- -
- 100%
- +
Пролог: Формирование
POV1: сержант Майкл «Майк» Бёрк
Пыль.
Она была повсюду. Мелкая, жгучая, африканская пыль. Она скрипела на зубах, въелась в поры кожи, окрашивая всё в тусклый, желтоватый цвет. Она забивалась под воротник гимнастёрки, настырная и неизбежная, как сама эта проклятая война. Майкл Бёрк стоял в тени навеса, пристроенного к длинному бараку из песчаника, и курил, стараясь не двигаться лишний раз. Движение вызывало пот, пот смешивался с пылью, превращаясь в липкую грязь. Он уже забыл, каково это – быть чистым.
Лагерь «Форт-Браво» спал послеполуденной дремотой, разбитой на части криками инструкторов где-то на плацу и далёким рокотом грузовиков. Капитан Спенсер, чистый и подтянутый в своей свежей форме, сказал: «Через час, сержант, у навеса для бронетехники. Ваша новая команда». И ушёл, оставив Бёрка с тяжестью этих слов.
Команда.
Бёрк потянул дым, глядя на тлеющий кончик «Лаки Страйк». У него уже была команда. В Арденнах. Смешливый парень из Айовы по кличке Кролик, который умел раздобыть кофе в любой точке фронта. Угрюмый поляк Сташек с золотыми руками к любому механизму. Ещё трое. Их не было теперь. Остался только он, Майк Бёрк, сорокатрёхлетний сержант, который прошёл Большую войну2 и теперь, через двадцать лет, смотрел на то, как история закручивает тот же самый ужасный виток. Только теперь пыль была не бельгийская, а африканская. А в жилах вместо молодого задора текла густая, тяжёлая усталость.
Он бросил окурок и раздавил его каблуком сапога. Пора было идти.
Навес для бронетехники был просто огромным листом рифлёного железа на столбах, под которым обычно толпились джипы и бронетранспортёры. Сейчас техники не было. Под навесом, в полосатой тени, сбившись в нерешительную кучку, стояли семеро человек. Молодые. Такие молодые, что у Бёрка на мгновение сжалось сердце. Они выглядели потерянными, как школьники в первый день учёбы, только вместо портфелей у них были винтовки М1 «Гаранд», а на лицах – смесь страха, любопытства и наивной бравады.
Бёрк подошёл молча, дав им время себя рассмотреть. Его походка была неторопливой, чуть раскачивающейся – старая травма колена, подарок немецкого осколка под Амьеном. Он остановился в двух шагах, упирая кулаки в боки. Гимнастёрка с нашивками сержанта первого класса и потёртыми следами от снятых медалей обтягивала его всё ещё мощные плечи. Лицо – будто вырубленное из старого дуба: жёсткое, с сеткой глубоких морщин у глаз и тяжёлой челюстью. Глаза цвета стальной голубизны, поблёкшей от времени, медленно скользнули от одного лица к другому, оценивая, взвешивая, занося в мысленный каталог.
– Вольно, – хрипло бросил он. Голос был низким, проржавевшим, как будто им долго скребли по камню. – Я сержант Бёрк. Теперь я – ваша головная боль. А вы – моя. Капитан говорит, вы лучшие из того, что у него есть. Мне от этого не легче. Со мной вы либо научитесь выживать, либо очень быстро умрёте. Вопросов пока нет?
Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в горячем воздухе.
– По порядку. Представьтесь. Имя, звание, откуда, чем занимались до этой драки.
Первый парень, высокий и жилистый, с острым, умным лицом, щёлкнул каблуками, выпрямившись ещё больше.
– Капрал Ричард Трейси, сержант! Из Чикаго. Был детективом в отделе по борьбе с вооружёнными ограблениями.
Бёрк кивнул про себя. Полицейский. Значит, умеет стрелять, возможно, видел кровь. Знает городской бой. Педант. Пригодится.
– Чикаго, – буркнул Бёрк. – Там бандиты хоть стреляют метко?
– Метче, чем некоторые наши инструкторы, сержант, – не моргнув глазом, парировал Трейси. В углу его рта дрогнул почти незаметный намёк на улыбку.
Бёрк не стал комментировать. Уперся взглядом в следующего.
Тот был почти мальчишкой, коренастым, с тёмными курчавыми волосами и живыми карими глазами, в которых прыгали озорные чёртики. Он стоял чуть расслабленно, не по уставу.
– Рядовой первого класса Джеймс Риччи, сержант! Все зовут Джимми. Бруклин, Нью-Йорк! Работал в гараже у дяди, разбирал моторы и… ну, помогал семье с некоторыми деликатными поставками.
– Контрабанда? – прямо спросил Бёрк.
– О, нет, сержант! Скорее, неучтённый логистический менеджмент, – широко улыбнулся Джимми.
– Что там у тебя?
Джимми засунул руку в карман своей поношенной гимнастёрки и, словно совершая фокус, извлёк оттуда маленький, блестящий предмет. Это была губная гармоника. Не игрушка, а серьёзный инструмент – хромовая «Marine Band» фирмы Hohner, потёртая до матового блеска в местах, где к ней прикасались пальцы и губы.
– Чтобы дух поднимать, сержант! Музыка лечит душу, как говорила моя нонна.
Вокруг послышался сдержанный смешок. Бёрк нахмурился, но ничего не сказал. Просто перевёл взгляд дальше.
Следующий молчал. Высокий, широкоплечий, но как будто стремившийся сжаться, стать меньше. Лицо простоватое, открытое, с веснушками и ясными, невероятно спокойными голубыми глазами, которые смотрели куда-то сквозь Бёрка, в даль.
– Рядовой первого класса Томас Клейтон, – тихо сказал он. – Из Айовы. Ферма. Помогал отцу.
– Стрелять умеешь?
– В белок, сурков… волка, что стадо резал, раз. – Томас говорил медленно, обдуманно. – С дальней дистанции.
Снайпер. Природный. Бёрк отметил. Тихий, свой в себе. Такие либо золото, либо проблема.
– Понял.
Далее был паренёк с интеллигентным, нервным лицом и руками, которые никак не могли найти себе место.
– Рядовой Джон Миллер, сержант. Из Бостона. Я… я учился на врача. Третий курс Гарвардской медицинской.
Санитар. Необстрелянный, испуганный своим знанием того, что может сделать с телом пуля. Но знание анатомии – плюс.
– Будешь нашим лекарем, Миллер. Только забудь про стерильность. Здесь её нет.
Следом – громадина. Почти под два метра, широкая кость, могучие руки, которые, казалось, были созданы для того, чтобы крушить, а не для тонкой работы. Лицо угрюмое, с тяжелым подбородком.
– Рядовой Генри Уолш. Все зовут Хэнк. Из Пенсильвании. Шахта. Кидал уголь.
– Пулемётчик, – сразу определил Бёрк. – Сила есть, чтобы таскать «Браунинг». Слушаться будешь?
Хэнк мотнул головой, глядя исподлобья.
– Буду.
Предпоследний был худощавым, длинным, с очками в стальной оправе и взглядом человека, привыкшего иметь дело с механизмами, а не с людьми. Он переминался с ноги на ногу.
– Рядовой Дэниел Эллис. Дэнни. Из Дейтона. Работал на радиостанции, чинил приёмники, собирал передатчики…
– Радист, – заключил Бёрк. – Связь – это кровь. Засохнет кровь – помрём. Понял?
– Понял, сержант! – Дэнни кивнул так энергично, что очки съехали на нос.
И последний. Совсем мальчик. Лицо гладкое, без единой морщинки, только в глазах – паническая, животная неуверенность. Он был восьмым, примкнувшим к семерке. Запасной.
– Рядовой Фрэнк Ломас, сержант. Из Индианаполиса. Работал в аптеке…
Бёрк смерил его долгим взглядом. Самый слабый. Самый вероятный кандидат на то, чтобы не вернуться с первого же задания. Судьба этого Ломаса была написана на его лице, и он сам, кажется, её читал.
– Стоять смирно, Ломас. И дышать. Это пока единственный твой долг.
Бёрк отошёл на шаг, окидывая их всех одним общим взглядом. Семеро характеров. Семеро жизней, которые теперь были сплетены в его мозолистых руках. Детектив, механик-контрабандист, фермер-снайпер, студент-медик, шахтёр, радист и аптекарь. Из этого должен был получиться боевой отряд. Команда. Он чувствовал тяжесть этой ответственности, как физическую боль в старом колене.
– Слушайте и вникайте, – начал он, медленно прохаживаясь перед шеренгой. – Вы – не пехота. Вас не поведут в лобовую атаку на вражеские позиции. Капитан Спенсер и такие же усатые дяди в Лондоне и Вашингтоне придумали для вас другое слово. «Диверсионно-разведывательная группа». Звучит красиво. На деле это значит, что вас будут кидать в самое пекло, куда обычным солдатам ходу нет. Взрывать мосты, которые охраняют танки. Вызывать огонь на себя, чтобы навести нашу артиллерию. Вытаскивать пленных из-под носа у краутов. Работать тихо, грязно и без всякой славы. Шансы вернуться живыми из каждой такой вылазки… – он сделал паузу, – примерно, как у снежка в Сахаре. Но они чуть выше, если вы будете слушать меня, друг друга и не будете делать глупостей. Первая и главная глупость – считать себя героем. Герои на этой войне мрут первыми. Вам нужно быть профессионалами. Хладнокровными, расчётливыми ремесленниками смерти. Понятно?
Он увидел, как в их глазах что-то меняется. Первоначальный налёт бравады сдулся. Появилось понимание. Страх стал глубже, но и чище. Это был хороший страх. Страх, который заставляет проверять затвор, прежде чем вылезти из окопа.
– Завтра начнём с тактики малых групп, – продолжил Бёрк. – Ползанье, маскировка, сигналы руками, распределение ролей в звене. Трейси, ты – мой заместитель. Уолш, ты тащишь пулемёт. Клейтон, ищи себе укрытие и тренируй глаз. Эллис, разберись с рацией, чтобы я хоть что-то, кроме шипения, слышал. Остальные – в помощь. Вопросы есть?
Вопросов не было. Стояла тишина, нарушаемая лишь жужжанием мух и далёким гулом.
И тут, нарушая весь только что установленный суровый порядок, Джимми Риччи достал свою гармонику. Он не смотрел на Бёрка, будто делал это невзначай. В горячий, пропитанный пылью воздух полились первые, тихие, чуть печальные ноты. Это была не бравурная маршевая музыка, а что-то народное, итальянское, мелодия, полная тоски по далёкому дому, по зелёным холмам, а не этим выжженным камням.
Бёрк нахмурился. Инстинкт приказал ему рявкнуть: «Убрать эту дрянь!» Но он не сделал этого. Он увидел, как напряжённые плечи Томаса Клейтона чуть опустились. Как Джон Миллер перестал теребить край гимнастёрки. Как даже угрюмый Хэнк Уолш повернул голову, прислушиваясь. Это напомнило им, ради чего они здесь. Не ради абстрактных «демократии» или «свободы», а ради того, чтобы где-то там, далеко, другие Джимми могли так же спокойно играть на гармонике на пороге своего дома.
Бёрк отвернулся и сделал вид, что смотрит на карту, приколотую к стене барака. Он дал мелодии продлиться. Пусть сыграет.
Когда последний аккорд растаял в воздухе, Бёрк обернулся.
– Всё. Свободны. Завтра в пять тридцать на том же плацу. Опоздавших буду считать дезертирами.
Он повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Он чувствовал на спине их взгляды – уже не потерянные, а сосредоточенные. Они смотрели на своего сержанта. На нового, непростого центра их мира.
Заходя в барак, Бёрк украдкой взглянул через плечо. Они всё ещё стояли под навесом. Джимми что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, Трейси слушал с полуулыбкой, а Томас Клейтон молча смотрел куда-то в горизонт, где солнце начинало клониться к пескам, окрашивая всё в кроваво-золотой цвет.
«Восемь жизней, – подумал Бёрк, тяжело опускаясь на свою койку. – Одна война. Господи, дай мне сил сберечь хоть часть из них».
Снаружи, над лагерем «Форт-Браво», сгущались сумерки, неся с собой короткую прохладу и предчувствие грядущих боёв. Первый бой был уже близко. Он ждал их у перевала Касерин.
Глава 1: Касеринский перевал
POV: рядовой первого класса Томас Клейтон
Горячо.
Это было первое, что пронзило сознание, оттеснив даже страх. Не жара воздуха – та была сухой, почти прохладной в предрассветный час. А жар, идущий изнутри. От сжатых мышц, от бешено колотящегося сердца, от крови, что густо и громко пульсировала в висках. Каждый нерв был натянут как струна, каждый звук – шелест камушка под сапогом Джимми впереди, скрип ремней снаряжения, собственное частое дыхание – казался оглушительным предательством.
Томми полз. По-пластунски, как учил сержант Бёрк. Животом и бёдрами вжался в холодный, сырой после ночи песок, локти и колени работали короткими, отрывистыми толчками. Винтовка М1 «Гаранд», тяжёлая и неудобная в таком положении, была прижата к правому боку, стволом вперёд. Песок забивался под одежду, набивался в рот и нос, скрипел на зубах. Он был везде. Африканская пыль. Она уже не казалась просто грязью. Она была средой, в которой они существовали теперь, как черви в земле.
Их было шестеро. Бёрк вёл их в обход, оставляя главную дорогу, усеянную подбитыми, догорающими грузовиками и тёмными, неестественными бугорками, в которых Томми боялся разглядеть человеческие формы. Запах гари, бензина и чего-то сладковато-приторного висел в воздухе, не рассеиваясь. Это был запах разгрома. Американские части откатывались, и их, эту горстку, бросили вперёд – глаза и уши, диверсанты, как говорил Бёрк. Их задача: разведать силы немцев у перевала, по возможности, снять офицера для допроса или, на худой конец, «создать хаос». Радио для вызова огня нёс Дэнни Эллис. Он полз позади всех, бормоча себе под нос что-то про антенны и помехи.
Томми смотрел вперёд, поверх каски Джимми Риччи. Перед ними расстилался лунный пейзаж – выжженные холмы, покрытые редким, чахлым кустарником, каменные гряды, отбрасывающие длинные, чёрные как смоль тени. Где-то там, на господствующей высоте, должна была быть немецкая наблюдательная позиция. Бёрк указал её на карте жёстким, обветренным пальцем: «Два, может, три человека. Скорее всего, с рацией. Снять их надо тихо. Клейтон, ты обеспечиваешь прикрытие. Выбирай позицию. Видишь вон тот камень, похожий на зуб?»
Томми видел. Он видел всё. Это был его дар и его проклятие. Глаза, натренированные годами выслеживания сурка на бескрайних полях Айовы, выхватывали малейшее движение, нюанс цвета, отклонение от природного порядка. Он видел, как на склоне холма шевельнулся не камень, а кусок ткани, сливавшейся с землёй. Видел блёклый отсвет стекла на самой вершине. Видел след – не ясный отпечаток сапога, а всего лишь полоску нарушенного, чуть более тёмного песка. Он читал эту местность как книгу, и каждая прочитанная строка говорила об опасности.
Они подобрались к подножию «зуба» – огромной, треснувшей скальной плиты, торчащей из земли под неестественным углом. Бёрк подал сигнал рукой: стоп. Все замерли, слившись с землёй. Сержант прополз вперёд, к самому краю укрытия, и несколько минут лежал неподвижно, изучая подъём. Потом отполз назад. Его лицо в предрассветных сумерках было похоже на маску из старой кожи.
– На вершине. Двое. Один у стереотрубы, второй сидит, курит. Третий… не вижу. Может, в укрытии. – Он говорил шёпотом, который резал воздух острее крика. – Задача не меняется. Берём тихо. Трейси, Уолш – со мной наверх, в обход слева. Риччи, Клейтон – даёте нам пять минут, потом отвлекаете. Шум, крики птиц, чёрт знает что. Но чтобы они смотрели на вас, а не на нас. Понятно?
Джимми кивнул, его глаза блестели от возбуждения. Томми молча кивнул тоже. Отвлекать. Значит, нужно вылезти на открытое место, сделать себя мишенью. Жар внутри вспыхнул с новой силой.
Бёрк, Трейси и Уолш, сняв с себя всё лишнее, что могло звякнуть, поползли вдоль основания скалы, растворяясь в тени. Хэнк тащил свой «Браунинг» с неестественной для его грузной фигуры лёгкостью. Томми наблюдал, как они исчезают. Пять минут. Он достал из нагрудного кармана трофейные немецкие часы на цепочке. Без пяти пять. Небо на востоке начало светлеть, из чёрного становясь тёмно-синим, затем индиго. Скоро рассвет выжжет тени и откроет их всех.
– Ну что, фермер, – прошептал Джимми, перекатываясь на бок рядом с ним. Он вынул свою «гармошку» – не музыкальную, а гранату «лимонку», и стал любовно протирать её рукавом. – Как на охоте?
– Не охотился я на людей, Джим, – тихо ответил Томми.
– Да все мы тут впервые, – махнул рукой Джимми, но в его голосе прозвучала фальшивая нота.
Томми снова посмотрел на часы. Прошло три минуты. Он приподнялся на локтях, сканируя склон. Всё было тихо. Слишком тихо. И тогда его глаза, эти ненасытные собиратели деталей, уловили движение. Не на вершине. Ниже. Метров на сто левее того пути, куда ушёл Бёрк. Из-за куста выполз человек в песчано-жёлтом мундире, не немецком, а итальянском. Он поправлял штаны, торопливо застёгиваясь. Третий. Тот, кого не видел Бёрк. Он был ниже по склону, но его тропинка вела как раз к тому месту, откуда должна была появиться группа сержанта.
Мысль пронеслась в голове Томми холодной, острой иглой. Если итальянец поднимется выше, он упрётся в Бёрка и его людей спиной. Или наткнётся на них. И поднимет тревогу. Всё пойдёт прахом. Задание провалено. Бёрк, Трейси, Хэнк – в ловушке.
«Клейтон, ты обеспечиваешь прикрытие».
Приказ. Долг. Томми не думал. Его тело действовало само, повинуясь глубинному инстинкту, сформированному не на войне, а на ферме: устранить угрозу стаду. Медленно, плавно, чтобы не привлечь взгляд периферийным зрением, он развернул «Гаранд». Щёлка прижалась к его щеке. Он смотрел не глазами, а всем существом. Мир сузился до треугольного мушки, до кончика штыка в дульном срезе, до силуэта человека на склоне холма. Итальянец закончил с штанами, потянулся за винтовкой, прислонённой к камню.
Дыхание. Томми выдохнул половину воздуха и замер. Палец на спуске. Плавное, равномерное давление.
Выстрел ударил по тишине, как молоток по хрустальному бокалу. Грохот был чудовищным, оглушительным. Винтовка болезненно дёрнулась в плече. Томми, не отрываясь от прицела, увидел, как итальянец дёрнулся, странно подпрыгнул и рухнул на бок, скатившись на пару метров по склону. Беззвучно. Как подстреленный заяц.
Но тишина была мертва. С вершины холма раздался испуганный окрик на немецком. Затворный лязг. Проблема была решена. И создана новая, куда большая.
– Чёрт! – выдохнул Джимми. – Ну ты и начал вечеринку!
Сверху хлопнул первый выстрел. Пуля ударила в камень над их головами, осыпав их мелкими осколками и пылью.
– Отвлекай! – крикнул Томми, и его собственный голос прозвучал для него чужим, хриплым.
Джимми, не раздумывая, выскочил из-за укрытия. Он не побежал, а сделал несколько нелепых прыжков в сторону, махая руками и ора что-то нечленораздельное на смеси английского и итальянского. Это сработало. С вершины холма ударила очередь из автомата. Пули вздымали песок вокруг Джимми. Тот плюхнулся за очередной камень, отдышался и снова выскочил, паля из своего «Томпсона» длинной, беспорядочной очередью в сторону вершины.
Томми использовал эту передышку. Его разум, холодный и ясный, отделился от горящего тела. Он отполз на несколько метров вправо, сменил позицию. Его глаза нашли цель. На фоне светлеющего неба, на краю скалы, он увидел голову и плечи немецкого солдата с МП-40. Тот стрелял по Джимми. Расстояние. Ветер. Томми сделал поправку. Дыхание. Выдох. Спуск.
Второй выстрел прозвучал почти сразу за очередью Джимми. Немец исчез с гребня.
Наступила секундная, звенящая пауза. И её разорвали звуки ближнего боя сверху. Короткие, отрывистые хлопки пистолета Трейси (Бёрк запрещал использовать «томми-ганы» в такой работе – слишком шумно). Глухой удар, крик на немецком. Ещё выстрел. Потом тишина.
Томми лежал, прижавшись щекой к прикладу. Руки дрожали мелкой, частой дрожью. В ушах звенело. От выстрелов, от собственного сердцебиения. Он только что убил человека. Не сурка, не волка. Человека. Он видел, как тот упал. И не чувствовал ничего. Ни ужаса, ни триумфа. Пустота. Только физическое ощущение – горький привкус пороха на губах, едкий запах дыма, ноющая боль в правом плече.
– Клейтон! Риччи! Поднимайтесь! – донёсся сверху голос Бёрка. Он звучал ровно, без напряжения.
Джимми первым вскочил и, пригнувшись, побежал к скале. Томми последовал за ним, его ноги были ватными. Он карабкался наверх, цепляясь за камни, не чувствуя ссадин на ладонях.
На небольшой ровной площадке на вершине царила картина быстрого, жестокого разгрома. Двое немцев в песчано-коричневой форме Африканского корпуса лежали неподвижно. Один – с аккуратной дырочкой в виске (работа Томми), второй – с несколькими тёмными пятнами на груди. Бёрк стоял над ними, перезаряжая свой кольт. Трейси обыскивал тела, быстро и профессионально, как делал это на улицах Чикаго. Хэнк Уолш, тяжёлый и мрачный, смотрел в даль, в сторону перевала, держа «Браунинг» наготове.
– Чисто, – бросил Трейси, подбрасывая в воздух несколько пачек сигарет и каску. – Документы тут.
Бёрк кивнул, подзывая Дэнни Эллиса с рацией. Томми стоял в стороне. Его взгляд упал на третье тело. Не немецкое. Американское. Оно лежало у подножья скалы, на которую они только что взобрались, в неестественной позе, лицом вниз. Форма была такая же, как у них. Кровь на спине запеклась тёмно-коричневым пятном.
– Нашли его первым, – скрипуче сказал Бёрк, заметив направление взгляда Томми. – Снайпер. Видимо, выслеживал эту позицию до нас. Немцы его накрыли.
Томми медленно подошёл. Он не хотел, но ноги понесли его сами. Мёртвый лежал, раскинув руки, будто обнимая землю. Рядом с вытянутой правой рукой лежала винтовка. Не М1 «Гаранд». Длиннее, изящнее, с телескопическим прицелом. Springfield M1903A4. Снайперская винтовка.
Бёрк подошёл и стоял рядом, молча куря.
– Бери, – наконец сказал он. – «Гаранд» не годится для твоих глаз. А эта… – он мотнул головой в сторону винтовки, – она ждёт хозяина. Он свою работу не закончил. Значит, ты должен за него.
Томми опустился на колени. Песок здесь был рыхлым, испещрённым следами ботинок. Он взял винтовку. Дерево приклада было тёплым от начинающегося восхода солнца, металл – холодным. Он почувствовал её вес. Совершенно иной баланс. Орудие для терпеливой, точной смерти на расстоянии. Он взвёл затвор. В патроннике было пусто. Он обыскал подсумки на поясе мёртвого. Нашёл две обоймы, специальные, длинные, на пять патронов каждая. Патроны с острыми, удлинёнными пулями.
Он вставил одну обойму в приёмник, большим пальцем утопив патроны в магазин, и щёлкнул затвором, досылая первый патрон в патронник. Звук был твёрдым, уверенным. Он приложил приклад к плечу, посмотрел в прицел. Мир сузился до перекрестья, стал чётким, ясным, лишённым всего лишнего. В этом круге не было места страху, сомнениям, памяти о только что убитом итальянце. Только цель и расстояние.
Он опустил винтовку и посмотрел на лицо мёртвого снайпера. Тот был молод, даже моложе его. Светлые волосы, коротко стриженные. Лицо в грязи и крови было спокойным. Он не закончил свою работу.
Томми снял с его плеча брезентовую сумку с запасными патронами и аксессуарами. Потом, после секундного колебания, снял с его шеи тонкий серебряный цепочку с медальоном-идентификатором. «Робертс, Дж. Э.». Он сжал жетон в кулаке, чувствуя, как металл впивается в ладонь.
– Томми, – окликнул его Джимми. Тот стоял рядом, его обычная улыбка потухла. – Ты в порядке?
Томми кивнул. Он не мог говорить. Он встал, перекинул новую винтовку через плечо. Старый «Гаранд» остался лежать в пыли. Он чувствовал тяжесть на плече. Не физическую – винтовка была легче. Другую тяжесть. Тяжесть долга, перешедшего к нему по праву крови и пули. Он стал наследником. Наследником смерти, которую нужно было нести дальше.
– Эллис, докладывай капитану. Позиция очищена. Можем наводить арту, – сказал Бёрк. – Остальным – в укрытие, ждать дальнейших. Клейтон, на восточный склон. Следи за дорогой. Если что – предупредить есть чем.
Томми снова кивнул. Он прошёл мимо своих, не глядя на них, и занял позицию на краю обрыва, откуда открывался вид на серпантин дороги к перевалу. Он устроился удобно, подложив под винтовку свёрнутый плащ-палатку. Достал из кармана тряпку и начал методично, не спеша, протирать прицел, ствол, затвор. Механические движения успокаивали.
Внизу, на дороге, показалась колонна немецких грузовиков. Маленькие, как игрушечные. Он поднял винтовку, посмотрел в прицел. Перекрестье легло на кабину первого грузовика. Он мог видеть даже лица солдат. Они смеялись, один что-то кричал другому. Они не знали, что наблюдатель на вершине уже мёртв. Не знали, что на них смотрит новый снайпер с винтовкой мёртвого человека.
Томми не нажал на спуск. Не было приказа. Он только следил. Его мир снова сузился до перекрестья. В этой ясности, в этой сосредоточенности не было места панике. Была только работа. Работа, которую он должен был закончить.
Солнце, наконец, вырвалось из-за горизонта, залив холмы ослепительным, беспощадным светом. Пыль в воздухе заиграла золотыми искрами. Ночь и тишина кончились. Начался его первый день войны. И он сидел неподвижно, прижав щёку к прохладному прикладу винтовки «Спрингфилд», чувствуя, как жетон «Робертс, Дж. Э.» давит на его грудь сквозь ткань гимнастёрки.
Он был больше не Томас Клейтон, фермер из Айовы. Он был тем, кто смотрит в прицел. Тем, кто ждёт. Тем, кто должен закончить чужую работу.