Зимние странники
- -
- 100%
- +
– Война? – переспрашивает Томас. Ему вспоминаются истории декана об осадах, резне, насилии. Но то было во Франции. Ему трудно представить, чтобы такое происходило в Англии.
– Да, война идет, – подтверждает продавец индульгенций, – и будет идти. Ибо пока король страдал помутнением рассудка, двор разделился на два лагеря, понимаете? Один возглавляет королева, волчица Маргарита Анжуйская из Франции – француженка! Во главе второго стоит герцог Йоркский, кузен короля.
Без лишних слов ясно, кому принадлежат его симпатии.
– И кто побеждает в этой войне? – любопытствует Томас.
– Пока преимущество у королевы. На прошлый День святого Эдуарда ее армия разгромила войско герцога Йоркского у ворот Ладлоу. В тот раз король принял участие в сражении, и люди герцога Йоркского отказались поднять оружие против королевского штандарта[33], пусть трон и достался ему неправедным путем. Rex non potest peccare. Короли не ошибаются. Король есть король, даже если он узурпатор.
– Странно, – роняет Кэтрин.
– Не то слово, – соглашается с ней продавец индульгенций. – И, скажу я вам, жители Ладлоу в тот день дорого заплатили за этот постулат, ибо после того, как солдаты Йорка сложили оружие и рассеялись, королева запустила в город свои войска. Говорят, солдаты оприходовали все бочки с вином, какие только смогли найти, и в канун дня святого уже до того упились, что из рук выпускали награбленное лишь для того, чтобы совершать насилие над женщинами. Как раз в этой сумятице и погиб лорд Корнфорд от руки вашего обидчика Джайлза Райвена.
Глотнув эля, продавец индульгенций снова смотрит на огонь. Котелок дымится, вода, в которой варятся зеленые овощи, булькает.
– Но ведь королева Маргарита – владычица этой земли, – замечает Томас. – Почему она допустила, чтобы ее подданные так страдали?
– Начнем с того, что она француженка, – говорит продавец индульгенций. – К тому же денег у нее нет, посему, чтобы расплатиться с солдатами, она дала им добро на грабеж. А многие из них с севера – невежественные жестокие дикари, почти такие же необузданные, как шотландцы. Любовь к грабежам – их вторая натура.
– А где сейчас этот герцог Йоркский? – осведомляется Томас.
– В Ирландии. Его предали позору и заклеймили изменником. – Голос продавца индульгенций меняется. – А его великий сподвижник граф Уорик – в Кале, за Узким морем. И тоже объявлен вне закона.
Он поднимает глаза от огня, словно вдохновленный неким воспоминанием.
– Но он вернется, ибо не было еще на земле более славного человека, чем граф Уорик.
Томас отмечает, что продавец индульгенций произносит имя графа Уорика с благоговением, будто говорит о святом или о великомученике. Он допивает кружку.
– А до его возвращения, – продолжает их новый знакомец, – сродственники королевы будут отнимать у нас то малое, что мы имеем, и лишать наследников их законных прав. Взять хотя бы вашего Джайлза Райвена. Он один из приспешников нового герцога Сомерсета. Способен поставить ему более сотни верховых лучников, думаю, пятьдесят алебардщиков и несколько тяжеловооруженных всадников. И пока он обеспечивает нового герцога воинами, тот будет поддерживать его в любом споре, а кто сейчас посмеет перечить герцогу? Никто.
Все трое погружаются в молчание, которое через некоторое время нарушает Томас:
– Райвен сказал, что он движется на юг. Дабы присоединиться к королеве.
– Да, – кивает продавец индульгенций. – Королева собирает армию. Скоро наступит весна, хоть сейчас в это трудно поверить. Приход весны откроет сезон военных кампаний, а с началом военных компаний из Франции вернется граф Уорик, и, думаю, он будет претендовать на нечто большее, чем свое законное место в королевском совете.
Он снимает с треножника котелок, ставит его у ног Томаса и дает ему деревянную ложку. Томас тихо благодарит его, произносит молитву и принимается есть. Похлебка обжигает губы и язык, но он без передышки черпает и черпает ложкой бобы, кусочки овощей и скользкой рыбы. Съев половину похлебки, он передает котелок Кэтрин. Та берет его и начинает быстро орудовать ложкой, но, перед тем как сунуть ее в рот, подозрительно смотрит на то, что выудила из котелка.
Пока она насыщается, продавец индульгенций уходит в темноту, чтобы облегчиться. Томас подбрасывает в костер еще одну ветку. Сидеть близко у огня, подставляя ладони под языки пламени, – роскошь, о которой он давно мечтал.
Утолив голод, Кэтрин бормочет благодарственную молитву Господу, затем отставляет в сторону котелок и снова укутывается в одеяло. Больше она не издает ни звука. Но тишина их не угнетает. Ни он, ни она обычно по собственной воле не произносили за день больше пятидесяти слов, и молчание, когда оно не прерывается молитвой, для них привычное состояние. Однако он остро чувствует, что она рядом и притягивает его взгляд.
Продавец индульгенций возвращается к костру, и Томас заканчивает свой рассказ о ложных обвинениях Райвена. Когда он описывает поединок в клуатре, Роберт Дод едва сдерживает ликование.
– Святые благодетели! Ты дрался с Райвеном на посохах?
Томас кивает.
– И победил?
– Ну да, – снова кивает Томас, хотя тогда он победителем себя не чувствовал.
– Пресвятой Спаситель, принявший смерть ради нас! – смеется продавец индульгенций. – Да ты, брат Томас, не так прост, каким кажешься. Прямо чудеса какие-то!
Он наливает еще эля и передает кружку Томасу. Тот залпом выпивает. Потом Кэтрин коротко рассказывает, как ее обвинили в том, что она дала приют монаху, и посадили под замок. Дойдя до смерти Элис, она говорит:
– Может, это Райвен и его великан надругались над ней, но жизни лишили – задушили – приоресса и сестра Джоан. В этом я могу поклясться всем, что есть святого на свете.
Продавец индульгенций внимательно наблюдает за ней.
– Что было потом? – вопрошает он.
Она молчит, качая головой. Прячет лицо под одеялом. Воцаряется тишина. Спустя мгновение Кэтрин устраивается поудобнее и, несмотря на холод, начинает тихо сопеть.
– Эль крепкий, – замечает продавец индульгенций.
Наклонившись вперед, он натягивает одеяло на сбитые ноги Кэтрин, затем наливает в кружку остатки эля. Выпрямившись, он доверительным тоном обращается к Томасу:
– Когда, по-твоему, станет известно, что вы вероотступники?
– Но мы не вероотступники! – восклицает Томас.
– Теперь я это знаю, – отмахивается продавец индульгенций. – Но, увидев вас первый раз, я вполне резонно предположил, что вы возлюбленные и потому сбежали из монастыря. И так будут думать все.
Томас невольно бросает взгляд на Кэтрин. Та все так же мирно посапывает, но он уверен, что она прислушивается к разговору мужчин.
– Но… – начинает он.
– Никаких «но». Монах и монахиня. Как только о вашем побеге узнают, вас предадут анафеме. К завтрашнему дню весть о вашем грехе разнесется по городам и весям, дойдет даже до Бостона, если вам не повезет, и тогда уж помощи ни от кого не ждите. Помогать грешникам запрещено, а кто по доброй воле решится оскорбить Церковь? Никто. Сначала на ваши поиски отправят братьев-монахов, потом за вас возьмутся судьи, издав судебный приказ о задержании вероотступников.
– Так ведь самое худшее, что может произойти, – нас вернут в приорат, да?
– Когда вы покидали приорат, против вас было выдвинуто только обвинение в нападении. Теперь же, вне сомнения, вас обвинят во всех смертных грехах. И твой приор будет только рад откреститься от тебя: отдаст в руки Райвену, а тот уж будет действовать наверняка. Убьет тебя. И ее тоже.
Томас понимает, что это горькая правда. Выпив эля, он воспрянул духом, но теперь чувствует, что снова впадает в уныние.
– Мы идем в Кентербери, – сообщает он продавцу индульгенций. – Декан приората говорит, наш единственный шанс – обрести благожелательного слушателя в лице верховного приора, главы нашего ордена. Он выслушает нас и восстановит справедливость.
– И ты надеешься, что ваш верховный приор пойдет против такого человека, как Райвен?
Об этом Томас как-то не задумывался.
– Пожалуй, нет, – отвечает он, вспоминая то, что продавец индульгенций сказал о герцоге Сомерсете. – Но что еще нам остается?
– Вспомни, что гласит Второзаконие, – говорит ему Роберт Дод. – Око за око.
Томас чувствует, как что-то всколыхнулось в его груди: трепет волнения. Ему предлагают вкусить некоей чуждой свободы.
– То есть ты намекаешь, чтобы я сам искал встречи с Райвеном?
– Почему бы нет? – пожимает плечами продавец индульгенций. – Ты доказал, что умеешь драться.
Томаса не смущает то, что мгновение назад их знакомец говорил ровно противоположное.
– Нет, – отвечает он, – не могу. Я каноник ордена святого Гильберта из Семпрингхема. Мне должно искать правосудия у верховного приора. Должно положиться на веру в Господа, ибо, как святой Павел поучает римлян, «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь»[34].
Продавец индульгенций чуть приподнимает брови. Говорит:
– Да, да. Ты, конечно, прав.
Оба умолкают. Томасу неловко, что он цитирует Библию столь ученому человеку, но тот вроде бы не возражает.
– Вот скажи, – спрашивает он через некоторое время, – как ты рассчитывал добраться до Кентербери?
Томас колеблется.
– Я об этом еще не думал, – признается он.
Взгляд продавца индульгенций падает на ноги Томаса.
– Отсюда до Кентербери лучше всего добираться морем, – объясняет он. – Из Бостона. Заплатить капитану судна, чтобы он довез вас до Сандвича на побережье Кента. Это если он следует в Кале, конечно. Крюк небольшой.
– У нас нет денег, – молвит Томас.
– Послушай меня, брат Томас, – говорит продавец индульгенций. – В соборе Линкольна я заплатил за то, чтобы звонили в колокола и молились святому Николаю за успех моего предприятия. А что, если теперь я оплачу ваш путь в Кентербери? Обеспечу вас одеждой, обувью, пропитанием?
– Зачем бы вам тратиться на нас?
Он отвечает не сразу. Как будто обдумывает свои доводы.
– Мы все трое странники, – наконец говорит он, – в известном смысле. А странники помогают друг другу. Помогают один другому, чтобы помочь самим себе. И я, оказав помощь вам, помогу себе. Понимаешь, да?
Томас не знает, что на это сказать. Далеко ли они уйдут, не имея обуви, одежды и денег? Стоило ему представить всю безнадежность их положения, и его тут же охватывает страх.
– Я был бы сердечно благодарен вам, сэр, за такое предложение.
Продавец индульгенций кивает, словно они пришли к согласию. Он расслабляется, садится поудобнее. Томас допивает последний глоток эля. В тепле костра от полы его платья поднимаются завитки пара, ноги его обморожены и изранены, но от выпитого эля по телу растекается блаженство, так что он почти не чувствует боли.
– Только вот что, – продолжает продавец индульгенций, окидывая взглядом спящую Кэтрин, – вам бы обоим лучше изменить внешность, поскольку по вашим следам наверняка пойдут братья-монахи. Они будут искать в паре мужчину и женщину. Поэтому для тебя надо бы раздобыть мирскую одежду, в которой ты не будешь похож на монаха, а ее одеть в мужское платье, скрывающее ее женскую сущность. Она вон тощая, кожа да кости, ни спереди, ни сзади ничего не выступает. Запросто сойдет за юношу.
Глава 6
Кэтрин просыпается до рассвета. Тело ноет от побоев, которые ей пришлось терпеть в минувшие дни, и от холода, за ночь просочившегося в каждую косточку. Чтобы подняться с земли, ей приходится встать на колени, потом сесть на один из вьюков продавца индульгенций и дождаться, когда боль утихнет. Оглядевшись, она видит, что находится на небольшой поляне в каком-то лесу. У потухшего костра – мул и двое мужчин. Мул доброжелательно смотрит на нее. Мужчины спят рядом на земле, укрывшись серым походным одеялом.
Это ее шанс. Она должна убраться подальше от этого каноника Томаса. Незачем ей тащиться в Кентербери. Незачем искать встречи с верховным приором, ибо на какое правосудие может рассчитывать человек, нарушивший пятую заповедь?[35] Закрывая глаза, Кэтрин представляет сестру Джоан в последние мгновения ее жизни и точно знает, что каждый шаг, который она делает навстречу верховному приору, приближает ее к виселице.
Она встает. Коленки безбожно ломит, ноги как деревянные. Но оставаться здесь нельзя. Можно уйти прямо сейчас, вернуться тем же путем, каким они шли сюда. Каноник за ней не последует, во всяком случае в ту сторону. Она тянется за своими пожитками и тут понимает, что у нее с собой ничего из вещей нет, да и вообще бежать уже поздно.
Томас просыпается. Открывает глаза и устремляет взгляд вверх, на ажурный балдахин из голых сучьев, потом смотрит на нее и, опять смежив веки, качает головой.
Кэтрин снова опускается на землю. Придется подождать подходящего момента, думает она.
– Доброе утро, сестра, – приветствует ее каноник.
– Доброе утро, – отзывается она.
Кэтрин позволяет себе задержать на нем взгляд. Внешне он полная противоположность продавцу индульгенций. Томас – рослый широкоплечий парень с длинными руками и ногами. Ладони и ступни у него тоже огромные. Он напоминает ей молодого пса, щенка, по которому сразу видно, каким здоровенным он станет, когда достигнет зрелого возраста. В сравнении с Томасом продавец индульгенций – он уже тоже проснулся – щуплый, высохший старик, бесцветный, с морщинистой дряблой кожей.
– Господи Иисусе на небесах. – Он медленно и неуклюже поднимается на ноги, шумно вдыхая холодный утренний воздух. Помолившись, они доедают остатки похлебки и грузят вьюки продавца индульгенций на его мула. Он замечает запекшуюся кровь в волосах Томаса над ухом.
– У меня есть целебная мазь. – Продавец индульгенций роется в своих сумках и достает глиняную баночку. Он откупоривает ее, и по поляне разносится больничный запах. Кэтрин вспоминает сестру Джоан и тонкую струйку крови на ее рыхлом подбородке. Продавец индульгенций наносит мазь на рану. Томас морщится, но затем сообщает, что чувствует онемение, потом – тепло.
– Что это? – любопытствует Кэтрин, внимательно наблюдая, как продавец индульгенций осторожно размазывает снадобье по всей ране.
– Смесь из тринадцати трав, – отвечает тот, довольный, что она проявляет интерес, – свиного жира и почек бузины.
Он протягивает ей баночку, показывая содержимое – темное пастообразное вещество.
– Эта мазь охлаждает и заживляет почти любые раны, – добавляет он.
Потом он прячет баночку с мазью в кожаный мешочек, а тот сует в другой и аккуратно убирает сверток в поклажу на муле, как самое бесценное сокровище. Томас стоит с полэксом великана, не зная, куда деть оружие. Самому нести? Или на мула положить? В итоге они решают: пусть полэкс едет на муле, – и трогаются в путь, следуя по тропинке, деревья вдоль которой постепенно редеют и расступаются, открывая перед ними застланную туманом широкую болотистую пустошь.
– Матерь святая, – смеется продавец индульгенций. – Ну и компания у нас, загляденье! Два вора, по которым виселица плачет, и жертва чумы. Слава богу, что висит туман, а то народ давно бы уже поднял крик и погнал нас ко всем чертям.
На взгляд Кэтрин, наряд у него слишком кричащий. Длинное платье, в чем-то схожее с туникой Томаса, но ржаво-красного цвета; поверх платья подбитый мехом синий плащ с плотно сидящим на голове капюшоном, выкрашенным в ярко-зеленый цвет; круглая шляпа с низкой тульей из черного войлока, прижимающая капюшон к голове. Кэтрин отметила, что шляпа, капюшон и борода почти полностью скрывают чирьи на его шее.
Рядом с ним Томас выглядит вороной, но Кэтрин знает, что самое ужасное зрелище являет она сама: на ее залатанном платье запеклась грязь, башмак всего один, на голове и вовсе ничего, нет даже обычного куска ткани, чтобы спрятать волосы. Она похожа на нищенку, какой приоресса дала бы от ворот поворот.
– Вот, возьми пока мою шляпу, – говорит продавец индульгенций, отдавая ей свой головной убор. – На рынке у старьевщика подберем тебе что-то более подходящее. Уже, должно быть, недалеко.
Где-то впереди мерно бьют колокола, Кэтрин чует запах угольного дыма. Они выходят на какую-то дорогу, и, пока идут, из грунтовой она превращается в каменную. Они то и дело ловят на себе подозрительные взгляды других путников, которые обгоняют их, ведя за собой навьюченных мулов.
– Сэр, доброго вам дня милостию Божией, – напевно произносит продавец индульгенций каждый раз, когда замечает, что кого-то из их троицы слишком пристально рассматривают. И каждый раз любопытный кивает, отвечает на приветствие и, перекрестившись, как ни в чем не бывало идет дальше.
Глаза Кэтрин горят негодованием, и спустя какое-то время продавец индульгенций трогает ее за локоть.
– Мы здесь чужаки, сестра, – объясняет он. – Если кому-то не понравимся, нас могут обвинить в каком-нибудь преступлении, и, не имея рядом друзей, которые могли бы поручиться за наше доброе имя, мы окончим свой жизненный путь вон как тот бедняга.
Он жестом показывает на дерево, где стая птиц терзает что-то, висящее на суке. Это труп мужчины, почти голого, кожа в пятнах разложения, из живота вываливаются кишки, похожие на перекрученные серые веревки. Его лицо долбит клювом птица с блестящим оперением, и с каждым ударом труп дергается на суке. Стоит одуряющий сладковатый запах гниющего мяса.
– Дней десять висит, – предполагает продавец индульгенций.
– Но почему его не хоронят? – спрашивает Кэтрин, ладонью прикрывая нос и рот.
– Оставили висеть в назидание другим, – пожимает плечами продавец индульгенций. – Будь это ведьма, ее бы просто задушили и бросили у обочины на растерзание собакам. На юге пойманного вора прибивают за ухо к столбу и дают ему нож, чтоб мог срезать себя со столба.
Они продолжают путь. Туман смещается к реке, открывая их взорам мокрую равнину, где виднеются редкие купы деревьев, низенькая хижина и отара овец с маслянистой шерстью.
Впереди показался город – скопление церковных шпилей и крыш под покровом черного дыма.
– Город Бостон, – объявляет продавец индульгенций. – Обитель примерно тысячи душ. Нам нужно пройти через него, чтобы добраться до гавани.
Кэтрин замедляет шаг.
– Смелей, – подбадривает ее продавец индульгенций. – Иди с той стороны от мула, чтоб стражник тебя не видел. И держи его за веревку, чтобы, ежели заметит, подумал, будто это твой мул и ты чего-то стоишь.
Они занимают очередь за возчиком, который пытается затащить на мост своего вола.
– Hoc opus, hic labor est[36], – бормочет продавец индульгенций. Выглядит он встревоженным.
На дальнем конце моста под деревянным навесом стоит толстяк в грязном кожаном жилете и железном шлеме; второй стражник, с биллем, собирает деньги у тех, кто проходит по мосту. Когда они приближаются к нему, продавец индульгенций приветствует его:
– Доброго вам дня, сэр! – И кладет монету в протянутую руку. Стражник ничего не говорит, но, нахмурившись, показывает монету толстяку, и тот поднимает руку, останавливая движение.
– Никогда прежде не видел вас, господин. – Его взгляд скользит по мулу, по Кэтрин, по Томасу и снова останавливается на продавце индульгенций.
– Я Роберт Дод, – представляется тот. – Торговец из Линкольна.
Толстяк смотрит на них сверху вниз.
– Сними капюшон.
Продавец индульгенций замирает. На вид он дряхлый старик. Мгновением позже дрожащими пальцами он принимается развязывать узел под подбородком. И вдруг мул поднимает хвост и испражняется. Мужчина с мешком свеклы на плече живо скидывает на землю свою ношу и давай скорее подбирать дымящийся навоз.
– Рукам так тепло еще не было со Дня святого Мартина, – хохочет он. Сзади кто-то ругается, все остальные путники вокруг начинают торопить стражников. А квестор обнаруживает, что узел затянулся еще туже, и стражник в конце концов пожимает плечами, будто ему все равно. Показав на мула, он скругляет палец, требуя еще монету.
– Если хочешь провести мула по мосту, плати еще пенни.
Продавец индульгенций с радостью достает из кошелька на поясе монету. Толпа двигается вперед. Когда они поворачивают за угол, старик прислоняется к стене, поглаживает пальцами завязки капюшона и выдыхает:
– Слава святому Иакову.
Немного отдышавшись, он ведет их к рынку. Они бредут по мощенной булыжником узкой улице, над ними высятся дома самых разных форм и размеров, все – с застекленными окнами. А в конце улицы – внушительное сооружение из ясеневых бревен в строительных лесáх, указывающих на то, что здесь воздвигается нечто грандиозное.
Но больше всего Кэтрин пугает столпотворение. Она никогда еще не видела такого скопления мужчин, женщин и детей в одном месте. Ор стоит невообразимый. Торговцы на все лады расхваливают свой товар, покупатели, напротив, занижают его достоинства, сбивая цену; деньги переходят из рук в руки, все спорят с беззлобной страстностью. И в центре всей этой сумятицы сидит меланхоличный медведь – существо, в чем-то похожее на человека и в то же время чужеродное. Рядом с ним какой-то мужчина поедает пирог.
– Сначала нам нужно подкрепиться, а потом уж за дело, – говорит продавец индульгенций. Он привязывает мула к ограждению и дает монетку какому-то мальчишке, чтобы тот постерег его животное. Потом по крытой улице ведет своих спутников к харчевне, где покупает каждому по миске похлебки, густой, темной, с беконом и желтоватыми ленточками капусты. Ничего более вкусного и ароматного Кэтрин еще не ела. Им также приносят краюху плотного ржаного хлеба, еще теплого, прямо из печи, и глиняную тарелку с тремя сдобными пирожками, из которых буквально сочится сливочное масло. Жена повара дает им кружки с элем, они садятся на приступку у стены харчевни и принимаются за еду. На десерт продавец индульгенций заказывает каждому по печеному яблоку со сморщенной кожицей. Яблоки горячие, руки обжигают.
– Видать, вы сильно проголодались, – замечает харчевник – коренастый коротконогий мужчина с хитрыми глазками. Его жена наблюдает за ними из темноты кухни.
– Fabas indulcet fames, – отзывается продавец индульгенций, повернувшись к нему вполоборота. – Мы давно в пути, добрый человек, путешествуем от иноземных берегов, задержались из-за непогоды. Теперь, насытившись, пойдем к старьевщику, а потом к сапожнику.
– Ну и к цирюльнику, наверное, тоже, – говорит харчевник, кивая на тонзуру Томаса. – А то, не ровен час, донесут на вас. Тут таких много.
– Пожалуй, – соглашается продавец индульгенций, допивая эль. Он расплачивается с хозяином харчевни и торопливо уводит своих спутников.
Кэтрин подташнивает.
– Мы должны найти наше судно, – говорит продавец индульгенций. Для Кэтрин это неожиданная новость. – Того и гляди наткнемся на монахов, а они сразу поймут, что вы сбежали из монастыря. Но сначала – одежда.
Старьевщика они находят за прилавками портных на дальнем конце рынка, рядом с торговцем лошадиными шкурами и мочой. Он сидит на земле, поджав ноги, а вокруг него громоздятся груды тряпья из самых разных тканей самой разной расцветки. Старьевщик занят починкой, но, завидев продавца индульгенций, откладывает в сторону шитье и встает.
– Господин, да дарует Господь вам процветание, – приветствует он.
Быстрым взглядом он оценивает стоимость их одеяний с учетом изношенности и прорех и, хотя доволен, что у него появился столь денежный покупатель, как продавец индульгенций, морщится при виде монашеских облачений Томаса и Кэтрин. Продавец индульгенций объясняет, что ему нужно, и кропач[37] с сомнением на лице принимается перерывать ворохи своего товара, ища что-нибудь подходящее.
– Для этой крошки сейчас у меня ничего нет, – говорит он, кивая на Кэтрин. – Женщины сами чинят свою одежду или, если все же приносят мне, потом обычно забирают. Ведь они реже попадают в передряги, нежели мужчины, и их не так часто убивают.
– Женское платье меня не интересует, – отвечает продавец индульгенций беспечным тоном. – Она пусть сама пытает свое счастье. Мне нужна одежда для него и для другого моего слуги. Тот парень поменьше, чем этот.
– Это проще. – Старьевщик снова начинает копаться в грудах своего товара, но уже в других. Поднимает какую-то вещь, рассматривает ее и отбрасывает в сторону. Наконец вручает Томасу два вороха. – Это должно вам подойти.
Продавец индульгенций расплачивается, и они удаляются в улочку за рыночной площадью.
– Здесь можно переодеться, – говорит он, отделяя один ворох от другого. – И под ноги смотрите.
Они доходят до конца улочки, где стоит ужасающая вонь, и там разъединяются: Кэтрин сворачивает за один угол, Томас – за другой. Оба пытаются сообразить, как надевать эту новую одежду. Для Кэтрин вообще все вещи в диковинку. Она берет каждую по очереди, смотрит, что та собой представляет. Потом натягивает льняные брэ[38], следом – тканые штаны-чулки, которые на поясе подворачивает и подвязывает. После быстро снимает монашеское платье и сует голые руки в рукава камизы. Эта нательная сорочка – розового цвета, местами выцветшая, под мышками ворсистая, залоснившаяся от носки. Поверх Кэтрин надевает желтовато-коричневую рубашку, какие носят большинство мужчин, а затем куртку – зеленую, утепленную, но заношенную и пропахшую лошадьми. На ней спереди с одной стороны ряд круглых роговых пластинок (Кэтрин такие видит впервые), а на второй – обметанные прорези. Кэтрин в недоумении. Для чего это? Костюм топорщится на груди, в мужском платье ей не по себе. Всю жизнь она носила монашеские балахоны, а это новое облачение облегает ее тело в непривычных местах. Однако теперь, когда она избавилась от тяжелых юбок, движения ее менее стеснены, и Кэтрин рассчитывает, что в этой одежде ей будет тепло, если только она ноги не промочит.