Тайна старого поместья.Наследники. Книга третья.

От автора

Год назад, за этим же самым столом, Ален и Аллегра дали друг другу обещание сыграть свадьбу — и даже начали составлять список гостей, ещё не подозревая, сколько имён в этот список предстоит вписать, прежде чем он будет закончен по-настоящему.

Они не знали тогда, что где-то далеко жив отец, которого Ален считал погибшим. Не знали, что у него есть сестра, о существовании которой напоминал только беспокойный детский сон. Не знали, что мужчина, однажды разрушивший их с Аллегрой счастье одним поддельным письмом, ещё не сказал своего последнего слова — и что тайна старого поместья, начавшаяся много лет назад со шторма, разрушившего один-единственный зал, но пощадившего один-единственный портрет, была лишь первой из множества тайн, которые предстояло раскрыть.

Первая книга этой истории рассказала о письме, которого не было, — и о том, как двое влюблённых, разлучённых чужой ложью, нашли дорогу друг к другу.

Вторая книга повела нас глубже — в легенду о фамильном перстне, в прошлое семьи Равель, в монастырь, где годами ждала женщина, которую все считали умершей, и в тени, где годами скрывался человек, которого считали погибшим.

Эта книга — заключительная в трилогии. Здесь все нити наконец сходятся в одной точке: склеп, хранящий больше, чем золото; дом, который ждал хозяина, чтобы снова наполниться смехом; и семья, которая долгие годы существовала лишь в воспоминаниях и надеждах, а теперь наконец садится за один стол.

Это книга о цене мести и цене верности. О том, что иногда самая большая тайна — не там, где её ищут, а в самих людях, которые её хранят.

И, конечно, это книга о доме — не как о стенах, а как о месте, куда возвращаются, даже пройдя через огонь, обвал и годы разлуки.

Добро пожаловать в «Наследники старого поместья» — третью и заключительную книгу трилогии «Тайна старого поместья».

Глава 65. Тайна Жака

У Жака была тайна, с которой он жил почти всю жизнь.

Всё началось ещё в юности, когда он впервые почувствовал себя несправедливо обойдённым. По завещанию наследство досталось не ему, а Эдмунду — кузену, которого Жак ненавидел, хотя долгие годы искусно скрывал свои истинные чувства.

Но наследство было не единственным, что Эдмунд у него отнял.

Жак с юности любил Изабеллу.

Он был уверен, что однажды она станет его женой. Однако Изабелла выбрала Эдмунда. Для Жака это оказалось не просто личной трагедией. Её решение он воспринял как унижение и предательство.

Эдмунду досталось всё: состояние, положение в обществе и женщина, которую Жак считал своей.

С того времени он жил с одной целью — уничтожить кузена и забрать всё, что, по его убеждению, должно было принадлежать ему.

Когда у Эдмунда и Изабеллы родились дети, Жак знал о семье кузена почти всё. Он наблюдал за ними, терпеливо выжидая удобного момента.

И когда такая возможность появилась, воспользовался ею.

Именно Жак организовал похищение маленькой Авроры.

Не ради денег.

Не ради фамильного перстня.

И даже не ради тайны старого поместья, о которой тогда ещё почти ничего не знал.

Он похитил ребёнка ради мести.

Жак хотел, чтобы Эдмунд испытал ту же боль, которую когда-то пережил он сам. Чтобы потерял самое дорогое и до конца жизни не знал, где находится его дочь и жива ли она.

Позднее, когда обстоятельства заставили его поверить, что Эдмунд и Изабелла погибли, Аврора стала для него чем-то большим, чем орудие мести. Она превратилась в живое доказательство его победы над Эдмундом.

Он забрал у кузена дочь.

Лишил её имени, семьи и прошлого.

Но годы шли. Жак узнал о тайне старого поместья и фамильного перстня, и к давней ненависти добавилась новая одержимость.

Теперь Аврора была нужна ему не только как оружие против Алена.

Она могла стать ключом к тайне рода Равель.

Оставалось лишь решить, должен ли он открыть ей правду.

Жак знал, что когда-то Аврора была влюблена в Алена. Знал и о том, как она мечтала отнять его у Аллегры. Ему доставляло мрачное удовольствие наблюдать за этим, потому что Аврора даже не подозревала, кем на самом деле приходился ей Ален.

Но теперь молчать становилось опасно.

Разговор нельзя было откладывать.

Поздним вечером Жак позвал Аврору.

Она вошла в комнату и остановилась у двери. Жак не предложил ей сесть. Сам он стоял у окна, спиной к ней, держа в пальцах фамильный перстень. Он медленно поворачивал его, словно пытался найти на металле ответ, которого не находил годами.

Некоторое время он молчал.

Слишком долго.

Аврора почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

— Ты хотел меня видеть? — спросила она.

Жак не ответил.

Он продолжал смотреть на перстень.

— Жак.

Только тогда он поднял глаза. В его взгляде было что-то непривычное — не раскаяние, нет. Скорее усталость человека, который слишком долго носил в себе одну и ту же мысль и наконец решил превратить её в оружие.

— Ты всё ещё не понимаешь, почему когда-то я выбрал именно тебя? — наконец спросил он.

Аврора посмотрела на него с нескрываемой ненавистью.

— Потому что ты всегда использовал людей. Я была нужна тебе, чтобы добраться до Алена. Разрушить их союз с Аллегрой и отобрать имение у Пьера и его виноградники и, самое главное, уничтожить его самого Пьера через потерю Жаклин и потерю ими их дочерей, поэтому ты якобы женился на Николь, а Аллегру запрятал в психушку. Я всё о тебе знаю. Ты настоящий злодей! Я тебя ненавижу!

— Нет. Ты меня совсем не знаешь.

Ответ прозвучал слишком быстро.

На губах Жака появилась едва заметная усмешка, но глаза остались холодными.

— Я выбрал тебя задолго до того, как Ален стал для меня препятствием.

Аврора нахмурилась.

— Тогда почему?

Жак медленно приблизился к ней. Не торопясь. Так, чтобы каждый его шаг успел отозваться в тишине комнаты.

— Потому что ты была дочерью Изабеллы.

Аврора замерла.

Слова будто не достигли её сознания. Она слышала их, но не могла соединить со смыслом.

— Что ты сказал?

— Изабелла была твоей матерью.

Несколько мгновений она смотрела на него, не в силах осмыслить услышанное.

Потом коротко, почти беззвучно рассмеялась.

— Ты лжёшь.

— На этот раз нет.

— Откуда ты мог знать мою мать?

Жак отвёл взгляд.

И этого оказалось достаточно.

Лицо его изменилось. На короткое мгновение в глазах появилось чувство, которое он долгие годы прятал даже от самого себя. Боль. Старая, застывшая, почти забытая — но всё ещё живая.

Аврора заметила её.

— Ты действительно её знал…

— Я любил Изабеллу, — произнёс он почти спокойно.

Пауза между словами стала тяжелее самого признания.

— Любил задолго до того, как она выбрала Эдмунда.

— Эдмунда?.. — голос Авроры дрогнул.

Жак посмотрел ей прямо в глаза.

— Твоего отца.

Аврора побледнела.

Она сделала шаг назад, но упёрлась плечом в дверь.

— Нет…

— Да.

— Ты знал моих родителей?

— Я знал о них всё.

— Поэтому ты забрал меня?

Жак не ответил.

Он просто сжал перстень в ладони.

Молчание растянулось между ними, и в нём Аврора услышала больше, чем могла вынести.

— Ты украл меня у моей матери? — прошептала она.

Жак медленно поднял взгляд.

— Украл ребёнка ради мести?

— Я хотел, чтобы Эдмунд потерял то, что считал своим навсегда.

— Я не была вещью!

Её голос сорвался. Она сама не заметила, как шагнула к нему.

— Я была ребёнком!

— Для него ты была самым дорогим сокровищем.

— А для тебя?

Жак промолчал.

Аврора смотрела на него, ожидая ответа, но он не спешил его давать. И в этой паузе ей вдруг стало ясно: он сам не мог решить, кем она была для него теперь — доказательством победы, орудием или человеком.

— И потому я выбрал тебя, — сказал он наконец.

Аврора отшатнулась, словно он ударил её.

В одно мгновение перед ней промелькнула вся прожитая жизнь: чужой дом, ложь, страх, одиночество и бесконечное ощущение, что она не принадлежит самой себе.

Жак украл у неё не только родителей.

Он отнял её имя, детство и семью.

— Кто я? — едва слышно спросила она.

Жак выдержал её взгляд.

— Ты Аврора Равель. Дочь Эдмунда и Изабеллы.

Он сделал короткую паузу.

Слишком короткую, чтобы она успела прийти в себя, и достаточно долгую, чтобы следующие слова прозвучали как приговор.

— И родная сестра Алена.

Аврора судорожно вдохнула.

— Ален… мой брат?

— Да.

Она закрыла рот рукой, но это не помогло сдержать рвущийся наружу стон.

Перед глазами вспыхнули прежние воспоминания: её влюблённость, ревность к Аллегре, мечты о том, что однажды Ален будет принадлежать ей. Теперь каждое из них стало отвратительным и невыносимым.

Ей стало дурно.

Она пошатнулась.

Жак не двинулся, чтобы поддержать её.

И тут Аврора поняла ещё одно.

— Ты знал, — прошептала она.

Он молчал.

— Ты всё это время знал о моих чувствах к нему.

Жак не отвёл взгляда.

— Знал.

Внутри неё что-то оборвалось.

Не закричав, Аврора метнулась к столу и схватила лежавший там нож для разрезания писем. В следующий миг его остриё оказалось возле груди Жака.

Он успел перехватить её руку.

— Убей меня — и снова потеряешь всё, — тихо произнёс он.

— Мне больше нечего терять!

— Ошибаешься.

Он с силой сжал её запястье, заставляя выпустить нож.

— У тебя есть Ален. Шарль. Правда о твоей матери.

— Ты лжёшь!

— Возможно.

Он отпустил её.

Аврора прижала руку к груди, тяжело дыша. На коже уже проступали красные следы его пальцев.

Жак сделал шаг назад, словно намеренно возвращал ей пространство. Но это было лишь видимостью свободы.

— Но пока я единственный человек, который знает всю правду.

— Зачем ты рассказал мне это сейчас?

Жак снова посмотрел на фамильный перстень.

На этот раз его пальцы дрогнули.

— Потому что ты мне нужна.

— Для чего?

— Чтобы открыть тайну вашей семьи.

Аврора с ненавистью смотрела на человека, укравшего у неё всю жизнь.

— Я никогда не стану тебе помогать.

— Станешь.

— Нет.

— Ты слишком уверена в себе.

— Я скорее умру.

Жак поднял глаза.

В его лице исчезла прежняя усмешка.

— Не говори о смерти так легко.

— Почему? Ты ведь уже отнял у меня всё остальное.

Несколько секунд он молчал.

Затем медленно приблизился.

— Тогда я спрячу тебя так, что ни Ален, ни Шарль никогда не смогут тебя найти.

Аврора почувствовала, как холодеют пальцы.

— Где?

Жак наклонился к ней. Его голос стал почти шёпотом, но от этого угроза прозвучала ещё страшнее.

— В семейном склепе.

Аврора побледнела.

— Ты не посмеешь.

— Не заставляй меня доказывать обратное.

— Ты не посмеешь!

Теперь в её голосе звучал страх, и Жак услышал его. На мгновение в его глазах мелькнуло удовлетворение.

— Замурую тебя среди мёртвых Равелей, — произнёс он. — Камень за камнем. Так, чтобы никто не услышал твоего голоса.

Аврора отступила, пока не упёрлась спиной в стену.

— Нет…

— Никто даже не догадается, что ты находишься там.

— А если я закричу?

— Стены старые. Толстые.

Он говорил спокойно, почти буднично, словно обсуждал не её смерть, а место, куда можно убрать ненужную вещь.

— А если меня найдут?

— Не найдут.

— Ален найдёт меня.

— Ален даже не знает, что ты его сестра.

— Шарль будет искать.

— Пусть ищет.

Жак наклонил голову.

— Ты думаешь, я не умею прятать то, что мне дорого?

Аврора вздрогнула.

— Я тебе не дорога.

На лице Жака что-то дрогнуло.

Всего на миг.

Но он тут же снова стал холодным.

— Неважно, что ты думаешь.

— Зачем я тебе?

Жак снова посмотрел на перстень.

— Потому что в тебе течёт кровь этого рода. И пока я не раскрою тайну старого поместья, я тебя не отпущу.

— А если я откажусь?

Он не ответил сразу.

Вместо этого медленно провёл большим пальцем по краю перстня.

— Тогда ты узнаешь, насколько тесным может быть каменный склеп.

Аврора смотрела на него, не в силах отвести взгляд.

Теперь всё встало на свои места.

Когда-то Жак похитил Аврору из-за любви к Изабелле и ненависти к Эдмунду. Потом удерживал возле себя как оружие против Алена. А теперь хотел использовать её как ключ к тайне семьи Равель.

Всю жизнь он пытался отнять у Эдмунда самое дорогое.

Но даже спустя столько лет не понял, что сам стал пленником прошлого.

Он не смог отпустить ни Изабеллу, ни свою ненависть, ни фамильный перстень.

Глава 66. След в темноте

Ночь опустилась на Дели быстро, будто устав держать над городом раскалённый день.

В доме Жака давно погасли почти все огни. Только в коридорах горели редкие лампы, оставляя на каменных стенах длинные дрожащие тени — они удлинялись и сжимались, как что-то живое, потревоженное сквозняком.

Аврора сидела на полу своей комнаты, прислонившись спиной к стене.

После признания Жака она уже не плакала. Слёзы кончились раньше, чем силы.

Слишком многое произошло за несколько часов.

Она была дочерью Изабеллы.

Сестрой Алена.

Ребёнком, которого Жак когда-то украл у собственной семьи.

И всё это время человек, которого она по привычке называла своим господином, знал каждую из этих правд — и хранил их от неё, как хранят оружие: до того момента, пока оно не понадобится.

Аврора медленно поднялась.

Первым делом подошла к двери.

Заперта.

Она ощупала замок пальцами — холодный, тяжёлый, старый металл. Слишком крепкий, чтобы поддаться силе.

Тогда её взгляд упал на окно.

Оно выходило во внутренний двор. Высоко — но не настолько, чтобы мысль о побеге казалась пустой.

Аврора отодвинула занавеску. Внизу было пусто и тихо.

Она уже взялась за раму, когда за дверью послышались шаги.

Отступила. Замерла.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял один из людей Жака.

— Куда собралась?

Аврора ничего не ответила. Смотрела на него так, как смотрят сквозь стекло — не видя.

Мужчина усмехнулся, поставил на стол поднос с водой и хлебом.

— Хозяин приказал не спускать с тебя глаз.

— Скажите Жаку, что я хочу его видеть, — произнесла она наконец, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала от себя.

— Зачем?

— Мне есть что ему сказать.

— Передам.

Он вышел. Дверь снова закрылась — тот же тяжёлый, окончательный звук.

Аврора дождалась, пока шаги стихнут в конце коридора. Потом посмотрела на поднос.

Хлеб был прикрыт тонкой кружевной салфеткой, аккуратно сколотой небольшой медной булавкой — то ли по давней привычке слуг, то ли просто чтобы ткань не сдувало сквозняком.

Аврора медленно вытащила булавку.

И начала осторожно работать с замком.

* * *

Пальцы дрожали. Не от страха — от долгого напряжения, которое искало выход хоть в чём-то.

Первая попытка не удалась. Вторая тоже.

Она заставила себя дышать медленнее.

Щёлк.

Замок поддался.

Аврора застыла — не веря, что услышала именно этот звук.

Медленно повернула ручку. Дверь открылась почти беззвучно.

Коридор был пуст.

Она вышла — и несколько секунд просто стояла, не в силах сделать следующий шаг. Свобода оказалась гораздо более хрупкой на ощупь, чем она себе представляла: один неверный звук — и всё оборвётся.

Затем снизу донеслись голоса.

Аврора побежала.

Она знала этот дом плохо. Но помнила слова Жака о семейном склепе — и ухватилась за это воспоминание, как хватаются за единственную нить в темноте.

Если не удастся выбраться наружу, она хотя бы должна найти это место. Может быть, там есть другой выход.

Она свернула за угол — и вдруг столкнулась с человеком.

Вскрикнула.

Он мгновенно прижал палец к губам.

— Тише.

Она отступила к стене.

— Кто вы?

— Тот, кого прислали за Николь.

Аврора замерла.

— Николь здесь?

— Да.

— А Шарль?

— Снаружи. Ждёт сигнала.

У Авроры перехватило дыхание.

— Он жив?

— Жив. И вас искал не меньше, чем её.

На глазах Авроры выступили слёзы — быстрые, непрошеные.

Незнакомец уже смотрел мимо неё, в темноту коридора.

— Нам нужно уходить.

— Я не могу.

— Почему?

— Здесь Жак, — прошептала она.

И в ту же секунду из глубины коридора раздался его голос:

— Аврора.

Она замерла, как замирает животное, почуявшее хищника раньше, чем его увидело.

Спутник Авроры потянулся к оружию за поясом.

Но она вдруг обратила внимание на другое.

Жак стоял в нескольких шагах. В его руке был перстень — он сжимал его так, будто это единственное, за что ещё можно удержаться.

Он смотрел не на неё.

Он смотрел на человека рядом с ней. И на его лице впервые за весь вечер промелькнуло что-то похожее на настоящий страх.

— Значит, — медленно произнёс он, — Эдмунд всё-таки прислал своих людей.

Спутник Авроры не ответил ни да, ни нет. Только чуть повернул голову — ровно настолько, чтобы Жак понял: он не ошибся.

За окнами послышался шум. Десятки шагов, слаженных, как единое дыхание.

Дом был окружён.

И тогда Жак впервые за долгое время почувствовал то, чего не позволял себе чувствовать годами.

Что игра, которую он вёл столько лет, закончилась не по его правилам.

Глава 67. Годы без вестей

Годы в монастыре текли по кругу, как чётки под пальцами настоятельницы, — один и тот же счёт, снова и снова.

Изабелла давно научилась жить так, чтобы боль не съедала её заживо. Не забыла — она не умела забывать — но приручила её, как приручают дикого зверя: осторожно, изо дня в день, пока он не перестаёт бросаться на горло.

По утрам она выходила к воротам монастыря, где уже собирались люди из соседних селений — за помощью. Разбитые колени детей. Лихорадка стариков. Роды, которые начинались раньше срока. Изабелла давно освоила искусство врачевания — сначала от отчаяния, чтобы занять руки и мысли хоть чем-нибудь, а потом уже по-настоящему, вдумчиво, как ремесло, которому нельзя изменить.

— Ты могла бы лечить в городе, — сказала ей однажды настоятельница. — Тебя бы озолотили за такие руки.

Изабелла лишь покачала головой.

— Здесь меня никто не спрашивает, кто я была раньше.

Это было единственное, чего она просила у мира, — не спрашивать.

* * *

После полудня, когда солнце переставало жечь, она уходила в сад.

Розы стали её вторым ремеслом — тем, что не лечило чужие раны, а заживляло собственные. Она выращивала сорта, каких никто в этих краях прежде не видел, — привезённые семена, скрещённые черенки, цветы почти чёрного, почти белого, почти невозможного оттенка.

— Если я могу вырастить что-то живое и красивое из ничего, — сказала она однажды себе, срезая первый бутон нового сорта, — значит, не всё во мне ещё умерло.

Розы не задавали вопросов. Не требовали объяснений. Просто росли — медленно, упрямо, вопреки всему, — совсем как она сама.

* * *

А по вечерам, когда монастырь затихал и даже розы в саду смыкали лепестки, Изабелла садилась у окна с Библией на коленях.

Она редко читала подолгу.

Чаще просто держала книгу закрытой, глядя в темноту за стеклом, и говорила — не вслух, внутри себя — с теми, кого потеряла.

С Эдмундом, которого не переставала считать живым, хотя ей давно перестали говорить о поисках.

С Аленом, о котором изредка долетали скупые вести — вырос, путешествует, силён характером.

С Авророй, о которой не было ничего. Только имя, которое она повторяла каждый вечер, как молитву, у которой нет адресата, — и детская лента, которую она так часто держала в руках, будто прикосновение к выцветшей ткани могло донести её слова быстрее, чем сами слова.

Она плакала каждый раз. Тихо, без всхлипов — слёзы просто текли, пока не заканчивались сами.

А наутро снова выходила к воротам, где её уже ждали.

Потому что руки должны были что-то делать.

Иначе разум сходил бы с ума от тишины.

Глава 68. Весть

Жизнь в монастыре пробуждалась так же, как и сотни раз прежде. Колокольчик разбудил обитательниц ещё до восхода солнца, в узких окнах часовни постепенно светлело небо, а в саду уже слышалось пение птиц — то же самое, что вчера, позавчера и годы назад.

Изабелла сидела у окна, перед ней лежало старое письмо — то самое, что она перечитывала уже сотни раз, хотя знала каждое слово наизусть. Она давно перестала ждать новых вестей. Не потому, что смирилась, а потому, что ожидание, растянутое на годы, перестаёт быть похожим на надежду и становится просто способом дышать. Где Эдмунд? Жив ли Ален? Что стало с маленькой Авророй? Она задавала себе эти вопросы каждое утро — и каждое утро откладывала их, как откладывают тяжесть, которую не под силу нести весь день.

В дверь тихо постучали.

— Изабелла, к вам пришли.

Она подняла голову медленно, почти не веря, что обращаются именно к ней — за долгие годы это была первая фраза, застигшая её врасплох.

— Ко мне? Кто?

Настоятельница лишь покачала головой:

— Он сказал, что у него для вас известие.

Изабелла встала — и почувствовала, как вдруг ослабли колени. Простое слово «известие» после стольких лет тишины прозвучало оглушительнее любого крика.

* * *

В коридоре её ждал незнакомый мужчина. Он снял шляпу.

— Простите за неожиданность.

— Кто вы? — голос выдал её, дрогнув на первом же слове.

— Человек, которому поручено передать вам письмо, — он протянул ей конверт.

Изабелла смотрела на него так, будто это была не бумага, а нечто, способное обжечь.

— От кого?

— Прочитайте.

Руки дрожали так сильно, что она едва сумела разорвать край конверта. Первая строка ударила её сильнее любого удара: «Не бойтесь. Ваш сын жив». Письмо выскользнуло из пальцев и упало на каменный пол.

— Нет… — прошептала она, не веря собственному голосу, и наклонилась поднять его почти судорожно, будто боялась, что бумага исчезнет, если промедлить хоть секунду. Перечитала — ещё раз, ещё, буквы плыли не потому, что были неразборчивы, а потому, что глаза уже застилали слёзы.

— Кто это написал?

— Человек, который очень долго не мог сообщить вам правду.

Она замерла.

— Эдмунд?

Мужчина молчал. Но это молчание было громче любого ответа. Изабелла закрыла глаза — и в темноте под веками вдруг снова увидела его лицо, таким, каким помнила: живым, тёплым, настоящим. Столько лет она заставляла себя не вызывать этот образ, потому что каждый раз он причинял почти физическую боль. Теперь боль осталась, но рядом с ней впервые за долгие годы стояло что-то ещё. Слёзы текли уже свободно, она даже не пыталась их остановить.

— Где он? — голос сорвался почти на шёпот.

— В Дели.

— Ален?

— Тоже там.

Она прижала письмо к груди так крепко, будто хотела вобрать его в себя. Несколько долгих секунд она не могла произнести ни слова — дыхание перехватывало, грудь горела.

— А моя дочь? — выдохнула она наконец, едва слышно, будто сам вопрос причинял боль произнести вслух.

— Аврора?

— Да, — она почти не дышала, ожидая ответа, который мог обрушить её окончательно — в любую сторону.

Он сделал паузу — короткую, но Изабелле она показалась вечностью, за которую она успела пережить и надежду, и ужас одновременно.

— Она жива.

Изабелла не смогла произнести ни звука. Комната вдруг качнулась перед глазами, и она опустилась на стул — не потому что хотела сесть, а потому что ноги отказались держать её дальше. «Моя девочка…» — прошептала она, и это были не просто слова: они вырвались из самой глубины, где она годами хранила боль, которую боялась даже называть по имени. И впервые за долгие годы она плакала не от горя, а так, как плачут, когда невозможно вынести собственное счастье — рвано, взахлёб, прижимая ладони ко рту, будто пытаясь удержать в себе крик, который рвался наружу вместе со слезами.

* * *

Прошло немало времени, прежде чем она снова смогла говорить.

— Почему они не пришли сами? — спросила она, всё ещё вытирая мокрые щёки дрожащей рукой.

— Потому что обстоятельства пока не позволяют.

— А Эдмунд? Он знает, что вы здесь?

— Да.

— И не пришёл? — в её голосе прозвучала не обида, а что-то более острое, почти отчаяние.

Мужчина отвёл взгляд.