Записки Черного охотника

Пролог

Охотхозяйство «Бежинское» для питерских охотников – как дельта Волги для рыболовов, как Грушинка для любителей бардовской песни, как КаZантип для любителей… ну, все знают, что они там любят.

Проще говоря, Бежинские озера, – место паломничества, особенно в дни открытия осенней охоты на водоплавающую дичь.

Сюда ездят не просто за добычей… Стрельба важна, без нее бы никто не приехал, но все же не только она манит в Бежинку людей, помешанных на охоте.

Здесь встречаются со старыми знакомцами, рассказывают о достигнутых за год успехах, слушают ответные рассказы…

Обсуждают новинки в технической составляющей охоты, хвастают новыми ружьями (порой это раритеты старых мастеров, чудом найденные в рабочем состоянии), новыми утиными манками и прочими аксессуарами.

Здесь знакомят охотничье сообщество с новыми своими собаками, выводят их, так сказать, в свет, – как юных аристократок на первый бал; и сравнение не взято с потолка: родословные у здешних дебютанток случаются подлиннее, чем у иных графинь с баронессами…

Здесь поминают четвероногих друзей, ушедших за год в Край Вечной Охоты.

И просто друзей, ушедщих за этот год, – тоже поминают.

И, разумеется, у костров, горящих во множестве на Бежинском лугу, звучат охотничьи байки… Здесь можно услышать истории, порой основанные на реальных событиях, лишь приукрашенных буйной фантазией, порой целиком и полностью выдуманные. Порой забавные, порой страшноватые… самые разные. Но звучат охотничьи истории всегда, без них какая охота?

В «Бежинское», в отличие от многих других хозяйств, не заманивают разного рода экзотикой. Не растят в вольерах маралов, или благородных оленей, или хотя бы косуль. Не выпускают под ружье необычных для Ленинградской области птиц, – фазанов, например.

Зимой и по осеннему чернотропу бывают охоты на зайца (порой и лису-огневку удается заполевать, но не слишком часто), весной можно постоять на вальдшнеповой тяге или пострелять селезней из-под подсадной… А сейчас, на открытии осеннего сезона, охотничья классика: заря, налетающие табунки уток, – и всё. Однако едут…

Казалось бы, странно, – приезжают порой охотники, кому доводилось за истекший год не только медведей с лосями стрелять, но и слонов-львов-носорогов добывать на африканских сафари, а тут какие-то плебейские кряквы с чирками…

На деле же ничего странного нет. Почти каждый, впервые взявший в руки ружье, начинал с уток. Самая доступная для новичков дичь, не требующая ни особых финансовых вложений, ни опыта и досконального знания охотничьих премудростей… Зорьки на утиных перелетах – как первое свидание с первым поцелуем: не позабудешь. Только на первом свидании уже никогда не побываешь вновь, а на осенней охоте на уток – почему бы и нет?

Удивительно, но осенняя охота начинается летом. Или не удивительно? Празновали же мы Великий Октябрь в ноябре, да и Ленинградская область, где находится охотничье хозяйство «Бежинское», уж третий десяток лет существует без Ленинграда…

Короче говоря, осенняя охота у нас обычно открывается в предпоследний уик-энд августа. В субботу, но не в полночь, когда суббота начинается, а, по заведенным в хозяйстве правилам, – утром, на заре…

К сожалению, некоторые молодые охотники имеют превратное понятие о том, что такое заря. Позиции для стрельбы занимают еще на исходе ночи, стоять в темноте скучно и грустно… Чуть порозовело небо на востоке: вот она, заря! Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах! По свисту крыльев в темноте, по плеску в тростнике…

Иногда такая дурная пальба завершается очень печально… И безвинно павшая собака-медалистка может оказаться еще не самым плохим исходом… разное на охоте случается.

Для того, чтобы «разного» случалось поменьше (а в идеале не случалось вообще) я и шагаю сейчас по Бежинскому лугу. За спиной у меня двустволка-вертикалка, но это лишь оттого, что человек без ружья будет смотреться здесь странно и нелепо. А стрелять посветлу в подлетающие утиные стайки я не буду, моя вахта к тому времени закончится.

Да и разлюбил я убивать уток, тем более здешних, на глазах выросших…

Центр Бежинских охотничьих угодий охватывают громадной подковой три озера, – мелководные и заболоченные. Некогда они составляли единый водоем, но многолетние усилия по мелиорации заболоченных земель Ленобласти не остались без результа: иссохли окрестные болота и питавшие озеро ручейки, оно сильно обмелело и разделилось натрое. На осушенных болотах, кстати, так толком ничего и не выращивают, паршивая там урожайность…

Зато на трех обмелевших озерах получился самый настоящий рай для водоплавающей птицы; множество корма, множество укрытий для растущего поколения пернатых.

Однако сколько бы птицы ни разводилось тут за весну и лето, стрелков по осени приезжает столько, что дичь они станут выбивать в количествах, подрывающих естественное воспроизводство… Поэтому в селе Бежинском построена птицефабрика, выращивающая утку-крякву: стадо производителей, инкубаторы, вольеры для молодняка, все по науке…

Подросшую молодь выпускают в угодья не под самую стрельбу – кому интересно стрелять практически ручных птиц, привыкших видеть в человеке не угрозу, а источник корма?

Выпускают заранее, недель за пять до открытия сезона. За это время питомцы фабрики успевают смешаться с «дикарями» в единые стайки, – и быстренько перенимают осторожные повадки вольных собратьев, дичают…

Разумеется, затраты на воспроизводство дичи включены в цену охотничьих путевок. Но никто не пеняет на дороговизну. Роскошная здешняя стрельба того стоит… В бесплатных «диких» угодьях одна-две утки за зорьку – результат очень приличный. А если не повезет, можно и вообще без добычи уехать. Здесь же, в «Бежинском», даже средней руки стрелки без проблем набивают за утро дневную норму: семь упитанных крякашей.

Я иду по протяженной луговине и она похожа на ночной бивак армии старых времен: костры, костры, повсюду костры… И рядом с ними люди с ружьями.

На охотничей базе, раскинувшейся поодаль, на холме, есть благоустроенные удобные домики. И баня есть с сауной, и столовая, при нужде превращающася в банкетный зал, и многое другое… Но сегодня, в канун открытия сезона, почти все проводят ночь у костров. Традиция.

Подхожу то к одному костру, то к другому, иногда задерживаюсь, если там звучит история, интересная и не слышанная прежде… Но многие бородатые байки я уже знаю и тогда шагаю дальше. Приглядываю, чтобы здесь, в месте, где собралось множество мужчин с готовым к стрельбе оружием, не произошли какие-либо эксцессы… Потому что на охоте случается всякое. Моя задача – чтобы здесь и сейчас не случилось.

Про утреннюю предрассветную стрельбу, чрезвычайно опасную, я уже поминал. Но черед этой заботы придет позже, на излете ночи. А сейчас стоит приглядеть за другим…

Дело в том, что несколько лет назад законодатели вдруг спохватились и внесли изменения в Федеральный закон об оружии. Теперь с охотничьими ружьями та же история, что с автомобилями: выпив, нельзя браться ни за руль, ни за шейку приклада… Иначе можно заплатить немалый штраф и лишиться прав (в нашем случае – лицензии на приобретение, хранение и ношения ружья). С одной стороны, правильно. Львиная доля того самого «всякого случившегося» стряслась как раз по пьяному делу.

А с другой стороны, громадный пласт русских охотничьих традиций связан со спиртным. Может, виноваты в том холодный климат и множество видов зимних охот, когда трудно удержаться и не согреться. Может, общий наш менталитет так отражается… Не знаю, не мне судить. Но многим попросту не представить охоту без традиционной первой «стопки на крови», отмечающей первого взятого зверя или птицу, – под не менее традиционный тост: «С полем!»

Охотники относятся к нововведениям по-разному. Одни ругаются, но выполняют предписанное, лишь жалуются потом на охотничьих форумах: вроде бы и охота такая же, а настроение совсем иное… Другие рискуют и охотятся по-прежнему, в надежде что пронесет, что не попадется на пути охотинспектор с алкогольным тестером… Иногда проносит. Иногда нет.

А вот у охотничьих хозяйств отношение к законодательной новации однозначное. Потому что если штраф для пригубившего и пойманного на этом деле охотника исчисляется в тысячах рублей, то должностных лиц, организовавших охоту и допустивших нарушения на ней (в нашем случае – для администрации о/х «Бежинское»), – штрафуют на сотни минимальных окладов. Почувствуйте, как говорится, разницу.

Так что сегодня на Бежинском лугу действует жесточайший сухой закон. Завтра – пожалуйста, если отстрелялся и душа горит, можешь пить, хоть свое, хоть приобретенное в здешнем баре. Но сначала сдай оружие на ответственное хранение работникам базы.

Сдают, а дальше уж по-разному получается: одни выпьют свою «стопку на крови» – и снова за стрельбу, благо к вечерней заре эта единственная стопка без следа выветрится… Для других любителей охота на том завершается – и начинается не менее увлекательный заплыв по волнам алкогольного моря. Но как бы ни повернулось дело, никто не получит назад оружие, пока алкотестер (идентичный с теми, что используют инспектора) не покажет допустимое значение алкоголя в крови.

Я иду от костра и костру и зорко приглядываю: не намечаются ли где проблемы?

И вижу: таки да, одна уже наметилась…

I. Охота на зайцев по первому снегу

Первую наметившуюся проблему решили без моего участия.

Молодой охотник – лицо растерянное, губы подрагивают – держит в руке коньячную бутылку, небольшую, четвертьлитровую. Бутылка перевернута, коричневая струя льется на жесткую осоку и вскоре иссякает.

Обычно здесь у каждого костра собирается компания, во главе которой свой неформальный лидер, охотничий гуру, чье слово – закон (есть и исключения, небольшие компании примерно равных по статусу стрелков, но они редки).

Этой группой уже несколько лет заправляет отставной майор Юрий Васильевич Стасов. Военная косточка, у него не забалуешь…

В охотничьем деле экс-майор понимает не меньше, чем в дисциплине: двадцать лет прослужил на Крайнем Севере, на каком-то секретном объекте. И охоты там у него бывали, по рассказам, прямо-таки баснословные. Да и сейчас не плошает, один из лучших стрелков собирающегося в Бежинке сообщества, а мастеров стрельбы здесь хватает.

– Ты уж выбирай, Миша, – жестко говорит Стасов, – со мной ты на охоту ездишь или с выпивкой. Но если ее все-таки выберешь, так лучше и не езди никуда… Пей дома, на люди не показывайся, тем более с оружием.

Здесь все в порядке… Иду дальше.

– А что Виталик-то нынче не приехал? – спрашивают у другого костра. – Заболел?

– Да нет, жив-здоров… – звучит ответ. – Он сейчас за зайцами по чернотропу подался. Похоже, братцы, потеряли мы Виталика… Гончака же он завел, на зайцах-лисах помешался, только о них все разговоры, крякашей уже за дичь не считает. И тусуется теперь с компанией зайчатников…

– Зайчатники… – повторяет охотник средних лет; он из здешних завсегдатаев, я знаю его в лицо, но не могу вспомнить имени, а может, и не знал никогда. – Рассказали мне минувшей зимой про одну компанию зайчатников… Небольшая такая компания, тесная, чужому на охоту с ними не попасть. И очень странные мне вещи о них говорили, доложу я вам… Даже на знаю, верить или нет. Но за что купил, за то и продам… Ну, значит так: их пятеро и зимой ездят они на охоту исключительно поездом…

Присаживаюсь на конец бревна, лежащего на биваке. История свежая, я не слышал… И, действительно, более чем странная.

– Баловство, – сказал Капитоныч, повертев нож и вернув Веймарну. – Я их руками добиваю. За шкирятник приподыму и вот так вот позвонки ломаю. Хрусь – и все.

И он показал – как. Сжал пальцы левой руки в кулак, изобразил нечто вроде головы с шеей, а ребром правой ладони по «шее» легонько рубанул.

Капитоныч был мужик на редкость крупный и дородный. Фигура и длинные отвислые усы делали его похожим на моржа. Ладони размерами напоминали моржовые ласты, а кулак был с дыньку-«колхозницу». Такая ладонь и мамонту позвонки без натуги переломит, считал Славик. Он не любил Капитоныча.

Веймарн выглядел обиженным пренебрежением к своей обнове. И стал горячиться, доказывать, что нож хорош, и настоящей немецкой работы, и не здесь куплен… Он-то, Веймарн, вообще его не покупал, но даритель привез из Пассау, вот и клеймо – голова волка – имеется, и сертификат дома лежит, со всеми печатями.

Славик не стал разочаровывать профессора и говорить, что присматривался к точно такому же охотничьему ножу в оружейном на Апрашке. И голову волка осмотрел, и с сертификатом ознакомился… Славик понимал немецкий после школы с пятого на десятое, но все же уразумел: сделан нож хоть и под присмотром владельцев бренда, да не в Германии, а руками формозских китайцев… Знакомец профессора мог и не соврать, где купил нож: ничто не мешает продавать в Пассау клинки, сработанные за тридевять земель.

Сам Веймарн языком исторической родины не владел. За три века жизни в России Веймарны обрусели настолько, что из немецкого осталась у них лишь фамилия, да и та сто лет назад видоизменилась: с началом германской войны, когда Петербург обернулся Петроградом, предки Иван Иваныча поддались общему патриотическому порыву и отбросили приставку «фон». Петроград в конце концов стал снова Петербургом, но фон Веймарны так и остались Веймарнами…

– Все одно – баловство, – равнодушно ответил Капитоныч на горячую речь профессора. – Заяц не кабан, нечего об него нож марать. А коль за руки свои хирургические опасаешься, так прикладом сработай, и вся недолга.

Проехали Сортировку, новых пассажиров в вагоне не прибавилось.

Электричка была не самая последняя, за ней с вокзала отходили еще две, но на Павловской развилке те уходили на другие ветки. Так что можно сказать, что последняя.

В вагоне пока находилась лишь их компания, но Славик знал: в Купчино, где метро, возможно подсядут еще несколько человек. Но наверняка вскоре сойдут, – пассажиры, что едут далече, все собираются в передних вагонах: платформы на дальних маленьких станциях короткие, на четыре вагона, иногда на шесть. Их же компания устроилась в самом конце состава: тамбур за спиной был последним по ходу поезда.

На Героях снова никто не подсел, они и дальше ехали впятером.

Ездить на охоту именно в таком числе – традиция давняя, и если иные традиции в их компании иногда, в виде исключения, единократно нарушались, то эта – никогда.

Нерушимое правило соблюдалось уже не первое десятилетие. И даже не первый век, вот так-то…

Традицию привез издалека один из первых фон Веймарнов и внедрил на русскую почву в своем поместье под Ямбургом. Ничего сакрального цифра «пять» не содержала: именно столько людей вмещали охотничьи сани-розвальни фон Веймарна, – четверо седоков и кучер.

Езда на санях давно ушла в историю, да и место проведения охоты неоднократно менялось, – но охотились лишь впятером, и никак иначе. Если кто-то не мог принять участие: заболев, например, или уехав по срочному делу, – выезд откладывался до его поправки или возвращения.

Если охотник выбывал насовсем – по причине серьезной болезни, или старости, или смерти – к нему, или же на его поминки, приходили все четверо и справляли ритуал прощания… После чего выбывший навсегда исчезал из их жизни.

А компанию пополнял один из кандидатов, поджидавших своей очереди. Так здесь очутился Славик, почти два года назад. Верность традициям, пронесенная сквозь войны и все катаклизмы, сотрясавшие страну, очень нравилась Славику. И нравилась бы еще сильнее, если бы не Капитоныч…

Капитоныч был неформальным главой компании охотников и главным хранителем традиций. Он не обладал абсолютной властью и не мог навязать решение, противное воле большинства. Но имел право вето: если говорил нет – значит нет, не обсуждается.

Когда Капитоныч покинет компанию (Славик весьма надеялся, что радостное событие на долгие годы не отложится), хранителем традиций станет Иван Иванович Веймарн. По возрасту полагалось бы Валентину Арнольдовичу, но тот загодя отказался: дескать, здоровье уже не то, и он подумывает о завершении охотничьей карьеры… Так что он пас, и очередь переходит к следующему.

Да и то сказать, Веймарн лучше годится на роль главы коллектива: аристократ, голубая кровь, белая кость и все такое…

Только они двое, Веймарн и Капитоныч, были прямыми потомками самых первых охотников. Вернее, Славик подозревал, что предок Капитоныча был кучером, вывозившим охотников-дворян на заячью стрельбу… Какая уж тут голубая кровь, смешно даже. Потомственное быдло.

Очень жаль, что Веймарн станет последним представителем своего славной фамилии в их рядах. Сын у него есть, но… Но там какая-то мутная история, Славику ее толком никто не рассказывал, слышал лишь обмолвки да намеки: не то сын с детства ненавидит охоту, не то что-то еще…

Обидно, до слез обидно, человек по фамилии Веймарн среди пятерых охотников – сам по себе живая традиция… Может, еще одумается непутевый отпрыск… Или вдруг профессор заведет себе позднего ребенка, ему в районе полтинника, но на вид еще ого-го, может и замутить с какой-нибудь молоденькой аспиранткой.

Славик угадал – в Купчино и впрямь вошли несколько пассажиров, человек шесть или семь, но расселись поодаль, разговору не мешая.

А вплотную к охотникам не подсесть: впятером занимали весь шестиместный отсек электрички, поклажи хватало. Еще одна традиция предписывала: едешь на охоту на день, бери припасов на неделю. Соблюдали, и брали не только продукты, но и палатки, и спальники, – один раз старое мудрое правило выручило, когда случилась сильнейшая вьюга, никакими прогнозами не предугаданная: разбили лагерь и больше суток пережидали непогоду.

После Купчино электричка поднырнула под КАД, и вскоре за окном замелькали поля, покрытые снегом и залитые лунным светом. Сердце Славика забилось сильнее в предвкушении первой в сезоне зимней охоты.

Веймарн, напротив, завел речь об охоте минувшей, осенней:

– Я все же, господа, больше за зайцами по черной тропе ходить люблю… Казалось бы, и добыча осенью скудна, и шубки у зайцев по зиме куда лучше и в ценности с осенним заячьим нарядом не сравнимы, но все ж мне чернотроп милее. Воздух как хрусталь, грибами пахнет, журавли в вышине курлыкают, и вообще сплошной Левитан вокруг… Зимой не то.

– Зимой не то, – вроде бы согласился Капитоныч, но лишь для того, чтобы тут же выдать порцию быдлячьей критики. – Зимой ты все сам делаешь, все своими ручками-ножками, по чесноку зайца берешь. А осенью? Его тебе собаки и унюхают, и загонят, и под выстрел выставят, – только спуск дернуть и остается. Сечешь, в чем разница? То-то. А Левитаном твоим я бы подтерся, да холстины у него жесткие. Не за Левитаном на охоту ездим.

Славику тоже больше нравилась охота осенняя, хоть и по иной причине: туда они выезжали своим транспортом, и можно было подгадать так, чтобы оказаться в разных машинах с Капитонычем.

Увы, идеальное для зимней охоты место находится в такой бездорожной глухомани, что не только «мановар» Славика не пройдет, но и насчет «гарпии» Веймарна большие сомнения имеются. Они, наверное, могли бы в складчину приобрести какой-нибудь специализированный колесный вездеход, но… Но опять же традиция, заложенная еще в те времена, когда охотники о вездеходах и мечтать не могли: зимой – поездом.

– А мне по барабану: черная тропа, белая… – неожиданно заявил Гоша. – Я просто стрелять люблю. Ну и печенку кабанячью люблю, над углями запеченную.

Гоша, сорокалетний слесарь с «Балтмета», был редкостно молчалив. И что бы он ни сказал сам, не спрошенный, получалось всегда неожиданно. А стрелять он не только любил, но и умел изрядно. По результатам шел вторым после Капитоныча, тот был вне конкуренции.

Иван Иваныч посмотрел на Гошу долгим взглядом, и при желании во взгляде легко читалась мысль: да разве же только в стрельбе и в горячей ароматной печенке вся прелесть и поэзия охоты? Да, два ее финальных аккорда хороши, спору нет, – но разве это повод, чтобы пропускать мимо ушей всю симфонию?

Веймарн даже открыл рот и произнес что-то, наверняка сочувствуя Гоше, осуждать он никого не любил, – но слова профессора перекрыл громкий мертвый голос из динамика, поведавший, что электричка прибывает к станции Ольгино, и выходить надлежит с левой стороны.

Повторять Иван Иваныч не стал, и Гоша остался без своей порции сочувствия. Да и не нуждался в ней, наверное.

Следующую остановку – впрочем, недолгую – проехали в молчании. Словно Гоша дурацкой репликой поломал всю беседу. На деле было не так. Слишком мало у них находилось тем для разговора, чересчур разные люди, ничем, кроме охоты не связанные. А уж про охотничьи дела за многие совместные выезды говорено-переговорено, по третьему кругу повторяются… Лишь Славику, с его недолгим опытом совместных охот, многое было в новинку. Но и он голос не подавал, опасаясь привлечь внимание Капитоныча. Человек-морж молча долго не просидит, живо начнет искать, до кого бы докопаться.

Докопался Капитоныч до Валентина Арнольдовича. Заметил вдруг, что тот с самого вокзала не проронил ни слова, и лицо мрачнее тучи. Немедленно спросил: что случилось с любезным коллегой? И тут же, не давая ответить, предположил: а не изменяет ли Валюше жена?

Судя по кривой ухмылке Гоши и плотно сжавшимся губам профессора, они с супругой Валентина Арнольдовича встречались, и если не оценили шутку, то хотя бы поняли.

Славик сей достойной даме представлен не был, и смотрел на Валентина Арнольдовича со слабой надеждой: вдруг Капитоныч наступил на такую больную мозоль, что сейчас получит по зубам?

Увы, не получил…

Валентин Арнольдович лишь помрачнел еще больше и ни слова не произнес в ответ.

Капитоныч не унимался: надо, непременно надо Валентину Арнольдычу завести себе плакат с издалека заметной надписью «Я НЕ ЛОСЬ!!!»

И привязывать тот плакат к рогам. Во избежание. А то ведь на охоте всякое случается…

Валентин Арнольдович молчал.

Капитоныч продолжил изощряться в остроумии. Но ответа так и не услышал. Никто иной тему тоже не стал развивать. И помаленьку запас шуток юмора иссяк.

А со Славиком вдруг приключилось озарение…

Со Славиком приключилось озарение. Толчок к нему дал Капитоныч, сам о том не догадываясь. Наверное, Капитоныч считал все только что сказанное невинными дружескими подколками… Но невзначай высказал серьезную и дельную мысль. Случается такое. Даже стоящие часы дважды в сутки показывают правильное время. Даже в быдлячьем словесном поносе может сверкнуть драгоценное зерно истины…

Славик не побрезговал зерно поднять и оттереть от коричневой липкой субстанции. И теперь разглядывал его так и сяк, потеряв интерес к дальнейшему разговору, вообще не его не слыша.

Он вертел подобранную мысль, и та, как самоцвет, поблескивала своими гранями.

На охоте всякое случается…

Случается на охоте всякое…

На охоте случается всякое…

У них пока – за то время, что Славик ездит с компанией, – пока ничего всерьез неприятного не случалось. Пока не случалось… Но кто-то ведь сказал, Славик не помнил, кто: все плохое, что может произойти, непременно когда-то произойдет…

И он выложил рядом с найденным в дерьме самоцветом второй, уже самолично ограненный.

С кем-то из них на охоте случится нехорошее… Несчастный случай, называя вещи своими именами. Рано или поздно с кем-то произойдет. Закон больших чисел вступает в действие: чем дольше охотник ездит на охоту, тем выше у него вероятность расслабиться, пренебречь правилами безопасности, – и угодить под заряд картечи, например. Обычное дело, особенно по пьянке.

Конструкции из двух самоцветов (да что там самоцветов… бриллиантов!) явно не хватало завершенности… Недоставало третьего, связующего элемента.

Славик отыскал его без труда, финальный вывод прямо следовал из предшествующих.

Что значит «с кем-то произойдет»? Кто тут дольше всех ездит на охоту? Капитоныч. Кто умудряется нализаться не то что до завершающих посиделок у костра – но даже до начала стрельбы? Опять же Капитоныч. Метко стрелять это ему каким-то чудом не мешает, но речь не о том. Получается, что Капитоныч в группе риска. Повышенного риска, запредельного. И если что-нибудь случится, то непременно с ним…

Три мысли-бриллианта устремились друг к другу и слились в огромный и сверкающий Кохинур.

Славик опасливо оглянулся по сторонам: не увидел ли кто блеск сокровища?