По ту сторону долга

Пролог

«Судьба – странная штука. Иногда она преподносит жестокие повороты, которые изменят тебя, и которым ты никогда не будешь готов. Но самое страшное даже не это. Самое страшное – когда ты думаешь, что уже пережил худшее, что сломался до конца, и вдруг понимаешь: твоя боль была лишь разминкой».

Жизнь в деревне – тяжкое бремя. Ты всегда можешь умереть. Не от голода – так от чумы. Не от чумы – так от набега залётного отряда ландскнехтов. Или от руки соседа, который решил, что твоя корова перешла невидимую межу. Смерть здесь не гостья, а соседка. Она живёт за каждой дверью, дышит в печной трубе, шепчет в колодце.

Виор знал это с пелёнок. Его отец погиб до его рождения – говорят, раздавило бревном на стройке барского амбара. Мать, Эльза, осталась одна с младенцем. Она была швеёй, брала заказы со всей округи, ночами вышивала рубахи для зажиточных крестьян, днём прислуживала в барской усадьбе. Маленький Виор помогал ей таскать воду, щипать лучину, перебирать крупу. Он был тихим, не по годам серьёзным мальчиком с большими серыми глазами. Другие дети дразнили его «волчонком» – потому что он не бегал с ними, а стоял в стороне и смотрел. Смотрел так пристально, словно видел то, чего не видели они.

В тот год весна выдалась холодной. Лёд на реке стоял до апреля, хлеб подорожал, в округе шастали дезертиры из армии герцога – оборванные, злые мужики с ножами за голенищами. Староста велел по ночам выставлять дозор, но кто ж выйдет под дождь и ветер? Было тихо. Слишком тихо.

А потом они пришли.

Виору было шесть. Он запомнил не столько сам набег, сколько звуки. Крик петуха, оборванный на полуслове. Стекло, рассыпавшееся в сенях. Тяжёлые шаги по половицам. Мать схватила его за руку – вцепилась так, что побелели костяшки – и сунула под кровать. «Сиди тихо, не выглядывай, что бы ни случилось». Он послушался. Он всегда её слушался.

Дальше были шаги в горнице. Чужие голоса – хриплые, пьяные. Мать что-то сказала – неразборчиво, но спокойно. Потом смех. Потом звук удара. Потом всхлип. Потом – ничего.

Виор выполз из-под кровати, когда в доме стало тихо. Мать лежала у порога, лицом вниз. Под её головой растекалась тёмная лужа. В углу валялся опрокинутый кувшин, на столе – недоеденная краюха. Он подошёл, потрогал её плечо. Оно было ещё тёплым, но уже не двигалось. Он позвал – «мама». Шёпотом. Потом громче. Потом закричал.

Никто не пришёл.

Он сидел рядом с ней до утра. Не плакал. Просто сидел, сжимая её пальцы. А под утро пришли соседи – те, кто выжил. Деревня горела. Ландскнехты ушли так же внезапно, как появились, забрав зерно, скот и двух девок. Остальных убили – человек двенадцать, не считая Эльзы. Тела стаскивали к околице, складывали в кучу. Староста велел сжечь – от греха, чтобы мор не пришёл.

Виор не отпускал мать. Его отдирали силой – он кусался, царапался, молчал. В конце концов, какой-то мужик просто взял его за шкирку и отшвырнул в грязь. «Пусть смотрит, паршивец. На всю жизнь запомнит, что бывает с теми, кто не молится достаточно ревностно».

Тела облили маслом. Староста поднёс факел. Пламя лизнуло сухую ткань – и вдруг Виора пронзило. Он не знал, как это назвать – просто почувствовал, что внутри что-то разбухло, потянулось к огню. Нет, не к огню. К тому, что было подогнём. К тому, что ещё секунду назад было людьми.

Он вдохнул – и вдохнул смерть.

Мир стал другим. Он увидел нити – серые, тонкие, как паутина, тянущиеся от каждого мёртвого тела. Они вились в воздухе, тянулись к небу, но он поймал их, сжал в кулаке – и потянул на себя. В ушах зашумело, перед глазами поплыли красные круги. Он не понимал, что делает. Его тело действовало само – будто кто-то давно живший в нём, наконец, проснулся.

– Мама, – прошептал он. – Иди ко мне.

Куча мёртвых тел зашевелилась. Кто-то вскрикнул. Кто-то отшатнулся. И потом из пламени, из чёрного, прожжённого маслом тряпья, поднялась фигура. Эльза. Без ожогов, без крови. Просто встала, как будто и не умирала. Глаза у неё были мутные, но когда она посмотрела на Виора, в них засветилась любовь. Настоящая. Живая.

– Сынок… – сказала она голосом, похожим на шёпот печной трубы.

Виор бросился к ней. Обнял. Её тело было холодным – холоднее, чем утром. Но она обняла в ответ. Она была здесь. Она вернулась.

Толпа молчала секунду. Потом кто-то выдохнул: «Колдун». Потом: «Некромант». Потом: «Убейте их, убейте обоих!»

Мать взяла его за руку и побежала. Но куда – от двадцати мужиков с вилами и топорами? Их настигли на краю деревни. Эльзу ударили по ногам, она упала. Виор закрыл её собой, но его отбросили, как котёнка. Он видел, как подбежал дьякон – толстый, краснолицый мужик с церковным топориком для рубки жертвенных ягнят. Эльза смотрела на сына – спокойно, без страха.

– Во имя Отца, и Сына… – начал дьякон и ударил.

Топор вошёл в шею. Кровь – тёмная, почти чёрная – брызнула на грязь. Голова отделилась, покатилась. И всё равно смотрела на Виора. Смотрела, пока дьякон не пнул её в канаву.

– Чтобы больше не встала, – выдохнул он и перекрестился.

Виор не кричал. Он лежал в грязи и смотрел в небо. Ему было шесть лет, и он понял, что боги либо слепы, либо мертвы.

Его не убили. Наверное, побоялись – чем чёрт не шутит, вдруг этот выродок воскресит всех? Решили изгнать. Собрали совет, связали мальчика, сунули в мешок и отвезли вглубь леса, к старой лесной заимке. Там жил отшельник – человек, которого в деревне называли «знахарь», а за глаза – «чернокнижник». Говорили, он был придворным магом у старого графа, но за темные опыты сослали в глушь. Он лечил скотину, собирал травы, а по ночам в его окне горел странный зелёный свет. С ним никто не водился, но боялись все.

Староста бросил мешок у порога. Постучал в дверь и ушёл, не дожидаясь ответа.

Дверь открылась через час. На пороге стоял сутулый старик с длинными седыми волосами и жидкой бородёнкой. Одет в засаленный халат. Глаза – странные, один серый, другой почти чёрный, будто запёкшейся кровью. Он посмотрел на мешок, на мальчика, потом на небо. Вздохнул.

– Ну, заходи, – сказал он хрипло. – Только не прикасайся к книгам на нижней полке. Они кусаются.

Виор не двигался. Он лежал, свернувшись калачиком, и смотрел в одну точку. Старик присел на корточки, заглянул ему в лицо.

– Эй, – окликнул он. – Ты живой-то?

Молчание. Тогда старик протянул руку и легонько коснулся его лба. И вдруг отдернул – будто обжёгся. В его чёрном глазу мелькнуло не то уважение, не то испуг.

– Ну ты даёшь, – выдохнул он. – Такой маленький, а уже перевернул смерть наизнанку. Шесть лет, говоришь? Я в твои годы только крыс воскрешал. И то дохли через минуту.

Он помолчал.

– Слушай, парень. Я не умею утешать. И жалости от меня не жди. Но если хочешь выжить – оставайся. Научу тебя, как не сжечь себя изнутри. Научу, как разговаривать с теми, кто уже ушёл, и не сойти с ума. И ещё кое-чему. Самому главному. Научу тебя ненавидеть тех, кто заслужил ненависть. Но использовать эту ненависть как топливо, не как повод для безумства. Договорились?

Виор медленно поднял голову. В его серых глазах не было ни слёз, ни благодарности. Только пустота.

– Она была нормальная, – сказал он тихо. – Она не стала монстром. А они убили её. Зачем?

Старик помолчал. Потом ответил так же тихо:

– Потому что люди боятся того, чего не понимают. А ты, Виор, – то, чего они никогда не поймут. Запомни это. И больше никогда не спрашивай «зачем». Есть только «как» и «почему нет».

Он поднялся, взял мальчика за руку – холодную, тонкую, с длинными бледными пальцами – и повёл в дом.

За их спинами догорал день. А в лесу, говорят, до сих пор можно встретить призрак женщины, которая ищет своего сына. Но это уже другая история.

Глава 1. Лес и тишина

За тринадцать лет Виор почти забыл, что такое жить среди людей. Заимка Велеса стояла в глубине Чернолесья – там, где деревья росли так густо, что солнце пробивалось только в полдень, и то робко. Воздух пах грибами, прелой листвой и тишиной. Тишина здесь была особенная – не мёртвая, а выжидающая. Будто лес знал, кто поселился на его окраине, и с интересом наблюдал.

Первые два года Виор почти не разговаривал. Он делал, что велел старик: носил воду, рубил дрова, учился различать травы – ядовитые от лечебных, мёртвые от живых. Велес не торопил. Он вообще никуда не торопился – двигался медленно, говорил вполголоса, и только его глаза – чёрный и серый – жили быстрее тела.

– У тебя дар, парень, – сказал он однажды, когда Виор случайно воскресил дохлую ворону, сидя на крыльце. Птица ожила, хрипло каркнула и улетела, оставив на ладони мальчика холодный след. – Но дар без дисциплины – это как нож в руках младенца. Порежешь себя, даже не заметишь.

– Я не хотел, – буркнул Виор. Он уже научился говорить коротко, без лишних эмоций.

– Никто не хочет, – согласился Велес. – Поэтому я тебя и научу хотеть правильные вещи.

Учёба была жестокой. Не в смысле побоев – Велес ни разу не поднял на него руку. Но старик умел задавать вопросы, от которых хотелось выть.

«Почему мёртвые возвращаются искажёнными?»

«Потому что они уже не живые», – отвечал Виор.

«Неправильно. Они возвращаются такими, какими их видит тот, кто зовёт. Если ты позовёшь мать с мыслью о чудовище – она станет чудовищем. Если с любовью – она будет любить. Но любовь не отменяет холода. Ты запомнил холод?»

Виор молчал. Он помнил.

Велес учил его читать по древним свиткам, которые хранил в подвале. Там были книги на мёртвых языках – латыни, греческом, каком-то наречии, похожем на скрежет камней. Виор учил их так же, как учился чувствовать мёртвых – постепенно, с болью, но упрямо. К двенадцати годам он мог поднять скелет кролика и заставить его бегать, пока кости не рассыпались. К четырнадцати – призвать шептуна, маленького духа из пограничного плана, который умел находить потерянные вещи. К шестнадцати – открыть разрез в астрал и вытащить оттуда скорбника, существо, похожее на комок чёрного тумана, питающееся чужими страхами.

– Хватит, – сказал Велес, когда Виор впервые призвал боевого духа – полупрозрачного волка с горящими глазами. – Теперь ты умеешь убивать. Осталось научиться не убивать без нужды.

– А в чём нужда? – спросил Виор. Ему было шестнадцать, он вытянулся, стал худым и высоким – почти метр восемьдесят, с длинными бледными пальцами и вечно нахмуренными бровями. Он носил чёрную одежду, которую сам шил из грубого сукна. Красного в его гардеробе ещё не было – это придет позже, когда он решит, что хочет выделяться.

– Нужда – это когда выбирать не приходится, – ответил Велес. – Всё остальное – удобство. А удобства делают нас слабыми.

В семнадцать лет Виор впервые вышел в ближайшую деревню за солью и новостями. Люди шарахались от него, как от прокажённого: слишком бледен, слишком молчалив, слишком неправильно смотрит. Дети плакали, женщины крестились. Он купил соль, услышал, что старый граф умер, а новый – его сын – налоги поднял, и вернулся в лес, чувствуя не злость, а усталую пустоту.

– Они меня боятся, – сказал он Велесу.

– А ты бы на их месте не боялся?

– Я бы сначала разобрался.

– Вот поэтому ты и не живёшь среди них. – Велес усмехнулся в бороду. – Потому что ты сначала думаешь, а потом боишься. Или не боишься вовсе. А они сначала боятся, а потом думают. И то не всегда.

На восемнадцатый год жизни Виора Велес стал сдавать. Не то чтобы он болел – скорее, его тело начало напоминать старый дом, из которого потихоньку выезжают жильцы. Он спал по четырнадцать часов в сутки, забывал, о чём говорил минуту назад, и всё чаще смотрел в одну точку – не на что-то, а сквозь.

– Ухожу я, – объявил он в один из вечеров. Сидели на крыльце, пили отвар из трав. Смеркалось.

– Куда? – спросил Виор.

– В Астрал. Есть способ – не просто умереть, а перенести душу. Знаешь, как переселяют пчёл в новый улей? Вот примерно так же.

– Ты придумал это сам?

– Нашёл в одной древней книге. – Велес помолчал. – Слушай, мальчик. Я не могу научить тебя всему. Сам знаешь. Но одно скажу на прощание. Твоя сила – как река. Она может питать землю, а может смыть город. Всё зависит от того, кто стоит у истока. Если ты будешь действовать из страха или из мести – река станет ядовитой. Если из любви? – Он пожал плечами. – Тогда, может, ты найдёшь то, что искал.

– Я не ищу любви, – тихо сказал Виор.

– Знаю. – Велес положил ему руку на плечо. – Потому что искал её всегда, но так и не нашёл. А теперь слушай ритуал. Ты должен будешь прочитать формулу, когда я дам знак. И не перебивай. Если что-то пойдёт не так – просто закрой глаза и уйди в дом. Не смотри. Ритуал занял три часа. Велес начертил на полу подвала круг из толченого мела, соли и пепла. Зажег семь свечей – по числу астральных врат. Лёг в центр круга, положил руки на грудь и кивнул.

Виор читал формулу по памяти – медленно, чётко, не сбиваясь. Язык был тот самый, похожий на скрежет камней. Свечи мигали, тени плясали по стенам. Круг начал светиться тусклым серебром. Тело Велеса обмякло – он закрыл глаза, выдохнул в последний раз. Но вместо того чтобы умереть, его грудь продолжала слабо подниматься – душа ещё не ушла, она перетекала. Виор видел это особым зрением: серебряная нить, тянущаяся из груди Велеса вверх, в расколотый потолок, в бесконечную темноту астрала.

Когда всё кончилось, тело старика стало обычным трупом. Ничего зловещего. Просто морщинистое, спокойное лицо и закрытые глаза.

Виор посидел рядом с ним до утра. Потом завернул в холст и похоронил за заимкой, на старом погосте, где когда-то хоронили ещё первых поселенцев. На могилу положил кусок обсидиана – как учил Велес: чёрный камень не даёт беспокойным духам возвращаться.

Ночью ему приснился сон. Велес сидел на облаке, листал книгу и ворчал: «Формулу ты, конечно, наизусть выучил, но ударение в третьем слове поставил не туда. Теперь я до конца вечности буду ходить с привкусом полыни во рту. Ну да ладно, сойдёт».

Виор проснулся и впервые за много лет улыбнулся. Ненадолго.

После ухода Велеса заимка опустела. Виор остался один – девятнадцатилетний маг, который умел поднимать мёртвых, призывать сущностей из астрала и ненавидеть людей за их трусливую жестокость. Он не был зол – нет, злоба требует энергии, а он давно научился беречь силы. Он был пустым. Или думал, что пустым.

Дни тянулись однообразно. Встать, заварить отвар, проверить ловушки на зайцев, почитать гримуар, призвать кого-нибудь из мелких духов для практики. Вечерами он сидел на крыльце и смотрел на лес. Лес тоже смотрел на него – спокойно, без страха. Они друг друга устраивали.

Иногда он вспоминал мать. И тогда шёл на старый погост, садился на замшелый камень и просто молчал. Он не пытался её воскресить – с тех пор ни разу. Велес объяснил: «Ты её уже вернул однажды. Второй раз не получится. Душа ушла слишком далеко, и даже твой дар её не достанет. Смирись». Виор смирился. Но всё равно приходил.

Однажды – в начале осени, когда листья только начинали желтеть, а воздух пах яблоками и дымом – он услышал крики. Сначала они были далёкими, как писк комара. Потом ближе. Потом отчётливыми – лязг металла, ржание лошадей, человеческие вопли.

Он бежал через лес, лавируя между стволами, не обращая внимания на ветки, хлеставшие по лицу. До дороги было полмили – для него, привыкшего к лесным тропам, это пять минут быстрого шага. Но он летел, не разбирая пути, и сердце колотилось где-то в горле: не от страха, от предчувствия. Смерть уже пировала там, он чувствовал её запах за версту.

Когда он выскочил на опушку, картина оказалась не такой, как он ожидал.

Бой ещё продолжался.

Дорога в этом месте расширялась, образуя небольшую поляну. Карета – чёрная, с золотым гербом (корона и меч, вдавленный в книгу) – стояла поперёк тракта, загородив проход. Вокруг неё было настоящее побоище. Тела лежали вперемешку: солдаты в зелёно-золотых мундирах, бандиты в рванине, лошади с распоротыми животами. Но живых было больше, чем мёртвых, и они не просто махали мечами – они дрались как одержимые.

Виор насчитал около двенадцати стражников, которые сгрудились вокруг кареты плотным кольцом, и примерно двадцать нападающих. Наёмники – не сброд, а хорошо вооружённые профессионалы: у всех кожаные куртки с железными пластинами, у троих – арбалеты. Ландскнехты? Скорее всего, опытные головорезы, нанятые кем-то богатым.

Но больше всего Виора поразила она.

Девушка в белом платье – теперь уже не белом, а в красных разводах – стояла в центре обороны, прижимаясь спиной к дверце кареты. В одной руке она держала кинжал с тонким лезвием, в другой – короткий меч, явно выхваченный из рук убитого солдата. Её платье было разорвано на боку, сквозь ткань сочилась кровь, но она не обращала внимания. Она командовала.

– Щит к щиту! – крикнула она хрипло, и голос её, несмотря на усталость, звучал как сталь. – Прикройте левый фланг, там арбалетчики!

Солдаты слушались. Они не были элитой – потрёпанные, многие раненые, но держались. Дисциплина чувствовалась. Это были не наёмники, а кадровые военные, личная гвардия.

Нападающие наседали, но взять плотный строй не могли. Однако Виор сразу понял, в чём проблема: стражников слишком мало, а бандиты свежи и их больше. Ещё полчаса – и защитники выдохнутся. Девушку прикончат первой – меткий арбалетный болт уже летал в опасной близости от её головы.

А потом Виор заметил его. Человека в сером плаще, который стоял в стороне, прислонившись к дереву. Он не нападал, просто смотрел. И на его лице была улыбка – спокойная, предвкушающая. На плече – такой же зелёно-золотой нашивка, как у стражников. Свой.

Предатель, – понял Виор. – Он привёл их сюда. Знал маршрут, знал слабые места.

В этот момент один из арбалетчиков выцелил девушку. Тетива щёлкнула. Болт вошёл ей в бок – именно туда, где уже была рана, – и она вскрикнула, осела на колено. Солдаты дрогнули, кто-то бросился к ней, и строй разорвался. Бандиты ринулись в пролом.

Виор не думал. Он действовал так, как учил Велес – быстро, холодно, без колебаний.

Он шагнул из леса, поднимая руки. И призвал вихта.

Это была простая, но эффективная штука – дух низшего астрала, похожий на облако колючего тумана. Он не убивал, но вызывал у живых панический страх на несколько секунд. Этого хватило, чтобы передние нападающие замерли, выронив оружие, и отшатнулись.

– Ко мне! – крикнул Виор, не повышая голоса, но так, что его услышали все. – Следующий, кто подойдёт к карете, уйдёт с тем, кто в земле.

Солдаты переглянулись, но не растерялись – мгновенно перестроились, прикрыв раненую принцессу. А Виор шагнул вперёд, призывая трех духов – костяных волков. Те вылезли из земли у ног ближайших бандитов, клацнули челюстями, и разрывая плоть откусили ноги в колене. Паника перекинулась на остальных. Главарь – здоровый детина с татуировкой на пол-лица – что-то рявкнул, пытаясь остановить бегство, но его голос утонул в криках.

Человек в сером плаще, предатель, тоже попытался уйти. Но Виор заметил это боковым зрением. Он не стал его убивать – только послал скорбника наперерез. Тот проплыл прямо сквозь грудь человека, и предатель рухнул, как подкошенный, закатив глаза. Не мёртвый, но и не живой – в астральном шоке. Его потом допросят.

Через минуту дорога опустела. Бандиты бежали, унося раненых. Стражники не преследовали: у них самих не было сил.

Виор опустил руки, и духи растворились в воздухе. Он перевёл дыхание и подошёл к карете.

Девушка лежала на спине, привалившись к колесу. Её лицо было бледным, почти прозрачным, на губах – пузырики крови. Болт торчал из бока – специальный, с зазубринами, чтобы было больнее вытаскивать. Она дышала часто и поверхностно, но не стонала. Только сжимала рукоять кинжала так, что побелели костяшки.

– Идиот, – выдохнула она, когда он склонился над ней. – Зачем полез? Твоё дело… лесное… сидел бы себе…

– Помолчите, ваше высочество, – сухо сказал Виор. Он уже понял по гербу и поведению солдат, кто перед ним. Принцесса. Третья по счёту, если верить слухам.

– Откуда знаешь, кто я? – Она попыталась усмехнуться, но вместо усмешки получился кашель с кровью.

– Герб. И то, как вы командуете.

– Молодец. Наблюдательный. – Её глаза – зелёные, с жёлтыми искрами – вдруг стали серьёзными. – Я умираю?

Виор посмотрел на рану. Болт прошёл под рёбрами, задел лёгкое. Он видел такие раны на охоте – зверь с этим не жил. А человек тем более.

– Да, – сказал он. – Если ничего не делать – через десять минут.

Она не заплакала. Не испугалась. Только выругалась сквозь зубы – длинно, витиевато, как солдат, а не как принцесса. Потом посмотрела ему в глаза:

– А если делать?

Виор замер. Внутри всё сжалось. Он знал, что скажет сейчас. Знал, что это безумие. Но тот самый голос – голос шестилетнего мальчика у костра – шептал: «Ты можешь. Ты стал сильнее. Верни её, как тогда не смог вернуть мать».

– Есть способ, – сказал он медленно. – Но он опасный. Я могу воскресить вас. Только… это не простое возвращение. Это ритуал через астрал. Я должен буду удержать вашу душу, когда она начнёт уходить. Часть её, скорее всего, уже ушла. Рану я затяну магией, но душу… душу придётся восстанавливать.

– Восстанавливать? Из чего?

– Из того, что найду в астрале. – Он не стал врать. – Это будет чужая душа. Или её осколок. Я не знаю, кто именно откликнется. Ритуал собирает то, что рядом. Но я обещаю: вы будете жить. Только последствия могут быть… разными.

Она молчала секунду, вглядываясь в его лицо. Потом спросила:

– Ты можешь не успеть? Я умру во время ритуала?

– Могу. – Он не опустил глаз. – Шанс – шестьдесят на сорок. Сорок – что вы останетесь со мной. Тридцать – что умрёте окончательно. Ещё тридцать – что вернётесь, но… не полностью собой.

– Ты честен, – сказала она. – Это редкость. – И вдруг улыбнулась – криво, окровавленно, но искренне. – Делай. Всё равно терять нечего. Только… если вернусь – я буду твоей должницей. Не забывай.

– А если не вернётесь – тогда не важно, – пожал плечами Виор.

Она хотела ответить, но глаза закатились – потеря сознания от потери крови. Пульс стал нитевидным.

Виор повернулся к замершим солдатам:

– Отойдите на двадцать шагов. И никому не подходить, пока не позову. Если кто-то прервёт ритуал – она умрёт.

Солдаты колебались, но старший – седой капитан с рассечённой бровью – кивнул. Они отошли, оставив Виора наедине с умирающей принцессой.

Он опустился на колени рядом с ней, положил одну руку на лоб, другую – прямо на рану, прямо на торчащий болт. Больно будет. Но ей всё равно уже не чувствовать.

Закрыл глаза. И нырнул в астрал.

Это было похоже на погружение в ледяную воду. Мир вокруг исчез, осталась только чернота с редкими серебряными нитями – души умирающих. Смертей сегодня было много: убитые на дороге солдаты, бандиты. Астрал бурлил, как котёл, полный оторванных от тел искр.

Душа Алисии была здесь – тусклый золотистый огонёк, который быстро угасал. Она уже почти оторвалась от тела, только тонкая нить связывала её с миром живых. Виор схватился за эту нить – и начал петь. Без слов. Просто вибрацией. Так учил Велес: некромант не может вернуть душу силой, он может только пригласить её остаться, спеть так, чтобы она захотела послушать.

Огонёк замедлил угасание. Замер. Потом начал слабо пульсировать в такт его голосу.

– Оставайся, – прошептал Виор. – Я дам тебе тело. Я дам тебе жизнь. Только не уходи.

Душа дрогнула – и потянулась обратно. Но Виор уже видел: она неполная. Слишком много серебряных нитей порвалось, слишком много света утекло, пока он добирался до неё. Ей нужна была подпитка. Чужой душой.

Он потянулся в астрал, ища подходящий осколок. Что-то сильное, но не слишком агрессивное. Что-то, что сможет прижиться в чужом теле и не отторгнуться.

И нашёл.

Это было не имя, а скорее чувство – холод, упорство, железная воля. Осколок души, который лежал в астрале веками, дожидаясь своего часа. Он не был злым. Он был амбициозным. Жажда власти, желание командовать, идти по головам – не ради жестокости, а ради порядка. Железная рука.

Виор колебался секунду. Но времени не было – огонёк Алисии угасал снова. Он взял осколок и прикрепил его к душе принцессы так же, как пришивают заплатку на порванную ткань.

Боль пронзила его самого – будто иглу в сердце. Он заорал, но не разорвал связь.

Осколок встал на место.

Душа Алисии засияла ярче, чем раньше – золото смешалось с холодной синью. Она вошла обратно в тело, и Виор почувствовал, как начала затягиваться рана – его магия, смешавшись с астральной энергией, делала невозможное.