Черный Феникс Чернобыля
- -
- 100%
- +
Сад Утреннего Спокойствия на Востоке Южной Кореи. Одинокая сосна
Наша нечаянная встреча продолжилась уже вечером в ресторане гостиницы Октябрьская, находящейся не так далеко от Спасо-Преображенского Мирожского мужского монастыря XII-го столетия, который давно мечтал посетить римский прелат. Тогда же, за шумным ужином, он меня пригласил с Ксенией и двумя нашими дочерями посетить Святой Престол или Ватикан, как у нас принято говорить, что мы и сделали в чудовищно жаркое лето прошлого 2010 года. Да что там Ватикан – мы проехали как паломники по всей Италии и около недели жили в Бари. Но знаешь, что самое любопытное: после поездки в Россию племянники и племянницы прелата захотели преподнести ему памятный подарок – и подарили инструмент марки Fender красного цвета: подобной гитарой епископ располагал в бытность своей юности в шоу-бизнесе, и он ее разбил перед отъездом из Кореи в Европу. И эта очень дорогая гитара теперь висит на почетном месте в его рабочем кабинете в Ватикане, но он к ней не прикасается: такова сила обетов; но всякий другой его посетитель имеет право ее снять со стены, подключить и даже что-то сыграть в присутствии хозяина. Ты сказал бы, что… девушка из Нагасаки восстановлена в своих правах, пусть и условно», – шутливо завершил капитан дальнего плавания. Уже довольно долго идя вдоль Невы промозглым питерским мартом, мы оказались с Валерием Ватутиным на Воскресенской набережной перед скульптурной композицией «метафизических сфинксов» выдающегося русского художника Михаила Шемякина, посвященной памяти жертв политических репрессий. «Кстати, чуть не забыл, – оживился Ратушин, – удалось ли тебе навестить Музей художественного училища барона Штиглица, ведь основу его дальневосточного фонда прикладного искусства составила коллекция твоего двоюродного прадеда лейтенанта Евгения Гильдебрандта? К тому же, в честь него назван и один из островов в северном направлении от Корейского полуострова – напротив Даляня». «Увы, не успел, Валерий, – ответил я, – наверное, это сделаю в следующий раз». Здесь у шемякинских сфинксов мы и расстались с отставным капитаном дальнего плавания. Уже сидя в такси, мчавшем меня по Смольной набережной, мне почему-то пришло на ум стихотворение Осипа Мандельштама:
В Петрополе прозрачном мы умрем,Где властвует над нами Прозерпина.Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,И каждый час нам смертная година.Богиня моря, грозная Афина,Сними могучий каменный шелом.В Петрополе прозрачном мы умрем, —Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.1916 г.
К чему бы это, подумалось мне. Вроде не по делу. И тут перед моими глазами пронеслась вся история корейского архиерея, рассказанная моим товарищем Валерием Ватутиным и запечатленная первым в своем исповедном письме. Прозерпина есть предел творческого безумия, ужас бурлящих дионисийского и аполлонического (аполлионового) начал, перед которыми следует вовремя остановиться. Фрэнку Киму (будущему епископу Франциску Ксаверию) это удалось, а отравленные ими Фридрих Ницше, доктор Фаустус и Виктор Пак Ван Ин ушли к Прозерпине, иными словами, в хаос распадающейся личности и помутнение рассудка. Что касается Осипа Мандельштама, то он почувствовал свою Прозерпину в грядущем катке большевистских репрессий, жертвой которых стал сам, и в последующей Блокаде Ленинграда во время Великой Отечественной войны. Сам автор репрессий И. В. Сталин всерьез относился к своему поэтическому творчеству и, со слов покойной Мариэтты Чудаковой, услышанных мной от нее лично, инспирировал нападение банды наемных убийц 12 сентября 1907 года на князя Илью Григорьевича Чавчавадзе, выдающегося деятеля грузинской культуры и классика грузинской литературы, за то, что последний осмелился раскритиковать его поэзию. Князь Илья Чавчавадзе был убит, а его жена Ольга, урожденная Гурамишвили, получив тяжелые травмы, выжила. По разным воспоминаниям, это событие привело в восторг некоторых деятелей русского символизма, в частности, Валерия Брюсова, будущего члена РКП (б), восхищавшегося убийством ради стихотворения. Вот тогда-то, еще за десять лет до рокового октября 1917 года, и вошла в нашу жизнь Прозерпина, распростершая свой губительный серп над одной шестой частью суши. Тем самым хаос и его культ оказались для нас неизбежными. Но разве стоит подобное «серьезное» отношение к поэзии, заклинающее и призывающее пресловутую Прозерпину, своих чрезвычайно трагических последствий? С такими мыслями о России и ее подспудной глубинной связи с дальневосточными культурами, отраженной в нашем архетипе и восприятии времени, уносил меня скорый поезд в столицу.
Порядок из хаоса, или Левиафан, дитя оккультных розы и креста
Посвящается 95-летию со Дня рождения выдающегося русского философа Виктора Николаевича Тростникова и его философской антиутопии «Мысли перед рассветом»
«… Море великое и пространное: там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые с большими; там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты сотворил играть в нем» (Пс. 103, 25–26).
«В тот день поразит Господь мечом Своим тяжелым, и большим и крепким, левиафана, змея прямо бегущего, и левиафана, змея изгибающегося, и убьет чудовище морское» (Ис. 27, 1)
Нечаянно прерванное заочное знакомство
Есть аромат незабываемых вечеров, очарование которого ощущать начинаешь только по прошествии многих лет, даже десятилетий. Ну это как старые коллекционные духи или двадцатилетний коньяк – благоухание оных, единожды вкусив, так и сидит в тебе, особенно если обладаешь памятью на вкусы и запахи. Сюда можно добавить, что в ту пору уже витал по Москве привкус распада СССР, в чем признаваться друг другу, однако, считалось страшной ересью. Стало быть, все делали вид, что ничего не происходит.
Итак, это было 7 июля 1989 года, когда вечером, в пятницу, памятуя о Рождестве Иоанна Предтечи, к 17.00 на квартире историка Андрея Николаевича Зелинского, ученика Льва Николаевича Гумилева, расположенной при музее академика Николая Зелинского, в двух шагах от Манежа и Кремля, собралась честная компания творческой интеллигенции разных воззрений и убеждений, от модернистов-либералов до умеренных коммунистов, националистов и патриотов-почвенников, которых с тех пор трудно даже представить сидящими за одним столом, с целью встретиться с Орестом Высотским (1913–1992), незаконнорожденным сыном великого русского поэта Николая Гумилева от актрисы театра Мейерхольда Ольги Николаевны Высотской, с которой тот познакомился в 1912 году в дачном поселке Териоки. Поэт о сыне разве что догадывался, но никогда его не видел. К тому же, он был подло схвачен большевистской властью 3 августа 1921 года и расстрелян 26 августа того же года.
Большой дубовый стол в гостиной сервировала чаем жена Андрея Николаевича – замечательная русская поэтесса Юлия Григорьевна Шишина-Зелинская (1929–2018), врач-психиатр по первому своему призванию; ей, как считается, принадлежит термин «русский космизм». Посередине стола, как унылые мачты ушедшего под воду корабля, высились две бутылки портвейна «Массандра» средней ценовой категории, купленные неподалеку в магазине «Вина России» на Тверской. Две бутылки на такое сборище действительно грустно, подумалось мне: тогда на дворе стояла горбачевская антиалкогольная кампания, начинавшая помаленьку сворачиваться. Из известных людей, кроме Андрея Зелинского и его супруги, присутствовали поэт-песенник, монархист и диссидент Николай Браун (неразлучный со своей гитарой, но здесь оказавшийся без нее), секретарь Василия Шульгина в СССР, сын поэта Николая Леопольдовича Брауна (1902–1975), ученика Гумилева, посещавшего его «Цех поэтов», популярный критик Константин Кедров, приятная дама средних лет, как выяснилось, титулованный литературовед из Киева и доктор филологических наук (фамилию ее ныне не припомню), блестящий специалист по англосаксонской литературе Елена Кешокова из Литературного института, молодая, но весьма своеобразная писательница Валерия Нарбикова со своим мужем преподавателем французской литературы Иваном Карабутенко и вдова автора «Розы Мира» Даниила Андреева Алла Александровна, в девичестве Бружес, трагически погибшая в своей квартире в Брюсовом переулке в ночь с 29 на 30 апреля 2005 года в результате отравления угарным газом.
Виктор Николаевич Тростников.
Таким автор его увидел 7 июля 1989 года на квартире Зелинских в Москве
Признаться, встреча с незаконнорожденным сыном русского гения проходила скучновато: все оживлялись, когда Андрей Зелинский садился за рояль и исполнял песни, написанные им на стихи Николая Гумилева. Одна из них (на стихотворение «Наступление» от 1914 года) мне с тех пор врезалась в сознание и вспоминается по-особенному:
Та страна, что могла быть раем,Стала логовищем огня.Мы четвертый день наступаем,Мы не ели четыре дня. <…>Словно молоты громовыеИли волны гневных морей,Золотое сердце РоссииМерно бьется в груди моей. <… >После ее патетического исполнения, а последние двустишия в четверостишиях мы повторяли хором, случился антракт, и моя знакомая Марина Т. подвела меня к Виктору Тростникову, и мы пожали друг другу руки. Больше мы никогда друг друга не видели и нигде не встречались: то есть, единожды ненароком прервавшись, знакомство наше вновь стало заочным, восстановившись в своем статусе. Разумеется, я еще до этого события знал творчество русского христианского философа, математика и диссидента Виктора Николаевича Тростникова, участника легендарного альманаха «Метрополь» и приятеля Владимира Семеновича Высоцкого. Вот уж совпадение, согласитесь: на встрече с Орестом Высотским пожать руку соратнику по «Метрополю» Владимира Высоцкого. Вне всякого сомнения, нас осенило и соединило в то мгновение крыло души Николая Степановича Гумилева.
Немногим позднее пошли в ход «печальные» бутылки, но для всех нас, откушавших в гомеопатических дозах портвейна, вечер окончательно перестал быть томным, когда в квартире Зелинских нежданно-негаданно появились Александр Дугин и Гейдар Джемаль, сразу взявшись просвещать собравшихся каббалистической традиции авраамических религий и отвечать на вопросы вошедшей тогда в моду эзотерики. Как-то само собой личность Ореста Высотского отодвинулась на второй план, а мне от новых гостей довелось впервые услышать имя основоположника интегрального традиционализма Рене Генона. Дальше дошло дело и до шумной и многословной полемики вокруг ставшего уже пресловутым «русского космизма». Впрочем, такова яркая, даже ослепительная обстановка моего знакомства с Виктором Тростниковым: по-хорошему, нам тогда с ним не удалось перекинуться и парой-тройкой фраз. Хотя в подобных ситуациях и одно рукопожатие значит многое как страховка от забвения и уже невыразимый отпечаток памятования для обеих душ.
Что касается Ореста Высотского, то он умер в 1992 году в Тирасполе во время трагического кровопролитного конфликта между Молдавией и Приднестровской Молдавской республикой. Спустя 11 лет после смерти Ореста Высотского в издательстве «Молодая гвардия» вышла его книга «Николай Гумилев глазами сына».
Увы, о том знаменательном вечере на квартире Зелинских в компании разномыслящей московской интеллигенции, когда я мимолетно познакомился с Виктором Тростниковым, впервые увидев Валерию Нарбикову, Александра Дугина и Гейдара Джемаля (1947–2016), я не нашел ни одного упоминания ни в одном источнике по нашей недавней истории. А потому мой долг был рассказать об этом событии, в одночасье напрочь забытом, но навсегда живущем в сокровенной части моей души. Но ведь помнят его и молчаливые камни дома-музея академика Николая Дмитриевича Зелинского вместе с той державой, неумолимый маятник исторической судьбы которой уже запустил обратный отсчет.
Майский мед и сахарный тростник
Вообще фамилии Тростников и Тростинский явно искусственного происхождения, напоминающие нам о епископском жезле, а стало быть, семинарского и священнического извода. В связи с чем тут приходит на ум фраза из «Мыслей» Блеза Паскаля: «Человек – всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он – тростник мыслящий <…>». Впоследствии и сам Виктор Тростников, разумеется, подражая по форме Паскалю, назовет свое самое сильное философское произведение, написанное в 1977 году, «Мысли перед рассветом».
Будущий христианский философ родился в Москве 14 сентября 1928 года в семье Николая Ивановича Тростникова и Ольги Александровны, урожденной Лайер, римско-католического вероисповедания. По-видимому, от его голландско-немецких предков со стороны матери у него уже в довольно юном возрасте проявилась тяга к философии и совершенной форме своей деятельности, будь то математическая формула, философское выражение и любая научная систематизация: Тростников называл это синтаксисом, ведущим к смерти, ведь всякие застывшие формы мертвы, и нет Пигмалионов, способных ныне оживлять своих Галатей; отсюда смерть европейской, прежде всего германской философии и культуры, к чему мы еще вернемся позднее.
Здесь любопытно, что во время Великой Отечественной войны семья Тростниковых была эвакуирована из Москвы в Узбекистан, где Виктор с 14 лет и до окончания войны работал на сахарном заводе. Согласимся, что и фамилия у него, одновременно делающая аллюзию на епископский жезл, что ни на есть сахарная! Тут вспоминается девиз Сармунскоро братства, затерянного в Гиндукуше, к которому в молодости принадлежал наш выдающийся соотечественник Георгий Гурджиев: «Амаль мисазад як заати ширин» – «Труд создает сладкую сущность». А в нашем случае Виктор Тростников создавал эту сущность сначала в прямом смысле, трудясь на сахарном заводе, а затем и в переносном – своей деятельностью математика и христианского философа.
По возвращении в Москву Виктор Тростников был мобилизован на трудовой фронт и работал слесарем на 45-м авиамоторном заводе. В эти годы всерьез увлекся математикой, в результате чего поступил и окончил физико-математический факультет МГУ. Получив звание доцента по кафедре высшей математики, преподавал в МИФИ, МИСИ, МХТИ, МИИТ и других вузах и одновременно вел математический кружок в Московском городском Дворце пионеров и школьников. В 1970 году защитил кандидатскую диссертацию по философии под названием «Некоторые особенности языка математики как средства отражения объективной реальности».
В 1977 году написал свои «Мысли перед рассветом», а по сути Введение в философию естественных наук: произведение можно уподобить майскому меду – настолько в нем ясен и прозрачен, а одновременно и интеллектуален стиль философского изложения Виктора Тростникова. Увы, в своих более поздних трудах, уже зауженных конфессиональными рамками, философу не удалось достичь уровня «Мыслей перед рассветом», где он осмысленно выступает как общехристианский мыслитель, нисколько не отклоняясь от единожды избранного им надконфессионального положения. Вероятно, стоило продолжать в том же духе. Однако первый успех зачастую становится неповторимым. «Мысли перед рассветом» вышли в 1980 году в Париже, но еще в 1979 Виктор Тростников успел поучаствовать в скандальном диссидентском альманахе «МетрОполь», в котором опубликовал «Страницы из дневника», посвященные исследованию «души» или «энтелехии» в науке и очень перекликающиеся с «Мыслями перед рассветом». После всего этого Виктор Тростников, по праву ставший наследником традиции русской религиозной философии Серебряного века и эмиграции первой волны, подвергся репрессиям со стороны 5-го управления КГБ СССР. Правда, в отличие от вышеупомянутого поэта-песенника и белогвардейца Николая Брауна, арестованного в 1969 году и прошедшего мордовские, а затем пермские лагеря в 70-е гг., на излете брежневской поры к диссидентской интеллигенции относились уже намного мягче, чем во время укрепления партийного руководства, а потому Виктор Тростников был только отлучен от преподавательской деятельности и лишен возможности заниматься наукой. Вплоть до распада Советского Союза замечательный русский философ зарабатывал на хлеб как сторож, каменщик и чернорабочий. Правда, ко времени нашего знакомства в 1989 году на квартире Зелинских он уже являлся прорабом одного из московских СМУ.
Признание пришло в 90-х, когда Виктор Тростников, став профессором Российского православного университета, опубликовал несколько сотен статей по богословию, философии, истории и политике в журналах «Новый Мир», «Москва», «Молодая гвардия», «Православная беседа», «Литературная учёба», «Русский Дом», «Энергополис», еженедельнике «Аргументы и факты», газетах «Завтра», «Правда», «Литературная газета» и других печатных СМИ. Однако все его остальные произведения, а это без малого два десятка книг, как бы вышли из «Мыслей перед рассветом», продолжая с разной степенью силы и вдохновения развивать главные философские посылы, запечатленные в этом потрясающем сочинении, да и создать нечто подобное для автора оказалось невозможным. Оно и понятно: майский мед пчелы собирают только в мае, а «Мысли перед рассветом» появились у Виктора Тростникова весной его философской души. Но медоносный май истек, претворившись в дымку плотного октябрьского тумана, и стареющий философ, вполне разумеющий тщету многого созданного им, попытался создать зеркальную вещь, зорко всматриваясь в безвозвратно ушедший май. Изданная в 2015 году книга «Мысли перед закатом» удостоилась премии «Литературной газеты» «Золотой Дельвиг». Замысел не увенчался успехом из-за отсутствия свежести восприятия, которое виделось неисчерпаемым в «Мыслях перед рассветом». Да и последняя книга «После написанного», вышедшая в январе 2017 года, лишь подвела черту творчеству философа в земной юдоли, все время обращаясь к идеям того первого произведения. Вызревший сахарный тростник, собираемый поздней осенью, ни по виду, ни по вкусу не напоминает ясную прозрачность и тающий на губах аромат младого майского меда. Русский философ Виктор Тростников умер 29 сентября 2017 года в Москве. Ныне плод его трудов, будь то майский мед или сахарный тростник, собирается, прорастая своими сотами и мякотью, в мире невидимом.
«МетрОпольская тройка»
Так называла фото, на котором изображены: слева Владимир Высоцкий, справа Василий Аксенов, а посередине Виктор Тростников – Алла Александровна Андреева; к ней я был вхож с друзьями в уже далекие 80-е гг. прошлого столетия. На фотокарточку я обратил внимание во время визита к ней в Москву ленинградского поэта-диссидента Николая Николаевича Брауна (кажется, это произошло еще в феврале-марте 1989 года): она лежала слева на столе, стоявшем по центру довольно просторной кухни квартиры Андреевой в Брюсовом переулке; мы сидели с другом Александром С. напротив Николая Николаевича, умело управлявшегося с гитарой и исполнявшего бесчисленное количество белогвардейских песен. Поставившая нам чай «Бодрость» с овсяным печеньем, Алла Александровна резким движением ухватила правой рукой скучавшую на левом краю стола фотокарточку и, придвинувшись на стуле ко мне, вручила мне ее и подытожила: «Вот смотрите, Владимир, на этом фото три В. – Владимир, Василий и Виктор. Слева поэт, бард; справа замечательный прозаик; а посередине философ и математик. Наверное, так и должно быть». «У нас так и есть, дорогая Алла Александровна, – отшутился я, возможно, невпопад, – у нас посередине всегда товарищи философы, товарищи марксисты…». Анна Александровна несколько засмущалась и замешкалась, а я тут же машинально извинился. «Да что вы, Володя! – сказала более по-свойски Алла Александровна, – по существу ведь вы правы…». В это мгновение позвонили во входную дверь, и Алла Александровна вышла с кухни, а я положил фотокарточку туда, где она лежала, на левый край стола с нашей стороны. Обратно Алла Александровна вошла уже с нашей общей знакомой – аспиранткой Института мировой литературы Мариной В., а у моего друга Александра С. обнаружились в объемном чиновничьем дипломате две бутылки Советского Шампанского, и вечер окончательно перестал быть томным, а Николай Николаевич Браун получил второе дыхание для своего последующего великолепного исполнения разных, в основном, конечно, антисоветских, песен. Мы разошлись за полночь. Следующий и в последний раз я видел вдову Даниила Андреева Аллу Александровну на знаменитом вечере на Рождество Иоанна Предтечи в квартире Зелинских 7 июля того же года, где и познакомился с Виктором Тростниковым. Вот уж воистину, жизнь сводит, и она же разлучает по каким-то непонятным причинам, либо и вовсе без оных. Какое же удивление, перемешанное, наверное, с ностальгией и мягкой тоской по 80-м, я испытал, когда в начале 2023 года обнаружил в сети подобную же фотокарточку «МетрОпольской тройки» – трое В., но философ, как арбитр, посередине, и он не марксист.
Вообще участие Виктора Тростникова в диссидентском альманахе «МетрОполь» без преувеличения особая, а в чем-то и стержневая глава его жизни. Возник своеобразный творческий треугольник (Высоцкий-Тростников-Аксенов), который уже скоро, в 1980 году, и распался по причине смерти Владимира Высоцкого: полюсом, а и впоследствии Мафусаилом в этой троичной фигуре оказался Виктор Тростников, очень любивший реальную и философическую геометрию, о чем ярко свидетельствуют его «Мысли перед рассветом».
В беседе от 21 декабря 2013 года с, пожалуй, главным «высоцковедом» нашего времени, известным писателем Марком Цыбульским, проживающим в США, Виктор Тростников рассказывает о смертном опыте до смерти великого барда и его не исполнившемся желании заняться писательством, испытав себя в исторической прозе… Последнее, увы, не осуществилось:
«Так вот эпизоды, связанные с Высоцким… Как-то мы, метропольцы, собрались, он спел две песни. Потом мы вдвоем вышли с ним в прихожую, и я спросил его: “Владимир Семенович, а это правда, что песня “Кони привередливые” – это отражение Вашего загробного опыта?” Он ответил: “Да, это правда”, – и сказал мне удивительную вещь. Сказал, что он лежал в морге…
М. Ц. – В морге?!
В. Т. – Так он сам мне сказал. А потом ворвалась в больницу его жена Марина Влади, и только благодаря этому его из морга перевели в реанимацию. Так что эта песня – действительно отражение его опыта, но он при этом добавил: “Вы не подумайте, что я действительно видел там коней. То, что я там видел, человеческими словами описать невозможно, у нас таких слов нет. Поэтому я взял ближайшее, что вызывает сходные ощущения – быстрота, обрыв, пропасть, неуправляемость”.
Это для меня очень важно было. Мне стало понятно, что там другой мир. Если уж Высоцкий не мог найти слов для описания этого мира, то никто таких слов не найдет. Он же был гроссмейстер слова!
О втором случае я никогда не рассказывал. Он тоже был связан с очередной встречей “Метрополя”. Мы разъезжались с этой встречи. За рулем был Андрей Битов, а мы с Владимиром Семеновичем оказались на заднем сиденье. Мы говорили тихо между собой, и он мне сказал: “Вы знаете, я вообще хочу бросить театр, бросить кино, бросить эстраду – и работать за письменным столом”. Я не помню, как он точно выразился, но суть была в том, что он чувствовал, что у него появилась новая задача, которую он считал более важной. А потом добавил, что его интересует сейчас Россия, русский народ, русская история. Вот это было то, чем он хотел бы заниматься, отбросив все остальное…» (цит. по источнику: http://vysotskiy-lit.ru/vysotskiy/vospominaniya/trostnikov-iz-vospominanij-o-vysockom.htm).
О другой точке творческого притяжения этого треугольника – выдающемся русском писателе Василии Павловиче Аксенове (1932–2009) – Виктор Тростников специально для информационного портала Дома Русского зарубежья имени
А. И. Солженицына подготовил лаконичное и очень короткое эссе, приуроченное к 80-летию писателя, состоявшемуся в 2012 году. Здесь мы его приводим целиком:
«Неправда, что большое видится только на расстоянии. Два больших достоинства Василия Аксенова особенно ярко открывали себя окружающим именно при его жизни; сейчас они как раз забываются. Одно из них было внешним, другое внутренним. В юбилейный год хочется о них вспомнить.
Внешнее достоинство я охарактеризовал бы словом «аристократизм», понимаемом в самом высоком смысле. Неизвестно, откуда он взялся у сына далеко не аристократичных родителей, выросшего в блатной среде Колымы, но он присутствовал в нем в такой мере, какая украсила бы потомка Рюриковичей. В нем не было и капли высокомерия, он с каждым говорил, как с равным, но каждый ощущал в нем нечто такое, что совершенно исключало запанибратское с ним общение. Возможно, причиной здесь было то, что он очень мягко вел разговор, сразу поднимая его на философский уровень, находя в любой заурядности что-то интересное, из-за чего собеседник невольно проникался к нему уважением.