Длань шторма

ПРОЛОГ

Сон Найлы больше не был похож на дом с садом. Он состоял из вспышек: алый свет сквозь сомкнутые веки, словно кто-то развел костёр прямо у неё в груди. Звон в ушах, вибрация, исходившая отовсюду сразу, из самой земли, из корней огромного, молчаливого платана за окном хижины. И боль. Чужая, огромная, разорванная на две неравные части.

Одна часть была острой и влажной, она пахла старым деревом, воском и чем-то сладковато-тяжёлым, отчего сводило желудок. Эта боль плакала. И звала её имя шёпотом, полным бесконечной нежности и такого же бесконечного сожаления.

– Девочка… моя девочка… – Этот голос она знала.

Он звучал в редких, самых сокровенных сказках отца. Но сейчас в нём не было уюта. Только пронзительная, леденящая пустота.

Другая часть боли была… тихой. Немой. Это была не рана, а дыра. Чёрная, бездонная пропасть, куда уходило всё тепло. Она не звала. Она просто была, уплывая в какую-то холодную тьму. Унося с собой запах дождя на камнях, твёрдость плеча, под которым так хорошо было спать, и глухой, надёжный стук сердца, заглушавший любые страхи.

Найла зашевелилась на коленях у Дарины, коротко вскрикнув. Её маленькие руки вцепились в грубую ткань платья старухи.

– Тихо, милая, тихо, – бормотала Дарина, но её голос дрожал, а по морщинистым щекам текли беззвучные слёзы.

Она смотрела в пространство перед собой, будто тоже что-то видела или слышала. Её пальцы, сухие и жилистые, бессознательно гладили красные волосы Найлы, заплетённые в нехитрую косу.

Хижину друидов наполнил странный гул. Деревянные стены, казалось, слегка вибрировали в такт тому звону, что стоял в костях. Найла почувствовала, как её собственные, спрятанные под простой рубашонкой, крылышки дрогнули. От них отделились лёгкие, невесомые искорки света, померкли и погасли, будто их затопила волна той самой чёрной, беззвучной боли.

И тогда сквозь этот хаосе ощущений пробился Голос. Он вырос из-под земли, из-под пола хижин. Голос был колючим, как хвоя, обжигающим, как слёзы, и твёрдым, как старый гранит. В нём не было утешения. В нём была правда. Горькая, окровавленная, страшная. Он называл имена предателей, говорил о смерти, о войне, о крыльях, отрезанных злобными тварями. Он призывал к оружию.

Дарина замерла, её дыхание прервалось. По её лицу пробежала гримаса первобытного ужаса, а затем такой же древней, спящей ярости. Она прошептала одно слово, от которого воздух стал ещё гуще:

– Мит…

Найла не понимала большинства слов, но она чувствовала бурю, что рождалась в каждой сказанной букве. Чувствовала знакомую, тёплую горчинку, что оставалась на её щеках после редких, скупых поцелуев мамы, что пахла дождём и железом. И чувствовала ту же самую, раздвоенную боль, острую и тихую, которая теперь звучала не шёпотом, а громовым раскатом, наполняя мир до краёв. Когда Голос смолк, наступила тишина, но не не прежняя, убаюкивающая Земли друидов. Это была тишина затаившего дыхания зверя. Тишина между ударом молнии и раскатом грома.

Найла медленно подняла руку и потянулась к лицу Дарины. Её пальчики коснулись мокрой, солёной морщины на щеке. Старуха вздрогнула, посмотрела на неё, и в её потухших глазах на миг вспыхнуло что-то неуместно-нежное и бесконечно печальное.

– Всё изменилось, Найла, – прошептала Дарина. – Всё…

Дверь хижины бесшумно отворилась. На пороге стоял Хранитель Таэль. Его белые глаза были обращены прямо на Найлу. Он не выглядел удивлённым. Выглядел так, будто давно ждал этого момента.

– Лес услышал, – сказал он без предисловий, его голос был ровным, как поверхность древнего озера. – И передал дальше. Правда, политая кровью и посеянная в гневе, даёт быстрые всходы. Урожай будет страшным.

Он сделал шаг вперёд и опустился перед Найлой на одно колено, что было немыслимым жестом для Хранителя. Его лицо оказалось на одном уровне с её лицом.

– Ты чувствовала.

Найла кивнула, не в силах вымолвить слово. Во рту стоял чужой привкус меди и пепла.

– Две боли. Два исчезновения, – продолжил Таэль. – Одно ушло в прошлое, став памятью. Другое… зависло на краю. Его судьба ещё не решена.

Он протянул руку, и над его ладонью возникло слабое свечение, зелёное, пульсирующее, как сердцебиение самой Земли.

– Они дали тебе жизнь, малышка. Каждый по-своему. Теперь эта жизнь – твой груз и твой дар. Ты не просто девочка. Ты – мост. Между мирами, что ненавидят друг друга. Между прошлым, которое умерло сегодня, и будущим, которое ещё можно не дать умереть завтра.

Свечение в его руке коснулось лба Найлы. Оно не было горячим или холодным. Оно было… живым. На миг в её сознании пронеслись образы: тёмный, могучий силуэт, окрашенные лунным светом; янтарные глаза, полные решимости; и далёкий, призрачный силуэт дома с цветущим садом, который теперь казался не сном, а целью. Последним маяком в наступающей тьме.

– Твой путь только начинается, – тихо сказал Таэль, и в его глазах, казалось, отразились грядущие бури. – И он будет сложнее, чем у любого из них. Потому что тебе предстоит не выбирать сторону. Тебе предстоит найти способ, чтобы сторон больше не было.

Дверь хижины захлопнулась за ним. Дарина, всё ещё плача, прижала Найлу к себе. Феечка сидела, уткнувшись носом в грубую ткань, и смотрела в темноту перед собой. Внутри, на месте вспышек и гула, теперь лежала тяжёлая, чуждая детскому сердцу уверенность.

Сон о доме с садом не исчез. Он просто отодвинулся. Стал наградой в конце самого долгого и страшного пути. А пока что путь начинался здесь, с тишины, нарушенной эхом чужой боли, и с тихого шепота собственных, ещё не до конца понятых, крыльев.

ГЛАВА 1

Тишина после Голоса была самой громкой вещью, которую я когда-либо слышала. Она звенела в ушах, билась в висках, давила на грудную клетку, наполненную не воздухом, а… осколками. Осколками его последнего взгляда. Осколками отцовского тела, всё ещё теплевшего у меня на коленях. Осколками слов, которые я только что выкрикнула в корни мира – слов правды, ставших приговором и мне, и всем, кто их услышал.

Ливьер не дал этой тишине меня съесть. Его шершавая и твёрдая рука сомкнулась на моём плече.

– Вставай, командующий.

Он назвал меня не «девочкой», не «Мит». Командующий. В его голосе не было ни жалости, ни одобрения. Был приказ. То, что минуту назад было истерикой и ритуалом, теперь стало реальностью. Я провозгласила войну. Значит, я должна ею командовать. Даже если всё, чего я хочу – это рухнуть здесь, в землю, которую я только что осквернила своей кровью и семенем расплаты, и выть, пока горло не порвётся в клочья.

Я подняла голову. Слёзы высохли, оставив на щеках стянутые, солёные дорожки. Я медленно, преодолевая дрожь в коленях, встала. Платье, пропитанное кровью отца, тяжёло обвисло на мне.

– Они почуяли всплеск, – продолжал Ливьер, его острые глаза сканировали тёмную чащу сада. – Здесь нас найдут первыми.

Сад – моё место силы, теперь был самой очевидной ловушкой. Но уйти, оставив отца здесь одного, в грязи…

– Король… – моё горло сжалось, едва выдавив хрип.

– Мы его заберём, – отрезал Ливьер. Он уже срывал с ближайшей арки плетистых роз длинные, крепкие побеги, не обращая внимания на шипы, впивающиеся в ладони. – Он будет наш знаменем. Ты сделала его таковым сейчас. Мёртвый король – опаснее живого предателя. Его нельзя прятать. Его нужно использовать.

Холодная, безжалостная логика воина. Она обожгла болью, словно от удара хлыста. Но он был прав. Снова прав. Я кивнула и сама наклонилась, чтобы помочь ему. Мои пальцы, ещё липкие от смеси моей и его крови, сплелись с лианами. Мы сделали что-то вроде носилок-волокуши. Без церемоний, без почестей. Так уносят павших с поля боя, когда каждая секунда на счету. Когда мы закрепили тело, завёрнутое в плащ Ливьера и окровавленное покрывало, я на миг приложила ладонь к тому месту, где должен был быть лоб отца.

«Прости, – мысленно прошептала я уже не как раскаявшаяся дочь, а как командующий, отдающий последние почести павшему королю. – Твой покой подождёт. Сначала – возмездие».

– Куда? – спросила я голосом, который всё ещё звучал чужим, но уже не дрожал.

Ливьер метнул взгляд на дворец, где в окнах метались огоньки, а вдалеке начал нарастать тревожный гул.

– Точно не ко мне, мой дом первым проверят. Есть одно место. Старый храм Зари в королевском лесу, который сейчас называют лесом Забвения. Стены храма помнят первых королей. А этот лес… не любят те, кто поднялся при Герции. Там есть глубокий колодец с ледяной водой. Она сохранит знамя до нужного часа.

Лес Забвения. Ирония судьбы. Место, куда сбрасывали память о прошлых ошибках, станет хранилищем памяти о величайшей из них. Поэтично. И мерзко.

Мы двинулись, как похоронный кортеж на поле битвы, которое вот-вот начнётся. Я шла впереди, прощупывая путь, каждый нерв натянут струной. За мной волочился скрипучий шелест лиан и тяжёлое, мерное дыхание Ливьера. Мой разум, оглушённый болью, начал натужно прокручивать карту местности, расстановку сил, лица. Калион спасён. Калья и Киллиан… «Их пришлось вырубить». Значит, живы. В Земле Тишины гвардейцы и там же… Найла. Мысль о ней пронзила острой, свежей болью. Она слышала? Чувствовала? Что сделала с ней та тишина, в которую я выплеснула весь свой яд и горе? Как… я скажу ей о Дакаре?..

Картинка встала перед глазами с такой яркостью, что я споткнулась. Его спина. Широкие плечи, заслоняющие свет факелов. Взгляд, полный нежности, извинений и приказа.

«Живи.»

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ещё не зажившую ладонь. Знакомая боль вернула фокус. Живи. Значит, я должна была жить не просто так. Его жертва, жертва отца, жертва гвардейцев, жертва первых спасенных фей – они стали топливом. Горючим для Длани Шторма, которую я развязала.

Мы вышли за пределы сада, нырнув в бурелом леса, когда с башен дворца ударили трубы. Прерывистый, тревожный рёв – сигнал «Предатель в стенах». Сигнал ко мне. Герций и Фаен уже отвечали на мой Голос. Начиналась вторая часть схватки – за уши тех, кто услышал правду.

Ливьер бросил через плечо:

– Они будут говорить, что это ты убила короля. Что твои слова – ложь, и ты продалась тьме для власти.

– Я знаю, – холодно проговорила я. – Пусть говорят. Я не буду их переубеждать словами.

– Тогда чем?

Я посмотрела на свои руки. Одну со свежим порезом, из которого я полила семя правды. Другую, сжавшую в последний раз пальцы Дакара.

– Делами, – просто ответила я. – И страхом. Они посеяли ложь. Я пожну панику. Они убили короля. Я принесу войну на их порог. Они отняли у меня всё. Я отниму у них власть над повествованием. Каждое их слово отныне будет проверяться свистом стрел и запахом дыма.

Ливьер на секунду замедлил шаг, бросив на меня тяжёлый, оценивающий взгляд. В нём промелькнуло что-то вроде… признания. И тревоги.

– Это путь без возврата, Мит.

– Моего возврата уже не существует, старик. Его убили в том кресле. – Я указала подбородком на волокуши за ним. – Остался только путь вперёд. Через их трупы.

Мы шли ещё какое-то время, углубляясь в чащу, когда до нас донесся новый звук. Сначала далёкий, потом всё ближе. Это был… гул. Низкий, раскатистый, идущий со стороны всего королевства. В нём слышались звон разбиваемого стекла, отдалённые крики, нестройные возгласы.

Ливьер остановился, прислушиваясь.

– Бунт, – констатировал он.

Я закрыла глаза, позволив этому гулу омыть меня. Это было горькое, ядовитое удовлетворение. Семя, политое моей кровью и кровью отца, дало первые, уродливые всходы.

«Мне жаль, – подумала я, обращаясь к призракам тех, кого ещё даже не убили. – Но это только начало. Чтобы остановить ад, иногда нужно пройти через его преддверие».

– Они обречены, – тихо сказал Ливьер, читая мои мысли. – Фаен бросит на них своих гвардейцев.

– Да, – согласилась я, открывая глаза. В них больше не было сомнений. Только расчёт. – И пока он будет давить бунт в горле, мы ударим в сердце. Герций и Фаен думают, что я буду бежать, прятаться или пытаться собрать армию в лесах. – Я повернулась к нему, и лунный свет, пробивавшийся сквозь листву, упал на моё бледное, решительное лицо. – Так дадим им это. Но наша первая цель – не воины. Не форпосты. – Я сделала паузу, позволив словам повиснуть в холодном ночном воздухе. – Наша первая цель – гонцы. Все, кто попытается выехать из королевства или войти в него. Все гонцы, все приказы Фаена окружным гарнизонам, гонцы эльфов. Мы отрежем столицу от информации. Превратим её в осаждённую крепость, которая не знает, что происходит за своими стенами. Пусть Герций правит в окружении слухов и страха. А советники эльфов сидят во дворце под конвоем.

Ливьер медленно кивнул, и в уголках его уст дрогнуло улыбка.

– Подло и эффективно. Где ты этому научилась?

Я посмотрела в темноту леса, туда, откуда мы пришли. Туда, где во дворце, полном врагов, возможно, всё ещё пыталось выжить существо с глазами цвета запекшейся крови, подаривший мне этот шанс.

– У самых лучших учителей, – тихо ответила я. – Отчаянию и ненависти.

Подхватив конец наших импровизированных носилок, я сделала ещё шаг по пути, который сама же и проложила – пути Длани, несущей шторм в самое логово тех, кто думал, что победил, убив короля. Они убили его, но разбудили нечто куда страшнее.

Храм Зари оказался руиной. Полуразрушенная ротонда, оплетённая корнями. Колодец в центре действительно был глубоким. Вода в нём не отражала звёзды, она была чёрной, маслянистой, бездонной. Мы опустили свёрток на землю у края колодца. Я в последний раз коснулась ткани над его плечом.

– Жди нас, отец.

Мы опустили его в чёрную воду. Она приняла тело без звука, без всплеска. Просто поглотила. Знамя спрятано.

– Что теперь? – спросил Ливьер, вытирая влажные руки о штаны. – Где брать помощников?

Помощников. Их не было. Солник и гвардейцы – за несколько дней пути. Калья и Киллиан – в тайном укрытия вместе с Калионом. Сеть Ливьера в королевстве – под ударом, знают, что их ищут. Фаен ждал нас. Той горничной не было, хотя именно она должна была нас встретить. Значит, он узнал от неё про наше скорее появление. Поэтому убил отца так внезапно? Черт. Я была командующей гвардии из одного старика с покоцанными крыльями.

В голове всплыл взгляд, брошенный мне в коридоре умирающим вороном. Взгляд, который видел то, чего не видят другие.

– Не помощники, – сказала я, поднимая голову. Лунный свет падал на руины, отбрасывая острые тени. – Свидетели.

Ливьер нахмурился.

– Твои гвардейцы слишком далеко.

– Не о них речь. – Я подошла к груде обломков, где когда-то был алтарь, и провела рукой по мшистому камню. —Призраки повсюду. Здесь, где забывались имена, самые опасные из них.

Я повернулась к нему. В моих глазах, должно быть, горело то же безумие, что заставляло Дакара однажды поверить в сказку о крыльях фей.

– Что, если дар Дакар – не просто виденье? Что, если можно не только видеть их, но и… будить?

– Мит, – его голос стал осторожным, каким говорят с теми, кто на грани. – Призраки не могут держать меч.

– А кто сказал, что нам нужны мечи? – Я сделала шаг к нему, и тень от колонны легла на моё лицо, оставляя в свете только горящие глаза. – Нам нужен страх. Паника. И кто лучше призрака, внезапно зашептавшего на ухо гонцу в ночном лесу, сможет её посеять? Заставить его собственных воинов шептаться об измене и проклятии?

Я видела, как чудовищная мысль медленно прорастала в сознании Ливьера, пробиваясь сквозь броню воинской прагматичности. Он ненавидел дар воронов. Боялся его. Но старик был тактиком.

– У тебя нет его дара, – провогорил он, но уже не как возражение, а как оценку ресурсов.

– Нет, но у меня есть его память. И его боль. Он рассказывал мне про эхо матери… оно было светлым. Тёплым. Значит, есть и другие. Тёмные. Яростные. Те, что помнят не любовь, а удар клинка в спину. Предательство. – Я снова сжала кулак, чувствуя, как под ногтями шевелится запекшаяся кровь. – Я не буду их видеть, но знаю, что им сказать.

Ливьер долго молчал, глядя на чёрный круг колодца, где теперь покоился его король и друг.

– Лес назвали так, потому что тут казнили. Сбрасывали тела, – наконец произнёс он тихо и махнул рукой в сторону кромешной тьмы за руинами, – в трехстах шагах, есть бездонное ущелье. Туда сбрасывали тех, кого нужно было стереть навсегда. Фей, лишенных крыльев и их семей, которые не хотели отпускать детей. Воинов, отказавшихся выполнять приказ убить фей. Слуг, видевших лишнее. Если эхо яростных существ и живёт где-то… то там.

Он посмотрел на меня взглядом, полным горечи. Мы перешли черту, что отделяла войну существ от войны с самими основами мира. Мы собирались воевать призраками.

– Хорошо, – сказала я, моё дыхание вырвалось белым облаком в холодный воздух. – Веди.

Дорогу к ущелью нельзя было назвать тропой. Это был разрыв в мире, чёрная щель в теле леса, откуда тянуло запахом сырой глины, тления и старого, невыплаканного горя. Стоя на краю, я не видела дна. Только густую тьму. Я опустилась на колени на самом краю, сыпучая земля осыпалась подо мной в бездну. Закрыла глаза, чтобы вспомнить момент в коридоре, когда Дакар коснулся стены и увидел мою маму. Я впитывала ощущение… как его сознание раскрывается, как оно нащупывает вибрацию в камне, отзвук эмоции, вмёрзший в материю. Я дышала медленно. Внутри была пустота, куда ушло всё, кроме ярости и долга. И в эту пустоту я начала сбрасывать слова. Обещания.

– Я чувствую вас, – прошептала я в бездну. Голос был тихим, но эхо подхватило его, умножило, роняло вниз, слой за слоем. – Вы не забыты. Ваша боль не распалась. Она здесь, внутри меня.

Ничего не произошло, только вой ветра в расщелине усилился.

– Вы знаете, кто я. Они убили моего отца, моих воинов. Они убили того, кто мог вас видеть и слышать. Они думают, что могут убивать и забывать. Стирать. – Я открыла глаза и провела окровавленной ладонью по краю ущелья. Капля тёплой, живой крови отделилась, упала в темноту. – Я не могу вас увидеть, но знаю, что вы есть. И я даю вам слово. Клянусь своей болью, своей кровью, своим павшими близкими… Я не дам им забыть. Я стану вашей памятью. Вашей местью. Каждое имя, что они стёрли, я вырежу на их шкуре. Каждый ваш крик станет криком в горле их гонцов в ночи. Лили… ты тоже здесь… – моё дыхание стало рваным. – Прости меня, я думала, что спасла тебя. Мне так жаль… пожалуйста, последуй за мной, чтобы я могла отомстить за твою смерть и защитить сестру.

Я встала, шатаясь. Ливьер молча наблюдал, его рука лежала на рукояти меча, словно ожидая, что из тьмы вырвется не призрак, а нечто худшее.

И тогда… воздух изменился. Ветер, что гудел в ущелье, на мгновение стих, а потом рванул с новой силой из самой глубины. Он принёс ледяной озноб, пробежавший по коже мурашками. В нём был запах страха и горечи. А потом… ощущение давящего, беззвучного вопля, в котором смешались ярость, отчаяние и жажда. Над бездной замерцал бледный, болотный свет. Множество точек, как гнилые звёзды.

Я смотрела в эту мерцающую тьму, по спине струился ледяной пот, а сердце билось так, что вот-вот разорвёт рёбра.

– Помогите мне, – сказала я. Это не была мольба. Это был приказ. Договор. – И я превращу ваше забвение в их кошмар.

Свет погас. Ветер стих. Давящее ощущение рассеялось, оставив после себя глухую, обыденную тишину ночного леса и свист в собственных ушах.

Я обернулась к Ливьеру. Моё лицо было мокрым от неосознанных слёз, но руки не дрожали.

– Теперь ждём первого гонца, – хрипло сказала я.

Рассвет был ещё далеко. Мы вернулись к руинам храма, устроили засаду у старой, полузаросшей дороги, что когда-то вела к храму. Я сидела, прислонившись к холодному камню, и смотрела на свои руки. На них была кровь. Кровь невинных. Кровь отца. Кровь Дакара. Моя кровь.

Ливьер, сидевший напротив, внезапно поднял голову.

– Слышишь?

Сквозь обычный ночной шорох леса послышался особый, рассекающий воздух звук. Ритмичный, торопливый взмах крыльев. Одинокий фей. И летел он прямо в сторону дворца. Значит, весть важная и срочная. Я отбросила лук, который Ливьер удачно захватил с собой. Стрела не достанет до феи в полёте среди деревьев. Сердце ёкнуло, сжавшись в ледяной комок. Граница. Габриэла.

– На перехват не выйдет, – сквозь зубы процедил Ливьер, уже оценивая расстояние и углы.

– И не надо, – спокойно сказала я, и отступила глубже в тень, к самому краю незримой черты, за которой начиналась аура ущелья. – Пусть долетит. Но пусть весть, которую он принесёт, будет не той, что он уносил.

Я закрыла глаза, вновь обращаясь к той леденящей пустоте внутри, которая теперь была наполнена моим и чужим отчаянием. Я не знала, как это работает. У меня была лишь ярость, жажда и договор.

«Души, – подумала я, вкладывая в мысль всё напряжение, всю силу воли. – Услышьте. Там, вверху, Фей-предатель везёт слово нашим врагам. Он – их голос. Сделай его моим. Дай ему увидеть то, что видел Дакар.»

Я не ждала ответа, но воздух вокруг снова сгустился. Стало трудно дышать, словно в лёгкие попала ледяная крошка. Лёгкий ветерок, долетавший с ущелья, теперь нёс ощущение множества голосов, слившихся в один навязчивый, невыносимый гул.

Летун был уже над нами. Силуэт мелькнул между ветвей, направляясь к огням дворца. И вдруг… его ровный, мощный взмах сбился. Крылья дрогнули, сделали судорожный взмах, отшатываясь от невидимой преграды. В тишине ночи донёсся сдавленный, полный ужаса вопль.

– Нет! Отстаньте! Я только донесение! Я ничего не знаю!

Его полёт превратился в паническое метание. Он кружил на месте, бился о ветви, теряя высоту и ориентацию, словно ослепленный. Мы видели, как он, наконец, грубо и тяжело плюхнулся на землю в сотне шагов от нас, подмял под себя кусты. Фей не пытался взлететь снова, просто сидел на земле, обхватив голову руками, его плечи судорожно вздрагивали.

Мы подошли молча. Фей что-то бормотал, уткнувшись лицом в колени.

– Всюду… они в ветрах… все мёртвые… все смотрят… не могу… не могу лететь…

Я наклонилась и быстрым движением сорвала с его пояса прочный, вощёный тубус для донесений. Печать на нём была командующего пограничным гарнизоном. Я сунула тубус за пазуху. Отлично, информация о положении на границе теперь была моей. Потом я встала перед ним. Он поднял на меня мокрое от слёз и пота лицо. В его глазах виднелся отражённый кошмар.

– Вставай, – сказала я твёрдо. – Иди во дворец. Доложи Фаену и Герцию всё, что видел. Каждую деталь. Скажи, что мёртвые встали на сторону принцессы Элегории.

Он послушно кивнул, и пополз, а потом, спотыкаясь, побрёл в сторону огней, оставив на мокрой траве следы сломанных веток и свой собственный, непереносимый ужас.

Ливьер смотрел ему вслед, его лицо было каменным.

– Ты отправила ядовитую стрелу.

В первой полосе зари на востоке теперь проглядывался грязно-багровый оттенок.

– Пусть он принесёт им не сводку с границы, а весть о новом фронте, который открывается у них за спиной. В их собственных головах. Пусть узнают, что отныне даже воздух, через который летят его гонцы, принадлежит мне.

ГЛАВА 2

Тронный зале после Голоса заполнил густой, липкий гул перепуганных умов. Феи застыли с бокалами в руках, музыканты умолкли, а эхо слова Мит «боритесь!» застряло в самом воздухе, вибрируя на неслышимой частоте.

Эльфы-советники стояли островком невозмутимой, но настороженной красоты. Они не слышали Голоса Древа. Для их ушей, настроенных на тонкие сплетения эльфийской магии, это был лишь внезапный, мощный всплеск древней, дикой энергии – неприятный, но не несущий смысла. Эльфы сразу поняли, что друиды приложили к этому руку. Узнали в этом всплеске аура древесных существ. Видели результат: лица фей исказились ужасом, яростью, смятением. Они слышали обрывки шёпота: «Король… убит… Мит… предатели…».

Лорд Илидор, старший из послов, тонко вытянул бровь. Бунт? Против узурпатора Герция? Вполне вероятно. Предсказуемая реакция примитивных существ на смену власти. Он обменялся с собратьями беглым взглядом: «просто наблюдаем», пока это не угрожает договорённостям.

К ним подошёл Фаен. Его мундир был безупречен, но на лбу сияла лёгкая испарина – уместная для существа, пытающегося усмирить хаос. Его улыбка была напряжённой, извиняющейся.

– Достопочтенные гости, приношу глубочайшие извинения за это… варварское зрелище. Бескрылая предательница совершила чудовищный акт. Она убила короля и теперь насылает наваждение на слабые умы, пытаясь захватить трон. Для вашей же безопасности, я не могу допустить, чтобы столь ценные союзники пострадали от её гнусных чар или от толпы, отуманенной ими. Я должен настоять на временном перемещении в покои, надёжно защищённые от подобных внешних воздействий.