- -
- 100%
- +
К Паше в теле Елены подошла Валентина, уже раздетая, с блестящей от пота кожей и прилипшими ко лбу волосами.
— Ну ты чего? Давай вперёд! — она хлопнула его по плечу. От этого дружеского жеста Паша вздрогнул. — Госпожа всё равно заставит работать. Не тормози, пошли, чтобы хоть пару часов свободных было.
Она развернулась и направилась к пожилой женщине, сидевшей у дальней стены и мешавшей что-то в большом чугунке.
— Зоя, что сегодня готовишь? — крикнула Валентина.
Женщины начали спорить о меню, а Паша остался стоять, глядя на пар, поднимающийся к потолку. Реальность этого мира окончательно смыкалась вокруг него — плотная, горячая, безжалостная. Паша, поражённый, не мог отвести глаз от женщин вокруг. Его взгляд сначала скользил по силуэтам в клубах пара — размытым, почти фантомным, но оттого ещё более притягательным. Он моргнул, пытаясь сосредоточиться.
Он заметил детали: как капли воды стекают по смуглой коже одной девушки, подчёркивая изгиб плеча; как свет играет на светлых волосах другой, отливая золотом при свете свечей; как третья смеётся, запрокидывая голову, и на её шее пульсирует жилка. Каждая женщина казалась воплощением особой, живой красоты — неидеальной, но волнующей. В улыбке, в движении рук, в том, как они откидывали мокрые пряди, было что-то завораживающее. Паша не мог оторвать взгляд — он словно впервые увидел женскую красоту в её естественности.
Его взгляд упал на собственное тело — мокрое платье от пара, блестевшее в полумраке. Он машинально отметил линии бёдер, изгиб талии, округлость плеч. Всё это было чужим, но неожиданно гармоничным. На мгновение ему показалось, что он смотрит на кого-то другого, кто мог бы вписаться в эту сцену так же естественно, как и остальные.
Паша ожидал знакомого тепла внизу живота, того самого напряжения, которое всегда возникало при виде привлекательных женщин. Он задержал взгляд на стройной фигуре у кадки, на мягкой улыбке девушки, растиравшей спину подруги. Но внутри ничего не происходило. Ни намёка на возбуждение! Это было так неожиданно, что он растерялся, будто мир лишился важного измерения.
Он снова моргнул, встряхнул головой, снова посмотрел на женщин, пытаясь поймать тот самый отклик. Высокая брюнетка смеялась звонко и хрипловато, блондинка с веснушками на плечах улыбалась мягко, рыжая откидывала волосы резким движением. Красота была рядом, осязаемая, почти физическая, но внутри оставалась пустота. Паша невольно коснулся груди, проверяя, бьётся ли сердце. Бьётся. Но почему?
Внезапно его осенило, как удар ледяной воды. Он опустил взгляд ниже — туда, где должно было быть то, что всегда напоминало о его теле, о его желаниях. Пусто! Там ничего не было, кроме плавных линий женского тела. В груди что-то оборвалось. У него больше нет члена?!Эта мысль врезалась в сознание с ужасающей ясностью. Не просто «я в чужом теле» — я больше не мужчина. Всё, что определяло его прежде, исчезло. Он больше не мог чувствовать то, что чувствовал раньше, реагировать так, как привык. Весь его мир рухнул в одно мгновение, оставив его стоять среди пара и смеха, чужого и в то же время ставшего его реальностью.
Он резко отвернулся, уставившись на закопчённую стену, пытаясь унять дрожь в пальцах. В ушах шумело — от жара печи или от оглушительного стука сердца. Женщины смеялись, плескали водой, переговаривались, а он стоял, оглушённый этим открытием. Впервые он по-настоящему осознал: он теперь — она. Это не просто смена одежды или имени. Это смена всего: тела, ощущений, самой сути.
Паша застыл, словно поражённый молнией. В первое мгновение он не понял, что именно увидел, — лишь ощутил внезапную пустоту там, где всегда было что-то иное. Взгляд упал на его собственное тело в отражении ближайшего ростового зеркала и остановился. Шок накрыл его ледяной волной. Мозг отказывался воспринимать происходящее: всё выглядело так же, как всегда, когда он смотрел на себя в зеркало, но чего-то не хватало. Он машинально опустил руку, нащупал пустоту и не нашёл того, что ожидал. Проверил снова и снова, но пальцы скользили по коже, цепляясь за реальность, но не находя подтверждения привычному.
Паника охватила его — острая, животная. Сердце забилось чаще, дыхание сбилось. Ладони вспотели, а по спине пробежал холод, несмотря на жар бани. Мир вокруг стал чужим и враждебным: смех женщин, плеск воды, скрип дерева — всё звучало слишком громко и резко, как будто кто-то выкрутил громкость на максимум.
Паша выскочил из бани так стремительно, что задел кадку. Она заскрипела, вода хлынула на пол. Никто не успел окликнуть его, никто не побежал следом. Он вылетел в коридор, быстро поправляя полотенце и запахивая одежду — он ведь остался в бархатном платье, насквозь промокшем и липнущем к телу. Сначала он просто бежал, не разбирая дороги. Его ноги несли его прочь, а разум отключился, оставив только один приказ: бежать. Мокрые волосы прилипали ко лбу, платье путалось, но он не замечал этого. Мир вокруг дрожал и расплывался, как в лихорадке.
Улочки были извилистыми, словно паук сплёл из них ловушку на склоне холма. Дома жались друг к другу, нависая над головой, хотели придавить Пашу. Их деревянные фасады как враждебные лица: окна — глаза, щели между досками — разинутые рты, готовые сожрать его. Весь город хотел, чтобы Паша остался тут навсегда. Он же сворачивал то влево, то вправо, не понимая, куда бежит, лишь бы подальше от того места, от этого гигантского монстра.
Мостовая была неровной — булыжники проваливались и выпирали, заставляя его спотыкаться. Паша едва успевал ставить ногу, чтобы не упасть. Раз он задел старуху с корзиной лука — та вскрикнула, но он уже мчался дальше, не оглядываясь. Её крик — сигнал сирены: теперь всезнают, куда он бежит.
Воздух был густым, насыщенным запахами: дымом, кислым вином, навозом. Где-то лаяли собаки, кричали дети, скрипели телеги. Звуки били по нервам, не давали сосредоточиться. Паша слышал их, но они сливались в один гул, в котором не было смысла, только паника. Ему чудилось, что за каждым углом уже ждут: кто-то с вытянутым пальцем, кто-то с насмешкой, кто-то с осуждением.
Он выбежал на более широкую улицу с лавками и открытыми ставнями. Ткани свисали с карнизов, колбасы висели под навесами. Торговцы зазывали покупателей, но он мчался мимо, не видя их лиц. Перед глазами стояло только одно: отражение в зеркале бани, чужое тело, пустота там, где должен был быть половой орган.
«Гори всё синим пламенем», — билось в голове. Злая, отчаянная мысль хоть как-то удерживала его. «Хрена с два я останусь в публичном доме, ещё и без члена! Я убегу. Спрячусь в пещере. За городом. Пока всё не закончится! Никто не увидит меня таким».
Он свернул в переулок — тот оказался тупиком. Забор, заваленный гнилыми ящиками, преградил путь. Паша выругался сквозь зубы, развернулся и бросился назад. Сердце колотилось в висках, дыхание сбилось, в боку кололо, но он не мог остановиться. Остановиться — значит признать: это правда. Пока он бежит, есть шанс, что это исчезнет, как кошмар.
Рассвет набирал силу. Бледно-розовые лучи пробивались между крышами, вытягивая длинные тени. Эти тени пугали Пашу. Они скользили по мостовой, меняя форму, напоминая фигуры людей. Он бежал, а они тянулись за ним, будто живые, будто хотели остановить, вернуть назад. Улицы становились всё уже, дома — ниже. Запах мёртвой реки смешался с вонью сточных канав. Паша чувствовал, как пот стекает по спине, платье липнет к коже, но он не останавливался. Ноги гудели, лёгкие горели, но страх гнал его вперёд. Наконец город начал редеть. Дома расступились, появились огороды с чахлой капустой, сараи, загоны для свиней. Воздух стал свежее, пах хвоей и влажной землёй. Паша почти летел, спотыкаясь о корни деревьев, скользя на глине.
И вот — выход. Последние дома остались позади. Перед ним раскинулось поле, поросшее вереском и полынью, а дальше — тёмный лес, зубчатый, как стена крепости. Вдалеке, на фоне рассветного неба цвета крови и перламутра, виднелись скалы. Возможно, там были пещеры.
Паша остановился, тяжело дыша. Он стоял на краю города, его узкие улицы темнели позади, а впереди — дикая земля. Грудь вздымалась, руки дрожали, волосы прилипали к мокрому лбу. Он обернулся — город дымил, шумел, жил своей жизнью, не замечая одного потерянного человека на окраине. Тени за спиной, оставшиеся в городе, больше не тянулись.
«Никто не найдёт, — подумал он, глубоко дыша. — Никто не увидит. Фуууууух».
Он наконец-то отдышался и сделал шаг вперёд, прочь от города, к лесу. Ветер растрепал волосы, остудил лицо. Где-то каркнула ворона. Паша поднял голову к небу, вдохнул — и побежал дальше, к скалам. К пещерам. Туда, где его никто не найдёт.
Солнце стремительно набирало высоту, стирая следы утренней тревоги. Мысли Паши как будто старались обогнать его самого. Во вселенной этой игры, где теперь живёт Паша, день и ночь работали так же, как и в реальном мире: 24 часа, 7 дней недели, 30 и 31 дней в месяце и 12 месяцев в году. Иначе были устроены реки. Значительная часть рек была «мёртвой». Туда отправляли трупы умерших. Местные считали, что река забирает душу из мёртвых и тело растворяется в ней, когда душа полностью вернулась в поток времени. А взамен приходил хороший улов рыбакам. В целом это было недалеко от правды. Рыбки, скорее всего, приходили поесть трупы людей. Поэтому улов и становился лучше. В земле здесь никого не хоронили. Потому что если закапывать трупы любых живых существ, то так ты приманивал «демонов ночи» к себе. И можешь и сам потом сгинуть. Паше считал это такими же дикими суевериями. Ещё в этом мире было несколько необычных рек и фэнтезийных механизмов. Но всё это казалось Паше бесконечно бесполезным, ведь ничего из этого не могло вернуть ему его тело!
Паша остановился у дерева, чтобы передохнуть и засмотрелся на косые золотистые лучи солнца, пробивающиеся между листьями деревьев вдоль дороги. В них кружились пылинки, искрящиеся, как драгоценные камни. Рядом, на крыше дома крестьян запел петух, и этот звук показался Паше знаком чего-то правильного и неизменного. Уклад был, как и в реальном мире. Бедные много работали, чтобы прожить, а богатые много тратили, чтобы воевать и иметь больше бедных в подчинении. Паша почему-то ухмыльнулся и остановился. Он задумался, возможен ли иной уклад и, если бы он стал королём, а не принцессой, смог бы что-то изменить. Хватило бы ему духу хотя бы попытаться что-то изменить?
Он перевёл взгляд на поле перед собой. Вереск и полынь серебрились в утреннем свете, а трава блестела, как усыпанная алмазами. Тени от кустов и камней на земле уже не казались страшными — они просто были частью просыпающегося мира. Вдалеке, на фоне светлеющего неба, вырисовывались скалистые выходы, возможно, с пещерами. Скалы казались чёрными, но верхние гребни уже ловили солнечный свет, горя, как угли в очаге. Этот мир — простор, тишина, свобода — был совсем не похож на город с его тесными улочками и мнимыми угрозами.
Ветер усилился, растрепав волосы и остудив лицо. Паша глубоко вдохнул прохладный, свежий воздух. Он провёл рукой по лицу, стирая капли пота и последние остатки паники.
«Никто не идёт за мной. Надо всё обдумать и решить, что делать дальше», — подумал он отчётливо, впервые за долгое время слыша собственные мысли ясно, без эха. Страх отступал, сменяясь усталостью и непривычной ясностью. Мир больше не казался враждебным. Рассвет преображал его, показывая другим — не пугающим, а настоящим.
Паша посмотрел на своё платье — мокрое, мятое, порванное о углы домов. Теперь оно казалось просто одеждой, пережившей эту безумную гонку. Он провёл ладонью по ткани, пытаясь исправить то, что уже не исправить.
Где-то каркнула ворона. Этот звук больше не заставил его вздрогнуть. Паша поднял голову к алому небу, глубоко вдохнул. Он решил, что стоит продолжить путь, может, в небольшом городке ему удастся найти работу и начать какой-то свой бизнес, ведь со знаниями из настоящего мира его определённо ждёт успех. А граф как-нибудь и без него разберётся со своими любовными интересами. Паша пошёл медленнее, но увереннее. Вдоль дороги, к ближайшему городку, ведь дороги всегда ведут от одного поселения к другому. По пути он сможет всё тщательно обдумать, чем и занялся, полностью погрузившись в себя.
— Эй, красавица, — хрипло окликнул мужской голос Пашу, — куда путь держишь? Одна, и так далеко от города?
Глава 4. Граф
Паша шёл уже пару часов по просёлочной дороге, постепенно успокаиваясь. Дыхание выровнялось, сердце колотилось уже не так бешено, паника отступила, оставив за собой тяжёлую усталость и странную пустоту. Он шёл не разбирая дороги, лишь изредка поднимая взгляд, чтобы не заблудиться.
Дорога вилась среди фермерских угодий, типичных для этих мест. По обеим сторонам расстилались поля: где-то уже вспаханные, с тёмными бороздами, готовыми принять семена, где-то покрытые молодой зеленью озимых. Вдалеке виднелись стога сена, аккуратно сложенные и укрытые от росы. Пахло землёй, соломой и дымом — неподалёку уже виднелась деревушка.
Вдоль обочины росли дикие цветы: жёлтые лютики, белые ромашки, сиреневые колокольчики. Над ними жужжали пчёлы, перелетая с цветка на цветок. Вдалеке слышалось мычание коров и крики петухов — сельская жизнь шла своим чередом, не замечая Пашиных бед.
Он машинально заметил, как непривычно ему двигаться в новом теле: шаги стали короче, походка — плавнее. Платье, хоть и мятое, подчёркивало изгибы, к которым он ещё не привык. Паша провёл рукой по лицу — кожа была нежная, без привычной щетины, на руках не было мозолей от тренировок с мечом.
«Я больше не мужчина, — подумал он. — Теперь я Елена. Надо это как-то принять и иметь в виду. Надеюсь, не навсегда?!»
Эта мысль заставила остановиться. Вокруг никого не было: только ветер шевелил колосья на полях. Солнце уже высоко, согревая землю и рассеивая остатки утренней прохлады.
В голове начали всплывать вопросы. Как Елена, если она действительно принцесса, попала в то заведение? Неужели она там работала? Это казалось абсурдом. Принцесса в борделе — даже в дурном сне не увидишь. Хоть я и слышал, что Елена — дочь служанки, которая с позором была выгнана королевой, когда забеременела от короля. И поэтому пошла работать в куртизанки. Из-за позора и под влиянием королевы её просто больше никуда не брали. Выходит королева и загнобила мать Елены, а потом ребёнка ещё отобрала и сама воспитывала Елену.. Но мать Елены вроде как умерла лет через 5 после родов. А Елену сразу же, как она родилась, забрали. Но почему все там вели себя так, будто знают её? Здоровались, называли Тоней, это что её «сценический» псевдоним?.. Что вообще происходит?
Паша нахмурился, пытаясь собрать разрозненные мысли в единую картину. Может, Елена скрывалась? Бежала от чего-то или кого-то? Или её похитили и заставили там находиться? Но почему никто не искал пропавшую принцессу? И почему она спокойно общалась с другими девушками, без страха, и те с ней говорили на равных?
Он провёл рукой по уже высохшим волосам, слегка вьющимся от влаги. В голове всплывали обрывки воспоминаний: смех девушек в бане, запах трав, скрип деревянных половиц, голос Валентины, зовущей «Тоня!». Всё это казалось слишком реальным, слишком обыденным для какой-то сложной интриги.
«Неужели она была одной из них?» — эта мысль ударила особенно больно. Не потому, что это было постыдным — Паша не был ханжой. А потому, что это означало: его прежняя жизнь, его тело, его идентичность могли исчезнуть навсегда. И ему придётся жить в новом мире, по новым правилам, будучи беглой куртизанкой.
Паша глубоко вдохнул, пытаясь успокоить внутренний хаос. Он порадовался, что в этом мире феодализм, а не рабовладельчество и он никому не принадлежал. А значит, его никто не будет преследовать за побег из публичного дома. Взгляд упал на дорогу впереди — она слегка поворачивала, огибая небольшой лесок. За поворотом он заметил две фигуры.
Двое бродяг стояли у обочины, перегородив путь. Один — высокий и тощий, с всклоченными волосами и бородой, в рваном плаще. Второй — коренастый, с хитрыми глазами и ухмылкой, обнажающей несколько зубов. Они о чём-то переговаривались, но, заметив Пашу, замолчали и уставились на него.
Высокий сделал шаг вперёд и преградил дорогу.
— Эй, красавица, — хрипло окликнул он, — куда путь держишь? Одна, и так далеко от города?
Коренастый хмыкнул, скрестил руки на груди и оглядел Пашу с головы до ног.
— И вид у тебя такой… будто от кого-то бежала.
Паша замер, инстинктивно отступив. Улыбки бродяг казались хищными, а взгляд коренастого — оценивающим.
— Я просто гуляю, — пробормотал он, стараясь обойти мужчин стороной, держась ближе к обочине, где росли высокие колосья ржи.
— В таком виде? — хрипло рассмеялся высокий. — Платье порвано, волосы растрёпаны… Не иначе как от кого бежала.
Коренастый схватил Пашу за руку железной хваткой. Паша дёрнулся, пытаясь вырваться, но второй бродяга тут же подскочил и перехватил вторую руку.
— Куда спешим? Поговорим немного, а потом, может, проводим, куда надо, мы тебя защитим…
Паша рванулся изо всех сил, но усталость после долгого пути и утреннего бегства давала о себе знать. Каждое усилие отзывалось дрожью в руках, сбивалось дыхание. Он попытался оттолкнуть коренастого коленом, но тот только усмехнулся и сжал запястье сильнее. Паша понимал, что если ударит кого-то из них в пах, то только разозлит сильнее, ведь от второго всё равно не сможет вырваться.
Вдруг по дороге показалась группа людей в пыльных дорожных плащах, с котомками за плечами. Одна невысокая фигура в окружении коренастых мужчин. Паша узнал Лидию — ту самую, которая когда-то была одной из любовных интересов графа в этой игре. Её огненно-рыжие волосы были собраны в косу, на плече висела кожаная сумка, походка была тяжелая и уверенная. Лидия была яркой представительницей дикого племени, обитавшего на окраинах. Она высокая и стройная, с гордо выпрямленной спиной и уверенным взглядом. Лидия была не только красивой, но и сильной женщиной. Она умела обращаться с оружием и владела навыками выживания в суровых условиях. Её голос был низким и звучным, а речь — прямолинейной. Вокруг Лидии всегда витала атмосфера таинственности и силы. Она была одним из лидеров своего племени, дочерью шамана, и все прислушивались к её мнению. Её присутствие наполняло уверенностью и азартом, а её улыбка могла растопить даже самое холодное сердце.
Надежда вспыхнула в груди. Паша закричал:
— Помогите!
Лидия обернулась, прищурилась и не узнала девушку, зовущую на помощь. Остальные тоже остановились, с любопытством глядя на сцену.
— Помогите, — повторил Паша, дёргаясь. — Прошу вас!
Лидия подошла ближе, окинула его взглядом с головы до ног.
— Ты — слабачка, — сказала она ровным голосом. — Мы не знакомы. Раз ума хватило тут разгуливать в таком виде, сама и разбирайся. В следующий раз будешь думать головой, если выберешься.
Её слова ранили сильнее, чем хватка бродяг. Паша замер. Он смотрел на Лидию, но она развернулась и пошла прочь. Вся троица, молча замерев, дождалась, когда те скроются из виду. И в тот момент Пашу покинула надежда. Он ведь подумывал свести графа с ней в самом начале. Лидия ведь такая бойкая и красивая. Как она могла оставить девушку в беде?
Коренастый хохотнул:
— Теперь поняла, что помощи ждать не от кого?
Паша рванулся изо всех сил, пытаясь вырваться из рук бродяг, но тут же понял: что-то не так. Мышцы обожгло тупой болью, руки дрожали не от напряжения, а от слабости. Он дёрнул левой рукой, чтобы освободиться, но высокий бродяга лишь усмехнулся и сжал запястье ещё крепче.
«Почему так тяжело?» — мелькнуло в голове. В своём настоящем теле или теле графа он одним рывком отбросил бы нападающего. Да и с двоими мог бы подраться. Скорее всего, проиграл бы в схватке с двоими, но и они бы целыми не ушли. Теперь же его усилия казались жалкими, как у ребёнка, пытающегося сдвинуть огромный валун.
Паша попробовал снова оттолкнуть коренастого коленом, но движение вышло вялым и неточным. Ноги подкашивались, дыхание сбивалось, а в груди кололо. Каждый рывок отзывался дрожью во всём теле, а силы будто вытекали сквозь пальцы. Мышцы не помнили прежних тренировок, тело не отвечало былой мощью. Оно казалось лёгким, хрупким, измученным долгой дорогой и паникой. Пульс бился в висках не яростно, а часто и неровно, как у загнанного зверя.
— Да что ты дёргаешься, — хрипло рассмеялся высокий бродяга, резко дёрнув его за руку так, что плечо прострелило болью. — Успокойся, красотка, всё равно никуда не денешься.
Паша попытался отступить, упереться ногой в землю и использовать инерцию для рывка, но нога скользнула на мокрой траве у обочины. Он едва не упал, и это только ослабило его ещё больше. Руки уже почти не слушались: пальцы разжимались сами собой, мышцы горели, отказываясь работать.
«Я не могу — подумал он в ужасе. — Я правда не могу их одолеть».
Раньше он всегда мог положиться на своё тело — на силу рук, выносливость, умение драться. Теперь он ощущал себя беспомощным. Мышцы, которые должны были быть стальными, оказались мягкими и вялыми; дыхание, которое раньше выдерживало долгие забеги, теперь сбивалось после нескольких резких движений; даже хватка, которой он попытался вцепиться в рукав коренастого, вышла слабой.
Он снова дёрнулся — из последних сил, почти отчаянно. Но тело не откликнулось. Вместо мощного рывка получился жалкий толчок, от которого он чуть не потерял равновесие. Ладони вспотели, пальцы скользили, а руки дрожали так сильно, что он с трудом удерживал их поднятыми.
Коренастый бродяга рассмеялся: — Ну что, устала, красотка?
Они потащили его к лесу. Паша упирался, но каждый шаг давался всё тяжелее. Ноги заплетались, дыхание прерывалось. Он чувствовал, как силы покидали его — капля за каплей. В висках стучало, перед глазами плыли тёмные пятна.
«Я не могу» — эта мысль больше не пугала, а просто констатировала факт. Он больше не мог бороться. Он — Елена: уставшая, слабая, почти беззащитная. Это означало, что он проиграет.
Но тут, когда отчаяние уже готово было поглотить его, на дороге показалась карета.
Собрав остатки воли, Паша сделал последний рывок. Он резко вывернулся, толкнув коренастого в грудь, и вырвался. Движение вышло судорожным, но из-за неожиданности оно сработало. Бродяги не успели схватить его — он метнулся к дороге и выбежал перед каретой, раскинув руки.
Лошади заржали, захрапели, встали на дыбы. Кучер заорал, натянув вожжи. Карета остановилась в шаге от Паши. Он тяжело дышал, ноги подкашивались, руки дрожали. Но он стоял, загораживая путь.
За спиной раздались ругательства бродяг, но теперь они не решались подойти ближе — не при свидетелях и не рядом с богатой каретой и её пассажирами.
Паша впервые за долгое время почувствовал шанс. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить сердце, выпрямился и повернулся к карете, ожидая, кто выйдет навстречу.
Колонна с этой каретой ещё недавно двигалась по пыльной трактовой дороге, позвякивая сбруей и доспехами, изредка перебрасываясь короткими фразами и окриками. Впереди, настороженно вглядываясь в изгиб дороги, ехали двое разведчиков на выносливых степных конях. Их серые стёганые гамбезоны и кожаные куртки почти сливались с пейзажем, а кольчужные капюшоны тускло поблёскивали на солнце. Короткие мечи и кинжалы у поясов, круглые щиты за спинами — всё было подобрано для скорости и манёвра, без лишней роскоши.
За ними, в самом сердце колонны, гордо выступали рыцари — восемь или десять всадников в полном вооружении. Их боевые кони, покрытые вышитыми попонами с гербом графа — серебряным оленем на синем поле, — шли широким шагом, чуть покачивая головами. Кольчуги с капюшонами и пластинчатые нагрудники ловили солнечные блики, а шлемы — бацинеты и топфхельмы — украшали яркие плюмажи. Длинные мечи, боевые топоры, копья с вымпелами и треугольные щиты с гербом составляли грозное вооружение, а поверх доспехов развевались накидки с геральдикой.
Рядом с рыцарями держались их оруженосцы — молодые, крепкие парни на крепких верховых лошадях. Одеты они были проще: стёганые поддоспешники и кольчуги без капюшона, шлемысервельеры или барбюты. Вооружены мечами и кинжалами, небольшими щитами, а в седельных сумках везли запасные шлемы, щиты и копья своих господ.
Пешие сержанты шли рядом с конными рыцарями или ехали на вьючных лошадях — человек двенадцатьпятнадцать суровых воинов в стёганых гамбезонах и кольчужных рукавицах. Шлемычерепники прикрывали головы, а за спинами виднелись кожаные ранцы с припасами. В руках — копья, у поясов — топоры, на боку — луки в налучьях и круглые щиты. Они зорко оглядывали обочины, готовые в любой миг дать отпор неожиданной угрозе.
Неторопливо катились повозки. Тяжёлая крытая повозка с припасами и походными палатками, запряжённая четвёркой лошадей, скрипела колёсами; возчик в кожаном фартуке покрикивал на животных, поправляя вожжи. Рядом, чуть отставая, двигалась лёгкая двухколёсная телега с кухонной утварью и посудой, которую тащили два неторопливых мула. Возле повозок шли конюхи и грумы — шестьвосемь крепких парней в холщовых рубахах и кожаных куртках, в широкополых шляпах от солнца. У каждого в руке — кнут или палка, а рядом вели запасных коней рыцарей и вьючных лошадей с багажом.