Зимние странники

Глава 3

– Тревога! Тревога! – кричит он.

Только-только рассвело, и каноники собираются на богослужение в западном крыле клуатра. На его крики они реагируют как стадо коров на лающую собаку. Только декан делает шаг ему навстречу.

– В чем дело, брат Томас? – Подбоченившись, он сердито смотрит на него.

– У стен монастыря всадники, – объясняет Томас. – Они вооружены. Собираются напасть.

Декан мгновенно приходит в движение, словно ждал этих известий.

– Брат Джон! – рявкает он. – Брат Джеффри! Заприте центральные ворота. Брат Барнаби, созывай послушников, звони в колокол! Бей в набат. Брат Ательстан, скажи приорессе, чтобы надежно заперли боковые ворота в сестринскую половину и закрыли ставни на всех окнах. Пусть соберет сестер в часовне. Брат Ансельм, принеси приору в секретарий[16], трость[17], чернила и бумагу. Брат Уилфред, вели конюху седлать лошадь. И позови сюда брата Роберта.

Трем каноникам надлежит принести книги из библиотеки в секретарий, двоих посылают в кладовую за топорами, дабы они были готовы открыть бочку и вылить вино, если в стенах приората пробьют брешь. Колокол на колокольне разражается тревожным звоном.

– Сколько их, брат? – осведомляется декан.

– Я видел четверых, хотя одному не поздоровилось.

– Твоих рук дело?

Томас медлит с ответом. Не хочет упоминать двух сестер.

– Моих, брат, да простит меня Господь.

– Молодец, – хвалит его старый солдат. – Я уверен, Он найдет в Своем сердце прощение для тебя.

Приор стоит перед окованной железом дверью секретария, моргает и хмурится, слушая тревожный звон. На нем только альба[18], седые волосы вокруг тонзуры всклокочены.

– Брат Стивен, почему так звонит колокол?

– На нас готовится нападение, святой отец. Брат Томас за воротами столкнулся с вооруженными людьми.

Приор переводит взгляд на Томаса.

– Что им надо?

– Их командир грозился взять в кольцо приорат и убить меня.

– Наша сестра-приоресса предупреждена? – уточняет приор у декана. – Хорошо. Окна и ворота все надежно заперты?

– Все сделано, святой отец. Правда, за помощью в Корнфорд я еще не послал.

Приор принимает задумчивый вид.

– Трудно сказать, как лучше поступить, – молвит он, скорее обращаясь к самому себе, нежели к декану или Томасу. – Я не уверен, что сэр Джайлз готов выполнить свои обязательства в отношении нашей обители.

Брат Ансельм приносит трость с чернилами, и приор принимает решение.

– И все же, – произносит он, беря перо и бумагу, – давайте напишем. Посмотрим, что из этого выйдет.

– Брат Роберт доставит письмо.

Приор кивает, и декан отдает распоряжение Томасу:

– Том, поднимись на колокольню, посмотри, там ли еще эти люди.

Томас спешит через секретарий в неф, где брат Барнаби резко дергает за веревки. Прежде Томас никогда не взбирался по этой лестнице. Деревянные башмаки скользят по перекладинам, и он так крепко держится за ее боковины, что кусочки коры отлетают и, медленно вращаясь в воздухе, падают на стоящего внизу Барнаби.

– Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus…[19]

Преодолев почти сто ступеней, Томас через люк выбирается на грубо отесанный деревянный пол, усеянный птичьим пометом. Его оглушает бой раскачивающегося прямо над ним колокола. Он ползком пробирается к окну с заснеженным подоконником, смотрит вдаль.

Никого и ничего.

За стенами приората над болотами поднимается рассветная хмарь – плывет молочная пелена, в которой растворяется граница между землей и небом. В этой белой мгле темнеют лишь голые ветви боярышника, хотя местами под порывами морозного ветра клубится туман, и в редеющей наволоке проступают неясные очертания, которые тотчас же исчезают.

Томас осматривает округу из других окон башни, расположенных по сторонам света: картина везде одна и та же. Всадников нигде не видно. Внизу отворяются и быстро закрываются ворота для нищих, впуская многочисленных послушников, которые по зову колокола идут в монастырь из окрестных хозяйств.

Наконец колокол затихает, но в ушах Томаса все еще стоит звон.

– Брат Томас! – окликает его декан из внутреннего двора. – Видишь что-нибудь?

– Нет, ничего, брат!

Снизу доносится цоканье железных подков идущей по двору лошади, на которой восседает недовольный брат Роберт.

– Дорога свободна? – снова кричит декан.

Томас отвечает не сразу. Ждет, когда брешь в тумане – окно, в которое он видит простирающиеся внизу заснеженные поля, – достигнет дороги, пролегающей по грунтовой насыпи. Наконец в просвете появляется дорога. На ней только следы давних путников, которые в следующее мгновение снова накрывает белая мгла.

– Никого, – сообщает он.

Декан подает знак открыть ворота, и брат Роберт на лошади выезжает из обители. Декан вслед осеняет его крестным знамением. Ворота захлопывают, запирают на засов. Томас смотрит, как Роберт, горбясь, опустив голову, удаляется по дороге и исчезает в тумане.

Впервые оказавшись на колокольне, Томас видит приорат с высоты птичьего полета. Стена разделяет обитель на две половины – мужскую и женскую, которые сообщаются между собой через вращающееся окно в оконном доме – встроенном в стену восьмиугольном кирпичном здании. Надзор за этим окном возложен на самого старого каноника общины. Оно зарешечено, чтобы братья и сестры не видели друг друга. Через него монахини передают каноникам пищу и выстиранное белье. Подобное окно, только меньшего размера, есть и в стене, разделяющей на две половины неф. Через него во время мессы передаются освященные хлеб и вино – Тело и Кровь Христовы. Таким образом, можно сказать, две общины кормят друг друга.

Брат Барнаби идет по двору и машет Томасу – выражает дружеское участие. Томас невольно улыбается. Из всех братьев в монастыре он наиболее близко сошелся с Барнаби. Тот – добрый малый, сын торговца шерстью. Правда, от пива постоянно пьянеет и язык не может держать за зубами – любому готов выболтать почти все, что знает.

Томасу вспоминаются события ранних утренних часов. Он услышал, что по дороге едут верховые, лишь тогда, когда те пришпорили коней. Повинуясь инстинкту самосохранения, он припал к земле, а когда все-таки поднялся, увидел двух монахинь. И снова инстинктивно хотел отвести взгляд, подчиняясь установлениям святого Гильберта, но почему-то не отвернулся – этого он не мог объяснить даже самому себе.

Что заставило его кинуться к всаднику – к всадникам? Непонятно. Это было безумие. Он иллюминатор, рисовальщик. Он привык сидеть, склонившись над псалтирью, и наносить контуры рисунков, грунт, чернила, краску, шлифовать расслаивающиеся золотые пластины. Это его работа, его сущность.

И все же тогда его охватила дикая ярость, и с того момента, как он покинул укрытие и метнул боевой посох, Томас знал, что его оружие достигнет цели – ударит в наездника, и ударит сильно.

Он вспоминает угрозы всадника, которыми тот сыпал из-за ворот, пытаясь донести до них нечто большее, нежели ужасающие подробности задуманной расправы, – нечто такое, что делало его угрозы еще более пугающими. Но вот что? Какие слова он употребил, в какой последовательности? Томас напрягает память. Бесполезно.

Он затруднился бы сказать, долго ли находится на башне, стоя на коленях под колоколом. Привычный ход жизни в монастыре нарушен, богослужения не совершаются. Каноники заняли позиции у стен, монахини прячутся в церкви.

Томас задумывается о двух сестрах. Он видел лицо лишь одной из них – той, что швырнула ведро. Оно было свирепым – иначе не скажешь. Вторую монахиню он мог бы узнать только по ее восхитительным четкам. Томас не посмел открыто рассматривать ее. Это первые женщины, что попались ему на глаза за последние пять лет.

Вскоре у него от голода сводит живот, он чувствует острую потребность облегчиться. Уже собирается крикнуть, чтобы его сменили на колокольне, и осекается. Его ухо улавливает необычный шум.

Что это? Ветер? Нет. Шум – ритмичный барабанный бой – доносится издалека, с восточной стороны. Из-за тумана ничего не видно, но шум, теперь уже непрерывный, приближается, звучит громче, крепчает, напоминая… что? Скрежет, скрип, лязг, все вместе.

А потом он видит и источник шума.

Сначала кажется, будто дорога уплотняется, темнеет, становится более выпуклой, потом туман, плывущий над болотистой пустошью, ненадолго рассеивается, и Томас вздрагивает, замечая всадника.

Тот на мгновение появляется и исчезает. Томас начинает сомневаться в себе. Обман зрения?

Нет. Вон опять его силуэт. Менее отчетливый, но вполне зримый.

Затем всадник снова выступает из тумана. На этот раз он довольно близко, и Томас различает детали. Конь серой масти. Красный плащ. Следом на ломовой лошади трясется великан. За ним катит повозка, груженная сеном. За повозкой еще два всадника едут бок о бок. За этой парой череда других. Томас сбился со счета. Хвост колонны теряется в тумане. Она может быть сколь угодно длинной.

На всех воинах одинаковые белые накидки. Некоторые вооружены длинными копьями, у других за плечами боевые молоты и билли[20]. Один всадник держит знамя, висящее замерзшими складками.

Томас пытается сглотнуть слюну, но во рту пересохло. Он вскакивает на ноги, хватается за язык колокола и принимается бить им по его медной стенке.

Во дворе появляется декан.

– Идут! – кричит Томас. – Целое полчище!

– Сколько?

– Не сосчитать. Много сотен.

Декан как будто съеживается. Томас отворачивается. Если б он не узнал всадника в красном, тогда еще можно было бы надеяться, что солдаты проедут мимо, что они держат путь куда-то в другое место. Но нет, вон он, верхом на коне серой масти, а за ним великан. А в повозке на соломе, теперь видит Томас, лежит какой-то парень. Зажимает лицо руками, конвульсивно дергаясь при каждом толчке.

Всадник в красном пришпоривает коня, отделяется от колонны и исчезает из поля зрения Томаса за стеной привратницкой. Слышатся крики. Потом послушники, охраняющие вход в монастырь, оборачиваются к декану – ждут его распоряжений. Томас слов не разобрал, но декан вдруг словно цепенеет. Потом жестом велит открыть ворота, и послушники принимаются отодвигать засов.

Что они творят? Глупцы.

– Остановитесь! – кричит Томас. Никто не поднимает к нему головы. Про него забыли.

Ворота распахиваются, пропуская в монастырь всадника в красном и великана. Послушники пятятся, всадники останавливаются во дворе перед привратницкой. Сидят, молчат. Потом к ним выходит приор, и первый всадник, перенеся ногу через седло, спешивается, но как-то неуклюже. Ранен? Всадник с минуту что-то говорит приору, жестикулирует, один раз касается своего лица. Приор напряженно внимает ему, потом оборачивается и обращается к декану. Тот качает головой. Затем поднимает глаза к колокольне, где стоит на коленях Томас. Великан выходит из ворот и мгновением позже возвращается, ведя под уздцы лошадь, впряженную в повозку.

Потом появляется инфирмарий. Он подходит к задку повозки, взбирается на нее, склоняется над лежащим на сене парнем, трогает повязку. Парень корчится от боли. Инфирмарий жестом подает знак, и один из послушников бежит в лазарет.

Томас продолжает наблюдать, не понимая, что происходит.

Первый всадник следует за приором в альмонарий, дверь за ними закрывается. Мгновение спустя приор выходит и что-то говорит ожидающему снаружи декану. После тот кричит Томасу:

– Брат Томас! Давай сюда. Нужны твои показания.

Томас ощупью пробирается к люку и начинает спускаться. Ряса его испачкана птичьим пометом, сердце сбилось с ритма. Он чувствует слабость во всем теле, едва не падает с лестницы. Ноги то и дело соскальзывают с перекладин.

Декан ждет его во внутреннем дворе.

– Во что ты ввязался, брат? – спрашивает он. – Приехал сэр Джайлз Райвен, а в повозке лежит его сын. Говорит, утром на него на дороге напал каноник. Это мог быть только ты.

– Бог свидетель, – качает головой Томас, – я не сделал ничего плохого.

Не отвечая, декан ведет его за собой через двор под взглядами остальных каноников, которые жестами передают друг другу сообщения, так что слух быстро распространяется по всему монастырю. Томас с трудом переставляет ноги. Вдвоем они минуют великана, наблюдающего за ними ничего не выражающим взглядом. Декан стучит в дверь альмонария, они входят.

Сэр Джайлз Райвен греется у недавно растопленного очага, в его руке дымится чаша с чем-то горячим. Томас, привыкший видеть тонзуры и выцветшие будничные монашеские облачения, Райвена воспринимает как нечто диковинное. Его короткий, подбитый мехом плащ цвета лепестков розы на солнце алеет в сумраке; синие штаны пошиты из шерсти тонкой выделки. Голенища кожаных сапог для верховой езды подвернуты до колен; на боку висит меч.

Ростом он такой же высокий, как приор, но гораздо плотнее и мускулистее. Волосы коротко подстрижены над ушами. Бедра крепкие, как это присуще тем, кто много времени проводит в седле; плечи широкие. Он стоит, непрестанно приподнимаясь на носках – готов в любое мгновение сделать выпад.

Райвен поворачивается к Томасу. Кожа у него обветренная, покрасневшая оттого, что он часто бывает в разъездах; зубы испорчены сластями и сушеными фруктами, которые доступны лишь богатым. На щеке синяк, один глаз распух и почернел, второй – темный, непроницаемый.

– Это брат Томас, милорд. – Руки приора взметнулись к наперсному кресту на груди. – Сегодня утром он был за стенами монастыря.

– Хм-м-м… Надо же, а на вид не очень грозный, да?

– Нет, милорд. Он иллюминатор. Его талант – дар Божий. Он изготавливает псалтирь невиданной красоты.

Крякнув, Райвен осушает и ставит на стол свою чашу.

– Пожалуй, лучше сразу его убить, чтоб время зря не тратить, – говорит он.

У приора от испуга вытягивается лицо.

– Разве мы не должны установить истину? – спрашивает он.

– Не вижу смысла, – отвечает Райвен. – Я верю своим глазам.

– Хм… кхе… брат Томас, – начинает приор, почти лопочет, – сэр Джайлз Райвен утверждает, что сегодня утром на дороге за нашими стенами на него и его людей напал грабитель. Этот грабитель был в облачении каноника нашего ордена, и он со своими сообщниками – об этом мы поговорим позже – серьезно ранил его сына Эдмунда.

Так это его сын. Вот в чем дело. Вот почему его угроза была столь зловещей. Томас стоит в молчании, как и подобает канонику ордена святого Гильберта. Приор не смеет взглянуть на него. Райвен потирает ладони над очагом, в котором огонь разгорается сильнее.

– Итак? – вопрошает приор. – Тебе есть что сказать в свое оправдание?

– Это ложь, – выдавливает из себя Томас, едва ворочая языком.

– Ты обвиняешь меня во лжи? – улыбается Райвен.

Томас не знает, как ответить так, чтобы не оскорбить его и не усугубить свое положение.

– Да, – наконец молвит он.

– Так-так, – прицокивает языком Райвен. – Так-так.

Приор собирается что-то сказать, но, не придумав ничего стоящего, поджимает губы. В помещении как будто темнеет. Райвен подливает себе вина.

– А теперь послушай, что будет дальше, – говорит он. – Если сегодня мой мальчик умрет, я велю Морранту – тому верзиле, что ждет за дверью, – на рассвете выколоть тебе глаза и вырвать яйца, а потом ты будешь предан огню. Тебя подвесят над костром посреди монастырского двора, чтобы все монахи видели, как ты горишь и воняешь.

– Но, сэр, он духовное лицо, – робко возражает приор. – Член монастырской общины. Его должен судить церковный суд.

Райвен отмахивается от него:

– У меня нет времени на ваши церковные суды. Я еду в Ковентри, где меня ждет королева. Прослежу за тем, чтобы к завтрашней обедне он получил по заслугам, и поеду дальше.

– А ежели ваш сын выживет? – спрашивает декан, чувствуя, как в нем затеплилась надежда.

– Если мой мальчик выживет, – не сразу отвечает Райвен, – это будет радостное событие, и по случаю его чудесного избавления я потребую удовлетворения в судебном поединке[21]. Что скажешь на это, брат-монах? Тебе будет оказана честь, ты умрешь как солдат, а вы, святой отец, убедитесь, что правосудие Божие свершилось.

Приор не знает, что сказать, и в ответ лишь открывает и закрывает рот, как рыба. Он бросает взгляд на Томаса и кивает.

– Так тому и быть, – шепчет он.

Колокол на церковной башне снова звонит, медленным размеренным боем оповещая общину, что все хорошо, порядок восстановлен. Но Томас знает, что за считаные мгновения приор приговорил его к верной смерти.

– И разумеется, – улыбается Райвен, – я должен сдержать обещание, которое дал тем двум сестрам, не так ли, брат-монах?

В сопровождении декана Томас покидает альмонарий и идет по двору к конюшне, которую в монастыре используют и как темницу. Декан оставляет ему кружку эля и, удрученно качая головой, запирает дверь. Остаток дня Томас проводит в молитвах, стоя на коленях. Пытается просить Бога о выздоровлении юного Эдмунда Райвена, но каждый раз, стоит ему закрыть глаза, он видит лицо приора в тот момент, когда старик принял решение в пользу отца юноши. И невольно сжимает кулаки. Как можно так дешево продать свою душу? Так безропотно? Не сказав ни слова против?

Спустя некоторое время после вечерни зарядил дождь. Томас не сразу это понял, ибо стука дождя по черепице не слышал с осени, примерно со Дня святого Мартина, когда выпал первый снег. Дождевая вода просачивается в конюшню, и он вынужден всю ночь стоять на мокрой соломе.

К утру в животе урчит от голода, во рту пересохло. Шаркая по грязной соломе, он доходит до стропил, лезет под самую крышу, к зарешеченному окошку. Ничего интересного не видит – только рассвет и дождь. Он спрыгивает на пол и продолжает кружить по конюшне: три больших шага в ширину и десять – в длину.

Через какое-то время декан приносит глиняную миску похлебки из бобов и рыбы и кожаную кружку эля вместе с черным хлебом четырехдневной давности.

– Как он? – спрашивает Томас.

– Выживет. Глаз потерял, но, по словам инфирмария, жить будет.

– Хвала Господу, – испускает вздох облегчения Томас.

– Да, – говорит декан, – славь Господа. И на вот, ешь.

Томас принимается черпать суп. Колокол на башне опять звонит, призывая каноников в часовню. Он поднимает от миски глаза. Странно, что жизнь продолжается, как обычно.

– Брат Томас, позволь дать тебе совет, – начинает декан, усаживаясь на корточки рядом с ним. Он уже далеко не молод, ему, должно быть, лет тридцать пять, и колени у него хрустят.

– Спасибо, брат Стивен, – отвечает Томас, проглатывая кусок хлеба. – Добрый совет мне не помешает.

– Ты должен бежать.

– Бежать?

– Бежать из монастыря. Сегодня же утром, когда все будут на собрании.

– Почему?

– Ты не соперник сэру Джайлзу Райвену. Он солдат. Всю жизнь только и делает, что воюет. Он не владеет пером так, как ты. Не знает, как полировать золото. Все, что он умеет, – это драться. А ты как раз этого не умеешь.

Томас сдавленно сглатывает комок в горле.

– Но если я не выйду на поединок с ним, тогда правосудие Божие не свершится.

– Правосудие Божие, – фыркает декан, поднимаясь во весь рост. – Что есть правосудие Божие? Знаю, брат Томас, как тебе сейчас тяжело, – продолжает он, не давая Томасу и рта раскрыть, хотя видно, что тот хотел бы что-то сказать. – Знаю, что обстоятельства против тебя, хотя твоей вины в том нет. Но времена теперь смутные. Правосудие ничего не стоит. За воротами обители хаос, а приор печется о безопасности монастыря и нуждается в покровительстве такого человека, как Райвен. Он ни в чем не может ему отказать. Любое желание Райвена для него закон.

– Любое?

– Любое.

– Значит, и в этих стенах нет справедливости.

– Брат, будь я приором, – вздыхает декан, – я сказал бы тебе: ежели Бог на твоей стороне, тебе нечего бояться, ты победишь, и справедливость восторжествует. Но я не приор. У меня нет его уверенности. У меня нет его веры. И я знаю таких людей, как Джайлз Райвен.

Томас жует хлеб, а декан продолжает:

– Возьми посох, одежду, еды, сколько унесешь, и беги отсюда. Прихвати с собой свою псалтирь, о которой все говорят. Возвращайся туда, откуда пришел. К своей семье.

– Нет у меня семьи, – отвечает Томас. Он думает о своем отце: умер. Думает о матери: умерла. Думает о сестрах: тоже на том свете. Думает о брате, влачащем жалкое существование на крестьянском дворе под сенью того огромного гранитного утеса. Брата он всегда любил, но между ними встала его жена, и все трое поняли, что рядом с ними будущего у Томаса нет.

– Тогда попробуй вступить в другой орден, – советует декан. – Любой аббат с радостью примет тебя.

– Они сразу поймут, что я монах. Решат, что я вероотступник.

– Значит, тебе остается одно – обратиться к верховному приору, – говорит декан. – Принеси ему свою псалтирь. Покажи свое искусство. Объясни свои обстоятельства. Он дарует тебе справедливость.

– Где его найти? – спрашивает Томас, поразмыслив.

– В Кентербери.

Томас слышал о Кентербери, но не представляет, где находится этот город.

И потом, почему он должен бежать? Ежели с ним Господь?

– А как же промысел Божий? – спрашивает он.

Потеряв терпение, декан забирает у Томаса хлеб и почти пустую миску с супом.

– Господи помилуй. Брат Томас, ты упрям как осел, зря только хлеб сейчас ешь. Ведь умрешь быстрее, чем пища пойдет тебе на пользу.

Томас поднимается на ноги.

– Не сердись на меня, брат, прошу тебя.

Декан смотрит на Томаса и, немного поразмыслив, принимает какое-то решение.