы у ручья. Я вспоминаю её не как племянницу Сёгуна, а как ту дерзкую наемницу, что прикрывала мне спину в шахтах.

Я посмотрел на свои ладони. Под слоем древесной пыли они всё еще были смертоносными. Мирная жизнь плотника была лишь временным затишьем перед бурей, которую я сам нес на своем поясе.

Как-то раз в Знойный полдень я стоял на козлах у амбара старосты, подгоняя пазы тяжелого соснового бруса. Рубанок шел гладко, снимая тонкую, почти прозрачную стружку, и этот монотонный звук был единственным, что удерживало меня в настоящем.

Резкий крик со стороны рыночной площади разрезал тишину, как бритва. Я замер. Шепот «Пустоты» на поясе тут же отозвался колючим холодом, словно нож почуял близость чужой ярости.

Я медленно выпрямился на козлах, всматриваясь в облако пыли, поднявшееся над главной дорогой. Спокойствие деревни, которое я так бережно выстраивал три месяца, рассыпалось в одно мгновение. Грохот копыт и бряцание доспехов приближались, внося в мирный стрекот цикад чужеродный, металлический ритм войны. Деревенские псы, еще минуту назад лениво дремавшие в тени, зашлись в надрывном лае и попятились к подворьям. В воздухе отчетливо запахло дорожной гарью и властью, которая никогда не приходит с добрыми намерениями.

В деревню прибыл отряд. Пятеро самураев в пыльных кафтанах с гербами провинциального казначея и сутулый чиновник, разворачивающий налоговые свитки. Они остановились прямо у дома вдовы О-Мицу.

– Этот дом перекрыт свежим кедром, – визгливо прокричал сборщик, тыча пальцем в крышу, которую я закончил неделю назад. – У вдовы нашлись средства на плотника, но нет ни мешка риса для господина? Это укрывательство излишков!

Один из самураев, коренастый мужчина с рябым лицом и плохо выбритым затылком, шагнул к О-Мицу. Она сжалась у порога, прижимая к груди пустую корзину:

– Господин, это добрый человек помог мне за миску похлебки… – пролепетала она.

Самурай не дослушал. Он схватил её за шиворот и рывком вытащил на середину улицы:

– Врешь, старая крыса. Плотники нынче дорого стоят. Либо ты отдашь рис, либо мы заберем твой дом в счет недоимки.

Староста и двое крепких парней из местных попытались подойти ближе, их лица были бледны от страха, но в глазах читалось отчаяние. – Смилуйтесь, господин! – воскликнул староста, кланяясь так низко, что коснулся лбом пыли. – У неё ничего нет, кроме этой крыши!

Рябой самурай, не оборачиваясь, ударил одного из парней рукоятью меча в живот, а затем с силой толкнул О-Мицу в грязь:

– Еще одно слово, и я сожгу это селение как гнездо мятежников, – лениво произнес он, кладя ладонь на гарду меча.

Я спрыгнул с козлов. В руке у меня остался плотницкий топорик – тяжелый, надежный инструмент из хорошей стали. Я чувствовал, как пот течет по спине, становясь ледяным. В голове пронеслись слова Даймё, лицо Като, обещание тишины… Если я вмешаюсь, Хикари перестанет быть моим убежищем. Мои посиневшие пальцы и манера боя выдадут меня в первую же секунду.

Самурай занес ногу, чтобы пнуть О-Мицу.

Я сделал шаг вперед. Плотницкая куртка была распахнута, и «Пустота», обернутая в черный шелк, казалась просто тяжелым свертком на поясе бедного ремесленника. Но внутри меня всё уже замерзло.

– Эй, господин, – мой голос прозвучал непривычно громко, и в нем не было крестьянского подобострастия. – Вы ошиблись. Кедр на этой крыше – это гнилой сухостой, который я подобрал в лесу. За него не платят рисом.

Рябой медленно обернулся. Его глаза сузились, изучая мою осанку – слишком прямую для того, кто всю жизнь гнул спину на полях. – И кто ты такой, чтобы поправлять слуг закона, древогрыз?

– Я тот, кто строил этот дом, – ответил я, перехватывая топорик поудобнее. – И я очень не люблю, когда ломают мою работу.

Воздух между нами вдруг стал густым и холодным, хотя солнце продолжало палить. Самураи за спиной чиновника подобрались, почуяв неладное.

Сборщик налогов, почуяв, как обычный сбор недоимок принимает опасный оборот, засуетился. Его лицо, еще минуту назад надменное, пошло пятнами, а свиток в дрожащих руках зашуршал, как сухая листва:

– Господин Иноуэ, – пролепетал он, хватая рябого самурая за локоть, – прошу вас… Простой плотник не стоит вашего гнева. Мы просто заберем рис и пойдем дальше. В реестре еще три подворья! Смерть черни в такой час только добавит бумажной волокиты…

Но рябой даже не шелохнулся. Он стряхнул руку чиновника с таким видом, будто на его доспех села назойливая муха. Его взгляд, тяжелый и мутный, был прикован к моим ладоням. Он был из тех псов войны, которые живут ради запаха страха, и сейчас он чувствовал, что перед ним не просто крестьянин. Чиновник продолжал что-то лепетать о налогах и указах, но самурай уже не слышал его. Для него мир сузился до кончика моего топора и того странного холода, что волнами исходил от моей фигуры, заставляя его собственную сталь в ножнах едва слышно вибрировать.

– Иноуэ-сан! Умоляю! – чиновник уже почти визжал, задыхаясь от собственной трусости и пыли. – У нас приказ казначея – собрать недоимки в срок, а не ввязываться в драку с безумными лесорубами. Если вы убьете его здесь, нам придется вызывать дознавателей, это задержит нас на неделю! Оставьте его, мы заберем рис у мельника, он покроет долг вдовы. Идемте же!

Самурай медленно, почти через силу, отвел взгляд от моих глаз. Напряжение, вибрировавшее в воздухе, немного спало, но холод «Пустоты» на моем поясе все еще покалывал кожу. Иноуэ неохотно убрал руку с рукояти меча и сделал шаг назад, давая понять, что на этот раз кровопролития не будет.

Он сплюнул в пыль у моих ног и, уже разворачиваясь к коню, бросил через плечо:

– Ты хорошо прячешься за запахом сосновой стружки, плотник. Наслаждайся тишиной, пока можешь. Скоро ветер переменится, и тогда мы договорим.

Я молча смотрел, как они уезжают. Вдова О-Мицу все еще дрожала на земле, а топорик в моей руке казался тяжелым, как могильная плита. Иноуэ был прав. Ветер уже переменился.

Глава II

Вечер опустился на Хикари быстро, принеся с собой не прохладу, а тяжелую, душную тишину. Цикады надрывались в бамбуковой роще, перекрывая все остальные звуки. Где-то вдали, со стороны болот, уныло затянули свою песню лягушки, а сухая ветка старой сосны над крышей жалобно скрипнула под налетевшим порывом ветра. Природа словно затаила дыхание, ожидая грозы, которая никак не могла начаться.

В своей хижине я не зажигал огня. Мне хватало бледного света луны, пробивавшегося сквозь щели в бамбуковых стенах. Я сидел на циновке, собирая свои скудные пожитки: сменное кимоно, точильный камень и сухари. На самом дне дорожного мешка, бережно укрытая ветошью, лежала «Пустота». Нож молчал, но я чувствовал, как от него исходит едва уловимая вибрация. Рядом с мешком лежал мой верный плотницкий топор – тяжелый, с рукоятью из старого дуба, которую я сам вытесал и отполировал до блеска. Я на мгновение замешкался, глядя на него, но всё же закрепил его на поясе с другой стороны от ножа. Оставлять здесь инструмент было бы глупо: в горах хороший топор стоит десятка мечей.

Оставаться здесь значило подставить под удар каждого, кто здоровался со мной по утрам.

Тихий, нерешительный стук в дверь заставил меня замереть. Рука сама собой легла на рукоять плотницкого топора.

Я поднялся и рывком отодвинул скрипучую дверь.

На пороге стояли вдова О-Мицу и староста. Старик держал в руках небольшой узелок, от которого исходил аромат свежих рисовых лепешек, а О-Мицу низко кланялась, не смея поднять глаз.

– Господин плотник… – начал староста, его голос дрожал от волнения. – Мы пришли поблагодарить вас. Если бы не ваша смелость, Иноуэ-сан не остановился бы. Вы спасли О-Мицу, и вы спасли честь нашей деревни. Вот, примите этот скромный дар…

Он замолчал, заглянув мне через плечо. Его взгляд упал на собранный дорожный мешок и свернутый футон. Улыбка медленно сошла с его лица.

– Вы… вы уходите? – прошептала О-Мицу, и в её голосе было столько непритворной горечи, что у меня на мгновение защемило в груди. – Но почему? Разве мы чем-то обидели вас?

– Господин мастер, – староста впервые назвал меня по имени, которое я почти успел забыть в этой глуши. – Останьтесь. Деревня защитит вас. Мы скажем, что вы уехали в город за инструментами, если Иноуэ вернется. Вы стали для нас своим. Нам нужны такие люди, как вы.

Я посмотрел на них – на их натруженные руки, на морщинистые лица, полные надежды и искренней доброты. Три месяца они были моей семьей, хотя и не знали об этом.

– Именно поэтому я и ухожу, – тихо ответил я, закидывая мешок за плечо. – Я знаю таких людей. Иноуэ – не тот человек, который забывает обиды. Он почувствовал во мне то, чего вы не видите, и он вернется не за рисом, а за моей головой.

Я шагнул за порог, аккуратно закрывая за собой дверь своей несостоявшейся мирной жизни.

– Если я останусь, Хикари сгорит дотла только ради того, чтобы выкурить меня из норы. Я не хочу, чтобы из-за меня в деревню пришла беда. Вы дали мне три месяца покоя, и это больше, чем я заслуживаю.

Я поклонился им – глубоко и искренне, как кланяются равным:

– Прощайте. Постарайтесь забыть, что в вашей деревне когда-то жил плотник.

Я повернулся и зашагал прочь по узкой тропе, ведущей к южным перевалам. Я не оборачивался, но кожей чувствовал их взгляды, провожающие меня в темноту. Ветер действительно переменился. Он стал колючим и пах снегом, хотя до зимы было еще далеко.

Тропа вилась серой лентой между вековых кривых сосен, уходя все выше в предгорья. Деревня Хикари растворилась в ночном тумане, оставив после себя лишь едва различимый отблеск далекого сторожевого костра и горьковатый привкус прощания.

Ночь навалилась внезапно, тяжелая и непроглядная. Странно, но чем дальше я уходил от жилья, тем сильнее кусался мороз. Это не был обычный ночной холод раннего лета – воздух вокруг меня становился колючим, а иней, вопреки всякой логике, начинал серебриться на иголках сосен, мимо которых я проходил. «Пустота» на моем поясе, казалось, тянула из меня последние капли тепла, заставляя суставы ныть, а дыхание вырываться из груди белыми облачками пара.

Когда тьма стала такой густой, что я перестал различать собственные пальцы, я решил сделать привал. Сил идти дальше не оставалось – ноги налились свинцом, а перед глазами начали плясать темные пятна.

Я свернул с тропы в небольшую лощину, защищенную от ветра нависшей скалой.

С трудом разгребя опавшую хвою, я собрал немного сухого валежника. Пальцы почти не слушались, когда я высекал искру. Огонь занялся неохотно, крохотный язычок пламени робко лизал веточки, борясь с неестественной стужей, которую я принес с собой.

Я сел у костра, плотнее запахнув куртку плотника. Тепло огня согревало. Я смотрел на пламя и чувствовал, как усталость наконец берет свое. В голове снова начали всплывать обрывки прошлого: лицо О-Рин в полумраке шахт, суровый взгляд Като и однорукий Сато, чей голос до сих пор звучал в моих ушах.

Я закрыл глаза всего на мгновение, прислушиваясь к треску сучьев. Но в этом треске мне вдруг послышался иной звук – едва уловимый хруст подмерзшей ветки где-то совсем рядом, за кругом света от моего костра.

Звук повторился – сухой, короткий щелчок, который не спутаешь с падением шишки. Кто-то подобрался к самому краю круга света, там, где тени от сосен плясали на скалах.

Я не шевельнулся. Дыхание осталось ровным, тяжелым, как у человека, провалившегося в глубокий сон от изнеможения. Глаза были прикрыты, но сквозь щелочки ресниц я видел, как подрагивает пламя костра. Под курткой мои мышцы превратились в натянутые струны. Ладонь, скрытая складками ткани, медленно, на долю дюйма в секунду, ползла к рукояти плотницкого топора, лежавшего рядом на хвое.

Из темноты вынырнули три тени. Это не были самураи Иноуэ – те держались бы иначе, с горделивой осанкой и звоном доспехов. Эти двигались пригнувшись, бесшумно, как лесные крысы. Оборванные кафтаны, грязные повязки на головах и разношерстное оружие: у одного ржавый нагината, у двоих других – дешевые короткие мечи, изъеденные зазубринами. Обычные лесные разбойники, промышляющие на горных тропах.

– Глянь, – прошептал тот, что был с нагинатой, кивая на мой дорожный мешок. – Видно, справный плотник. Мешок тугой, одежда крепкая.

– И топор добрый, – отозвался второй, жадно глядя на сталь, поблескивавшую в свете углей. – За такой в городе дадут пять мешков риса.

Они замерли в паре шагов от меня. Холод, исходящий от «Пустоты», окутал их, но в своем азарте они приняли его за обычную ночную прохладу предгорий.

– Погоди, – третий разбойник, самый низкий, подозрительно прищурился. – Чего это иней на соснах? Лето же… И смотри, у него пальцы синие. Мертвяк, что ли?

– Да какой мертвяк, спит он, – огрызнулся верзила с нагинатой. – Кончай его быстро, пока не проснулся. Тюкни по затылку, и дело с концом.

Он занес свое тяжелое оружие для удара. Я чувствовал запах их немытых тел и дешевого сакэ. В этот миг «Пустота» на моем поясе ледяным уколом отозвалась в бедре, словно требуя крови. Но я всё еще сжимал топорище. Плотницкий инструмент – это всё, что отделяло меня сейчас от того, чтобы снова стать Кайдзи-убийцей.

Верзила шагнул вперед, тень от его нагинаты накрыла мое лицо. Металл зловеще блеснул в свете затухающих углей, и в воздухе повис свист падающего лезвия.

В долю секунды, когда сталь должна была рассечь мой череп, я просто перекатился. Не рывком воина, а мягким, текучим движением, словно неловко повернулся во сне. Нагината с глухим стуком вонзилась в мерзлую землю в дюйме от моего плеча.

– Промазал, дубина! – прошипел низкий разбойник, выхватывая свой зазубренный нож. – Вставай, плотник, пришел твой час!

Я поднялся на ноги, нарочито пошатываясь, будто спросонья. Вид у меня был жалкий: заспанный ремесленник с тяжелым плотницким топором в руках, который он держит слишком неумело.

– Господа… – пробормотал я, пятясь к скале. – Забирайте мешок, там только сухари и старая рубаха. Не губите душу!

– Мешок мы и так возьмем, и голову твою в придачу! – взревел верзила, вырывая нагинату из земли.

Началась странная пляска. Разбойники нападали разом, яростно и беспорядочно. Я уворачивался в самый последний момент: лезвие меча разрезало воздух там, где только что была моя грудь; нагината пролетала над головой, едва не задевая волосы. Со стороны это выглядело как чудо или невероятное везение неуклюжего бедолаги. Я спотыкался о корни, тяжело дышал и махал топором так широко и бестолково, что разбойники только подзадоривали друг друга хохотом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.