Тени в кадре

Отражение женщины в красном

Дождь хлестал по асфальту, размывая кровь в грязную розовую жижу. Заправка выглядела как кадр из сломанного фильма: неоновая вывеска мигала, лужи отражали тусклый свет, а тени от навеса ложились на бетон рваными полосами. Пахло дождём, железом и бензином, воздух был тяжёлым, липким.

Я стояла над телом дочери-подростка и чувствовала, как внутри всё застыло. Пальцы сами потянулись к телефону рядом с ней. Экран ещё тёплый. Сунула его в карман.

Ко мне подошла женщина в полицейской форме. Назвала меня по имени. Кажется, мы знакомы. Велела ничего не трогать. Она не видела, что я уже взяла телефон. Её голос звучал откудато издалека, будто сквозь толстое стекло.

Уже давно, в тот день, когда я скрыла улики ради мужа, моё отражение стало прозрачным. Тогда он был военным, а не тем, кем стал потом. А я была копом. Ктото напал на него, он ударил в ответ — слишком сильно. Я подчистила место преступления, и меня не раскрыли. Повезло. Но отражение моё с тех пор стало меркнуть, растворяться в пространстве.

Муж косячил снова и снова, а я подтирала за ним, пока мы не зашли в тупик и не разошлись. Но дочь ни в чём не виновата. Теперь она лежит здесь, а я не могу пошевелиться. Только смотрю, как дождь смывает последние следы её жизни.

Звук оборвался резко — видео на телефоне дочери доиграло до конца. Хлюпающий, вязкий звук умирающего человека застыл в тишине. Я смотрела запись в своей машине. В груди всё сжалось. Теперь я знаю, кто это сделал. Но никому не скажу. Сначала нужно дёрнуть за ниточки и найти их. Тихо, чтобы не спугнуть птенцов из гнезда.

Достала свой телефон, набрала номер бывшего мужа. Мой голос звучал ровно, почти спокойно:

— Приезжай в тот бар, где мы познакомились. Нужно поговорить.

Бар был мёртвым. Пыль лежала ровным слоем. Тихо. Старые доски скрипели под каждым шагом. Сам воздух здесь уже прогнил. Зеркало над стойкой потрескалось. В его осколках дрожали тусклые тени.

Муж вошёл — высокий, сильный, с щетиной. И почему он до сих пор один? Мы вспомнили, как познакомились тут, как танцевали, когда этот бар ещё дышал. И, поддавшись воспоминаниям, слово за слово, и мы закружились снова в танце. Словно оба хотели вернуться в прошлое. От него пахло кожаной курткой и виски. Щетина, как и раньше, щекотала мне щеку. Тёплый. Но шаг за шагом нас тянуло к этим осколкам, к нашей треснувшей жизни.

Когда мы остановились перед зеркалом, он замер.

— О, чёрт… Оно совсем пропало? Как… как это произошло? Где твоё отражение?

— Я не знаю, — ответила ровно. — Есть вещи поважнее.

Я отпустила его, поправила волосы, посмотрела прямо в глаза:

— Наша дочь. Её убили.

Он застыл. Ни гнева, ни слёз. Только пустота, в которой медленно оседала эта правда. Минута тянулась как вечность. Наконец он выдохнул:

— Кто?

Я покачала головой:

— Не знаю.

Если скажу ему — убьёт их сам. А такой расклад меня не устраивает.

— Но есть зацепка. Байкеры-свидетели видели преступника. Копы их не могут вызвать в участок, так что они пока вне игры. Найди их. Но не спугни. Я сама допрошу — я это умею, ты знаешь. Если ты начнёшь давить, они будут врать, каждый своё. Нам нужна правда.

Он помолчал, потом кивнул. Подошёл, обнял. Его руки были тяжёлыми, объятья удушающими. А в зеркале… Я смотрела, как отражение мужа держит то, чего уже нет.

Время стёрло с заправки всё — осталось только размытое пятно на асфальте, будто выцветшая тень жизни моей дочери. Я сидела, глядя сквозь пространство вдаль, туда, где всё сливалось с серой пустотой.

Телефон зазвенел — муж. Голос был ровным, без лишних слов: «Они у старой лесопилки, возле трейлера с проржавевшей вывеской». Я кивнула сама себе и поехала.

Красное платье трепало ветром из открытого окна. Мне не хватало воздуха. Уже стемнело. Когда дочь убили, я была на свадьбе подруги и была в красном из зависти. Теперь, когда моё отражение совсем пропало, я не знаю, насколько неотразима сейчас. Хах.

Байкеры встретили свистом и сальными намёками. Их голоса звучали грубо, маслянисто, будто сами слова были покрыты грязью. Я шла прямо к ним, не ускоряя шаг, не пряча взгляда. Выцелила главного. Самый самоуверенный среди толпы.

Он дерзил, ухмылялся, уже считал меня своей забавой. Рука скользнула в сумочку, пальцы сомкнулись на холодном металле. Пистолет вышел легко, он сам просился в ладонь. Один выстрел — в лоб. Резко. Без раздумий.

Тишина ударила сильнее грохота. Байкеры замерли. А я стояла и смотрела, как ухмылки сползают с их лиц. Тут же подкатил пикап, вспыхнули фары — слепящий белый свет ударил по глазам. Кто-то осветил фигуры байкеров и меня посреди этого хаоса. Я прикрыла лицо рукой, пытаясь хоть чтото разглядеть.

Из пикапа вышел мужчина. Никто — ни байкеры, ни я — не понимал, что происходит. Он молча скинул брезент, обнажив пулемёт. Металл блеснул под светом фар.

— Так и знал, что ты от меня чтото скрываешь, — процедил муж.

Я смотрела сквозь этот безжалостный свет, чувствуя, как он прожигает пустоту вокруг меня. Муж встал за пулемёт, прищурился:

— Это они?

Я коротко кивнула.

Очередь ударила резко, сухо. Пули срезали байкеров по обе стороны от меня — никто даже не успел выхватить оружие. Запах пороха. Звон в ушах. Секунды тянулись вечность. Я кричала. Стало тихо. Начался дождь.

Свет погас, и темнота поглотила всё. Холод пробрался под кожу, но слёз не было. Почему я не могу заплакать? Меня трясло. Мир стал слишком пустым.

Муж подошёл, накинул на меня свою куртку. Потом обнял, усадил в машину. Его голос звучал глухо, почти шёпотом:

— Я нашёл твоё отражение. Поэтому приехал за тобой.

Он отвёз меня к заброшенной церкви на окраине города. Она стояла отдельно от всего, будто сама отгородилась от мира. Кирпич потемнел от времени, местами раскрошился, а окна зияли чёрными провалами без стёкол. На дверях висела ржавая цепь. Муж сорвал её одним резким движением.

Внутри пахло пылью и сырой древесиной. Редкие лучи рассвета пробивались сквозь щели в крыше. Здесь не было никого.

Я зашла в кабинку для исповедей — тесную, душную, с облупившейся резьбой. И там стояло зеркало. В нём было моё отражение — чёткое, настоящее, будто всё это время оно просто ждало, когда я вернусь.

Я подошла.

— Если бы я могла спокойно смотреться в зеркало, как раньше, — прошептала я отражению, — я бы никогда не узнала этот вкус. Холодный, сладкий, как яд. Вкус мести.

Отражение улыбнулось. К нему подошла моя дочь, обняла. Они были там, а я здесь. Они ушли. Вместе, растворяясь во мраке. А я осталась стоять в этом красном платье — одна.

Снаружи донеслись тяжёлые шаги. Потом голос бывшего мужа:

— Как ты? Отражение вернула?

Он вошёл, стал позади меня, огляделся и выдохнул.

— Его нет, — тихо сказал он.

Я медленно повернулась. Теперь, когда отражения не было, я наконец видела, кто стоит за моей спиной. И меня это полностью устраивает.

Мясной двор

Когда Лёша пришёл в себя, первым, что он услышал, было хрюканье — близкое, настойчивое, будто кто-то дышал прямо над ухом. Он резко обернулся и тут же пожалел: в голове взорвалась боль.

Фонарь светил сбоку, и от этого тени плясали по земле, как живые. Лёша потянулся потрогать голову — и пальцы стали липкими. Кровь. Его ударили, а он ничего не помнит.

Свиньи сновали вокруг, толкались, фыркали. Ферма, глухое место. Ни души. Только этот дом неподалёку. Старый, с покосившейся крышей. И в окне горит свет.

Лёша встал, цепляясь за забор. Земля под ногами казалась ненастоящей. Он не знал, где он, не помнил, где был до этого и почему пришёл сюда.

А свет в окне домика всё горел. И манил. Лёша сделал шаг. Потом ещё. Туда, к дому.

Скрип двери прозвучал оглушительно громко, как будто дом закричал. Лёша шагнул внутрь, и пол под ногами отозвался глухим стоном. Воздух здесь был плотным, почти вязким, и каждый вдох отдавался горечью во рту.

Сначала он заметил крюки. Потом — то, что на них висело. Две обнаженные фигуры, неподвижные, свесившиеся, как тряпичные куклы. А под ними стояли вёдра. Из надрезов на телах уже не шла кровь. Лёшу замутило, перед глазами поплыли мутные пятна.

Дальше, в глубине комнаты, что-то лежало, и взгляд не хотел останавливаться на этом. Не тело, а обрывки формы, неправильные углы, ткань, слипшаяся с чем-то тёмным. Это было похоже на сломанного человека, которого пытались собрать заново по частям.

В углу виднелась решётка, похоже, проём вёл в подвал. Лёша заметил движение, едва уловимое, как если бы внизу кто-то шевелился. Он бросился к решётке и потянул её вверх, но металл не поддался: прутья словно срослись с полом, холодные и неподатливые.

Лёша стоял, вцепившись в ржавую решётку, и вдруг перед глазами нечто там внизу на полу подвала собралось в отчётливую форму: тот самый лавандовый браслет. Он сам его купил. Дешёвый, но аккуратный, с крошечной подвеской в виде сердечка. Тогда Диана взяла его, повертела в пальцах и вздохнула: «Ну хоть не бижутерия из ларька…» А потом лицо её стало жёстким, чужим: «Лёш, мне деньги нужны. На аборт».

В тот роковой день он не поверил. Решил, что это шантаж, попытка выбить из него то, чего у него и так нет. Они кричали друг на друга. Диана бросила: «Я сама заработаю быстрее, чем от тебя дождусь», хлопнула дверью и ушла. А Лёша остался стоять посреди комнаты, будто его ударили.

Потом были месяцы пустых звонков, хождений по старым местам: её не было ни на прежней работе, ни в клубах, ни у подруг. Телефон молчал. И тогда он пошёл к друзьям. Мишаня и Славик не стали отмахиваться: «Разберёмся».

И вот сейчас, среди запаха железа и сырости, память щёлкнула ещё раз: он вспомнил, как приехал сюда по наводке Мишани. Вечер. Ферма. Он тогда даже успел погладить одну свинку. Она хрюкнула, тёплая, живая. А потом из темноты шагнул тот мужик: огромный, тяжёлый, в фартуке, забрызганном кровью. Мясник. В руке у него был камень. И мир погас.

А перед тем как всё почернело, он увидел фары: машина Мишани и Славика подъезжала к воротам. И Мясник спокойно шёл им навстречу, будто ничего не случилось. Наверное, друзья всё видели. Наверное, уже вызвали полицию. Оставалось только дождаться.

Лёша посмотрел ещё раз на браслет под решёткой, тот самый лавандовый, будто на крошечный маяк в темноте. Он не мог просто стоять. Нужно было спуститься, достать его, понять, где Диана. Он огляделся. В стороне от главного входа темнела ржавая дверь. Старая, перекошенная, будто её годами не трогали. Лёша потянул за ручку, и дверь со скрипом поддалась, выпустив волну ледяного, сырого воздуха.

Ступени вели вниз, в густую темноту. Каждая ступенька стонала под ногой, и Лёше казалось, что этот скрип слышат даже на улице. Он спускался, сжимая перила, пока не оказался внизу. Подвал был сырой, тяжёлый, пах плесенью и старым железом. Глаза ещё не привыкли к темноте, но он уже различал контуры: ящики, какие-то мешки, ржавые цепи.

И тут сверху донеслись звуки: дверь домика снова открылась. Шаги. Шёпот. Потом один из вошедших сдавленно выдохнул, и его затошнило — Лёша узнал этот звук, он слышал его сотни раз после дешёвого пива.

— Его тут нет, — прошептал кто-то.

— Надо срочно найти и уходить, пока нас никто не спалил, — голос был хриплым, торопливым.

Лёша замер. Он вдруг понял: это Славик и Мишаня. Его друзья. Они здесь. Он хотел крикнуть, позвать их и пойти наверх. Но сначала дрожащими пальцами подобрал браслет. Холодный металл обжигал кожу. В тот же миг входная дверь сверху снова распахнулась, и донеслись глухие удары, хрипы, короткий вскрик и потом тяжёлый звук. Что-то большое рухнуло. А следом на решётку сверху упало лицо. Знакомые черты, ссадина на скуле, полуприкрытые глаза… Это был Мишаня. И он не дышал.

Лёша отшатнулся, вжался спиной в шершавую стену, будто хотел сквозь неё провалиться. Воздух застрял в груди. Он стоял, не в силах пошевелиться, пока из темноты не донеслось тихое, рваное сопение.

В углу, скрючившись, сидела Диана. Кандалы впивались в исхудавшие запястья, волосы висели тусклыми прядями, лицо было бледным до синевы. Она смотрела мимо него, будто не узнавая, и тихо плакала, втягивая воздух короткими всхлипами.

Дверь, через которую он спустился, скрипнула. Лёша метнулся за угол и замер, сливаясь с тенью. На ступени шагнул Мясник — огромный, тяжёлый, в том самом окровавленном фартуке. Он не стал спускаться до конца. Только наклонился вперёд, вытянув шею, и выкрикнул в темноту, туда, где сжалась Диана:

— Это из-за тебя! Из-за тебя снова погибли люди! И в этот раз не какие-то там бездомные — их теперь точно будут искать!

Голос гремел в тесном подвале, отдаваясь эхом от сырых стен. Потом Мясник резко развернулся и ушёл, громко топая по лестнице.

Сверху доносились какие-то звуки, возня, Мясник метался по комнате. Диана по-прежнему не реагировала. Лёша нащупал ржавый лом, прижался к полу, упёрся и начал гнуть звенья цепи. Металл стонал, сопротивлялся, но всё же поддался.

Он подхватил Диану под плечи. Она повисла на нём, слабая, исхудавшая, едва переставляла ноги. А наверху вдруг стало тихо. И в этой тишине особенно громко прозвучал хлопок входной двери.

Диана подняла на Лёшу глаза. В этом взгляде слабо мелькнула радость.

— Я хочу есть… Помоги мне, — прошептала она тихо.

Лёша не стал ничего объяснять. Просто кивнул и повёл её вверх по ступеням. Каждый шаг давался ей с трудом, он почти тащил её на себе, чувствуя, как дрожат её ноги.

Наверху он осторожно приоткрыл дверь. Свет ударил по глазам, и на секунду всё поплыло. А потом картинка встала на место и остудила Лёшу хуже любого удара. Мишаня висел на крюке, и под ним стояло ведро, куда медленно капала кровь. А рядом на полу лежал Славик. Он был не мёртвый, но такой неподвижный, что от этого становилось ещё страшнее.

Лёша хотел броситься к нему, схватить, поднять, утащить отсюда. Он потянул Диану за собой, шагнул из дверного проёма и тут же понял: Мясник ждал. Он стоял сбоку, скрытый тенью, с ружьём наготове.

— Отойди от неё, — голос Мясника был ровным, будничным, будто он просил подвинуться, чтобы пройти.

Но Лёша не сдвинулся. Он встал прямо перед Дианой, закрывая её собой. Пусть стреляет. Пусть делает что хочет. Но она останется за его спиной.

Славик вдруг шевельнулся, застонал, попытался приподняться. Мясник дёрнулся, рефлекторно нажал на спуск. Грохот ударил по ушам. Лёша метнулся вперёд, вцепился в ствол, рванул к себе. Ружьё дёрнулось, прогремел ещё один выстрел, и Мясник охнул, схватился за бок, по его фартуку расползлось тёмное пятно. Он осел на пол.

— Всё кончено, — выдохнул он, глядя куда-то мимо них, и его веки медленно опустились.

Метрономом по-прежнему капала кровь. И где-то рядом тихо всхлипнула Диана. Она прошептала одно слово, тихое и странное: «Отец». Потом её ноги подкосились, и она сползла вниз. Стены больше не могли её держать. Лёша обернулся, и взгляд его скользнул по комнате. Друзья были мертвы. Диана — ещё нет. Он потянул её вверх, чувствуя, как дрожат её плечи и как тяжело она опирается на него. Где-то далеко завыли сирены, и этот звук был одновременно самым страшным и самым желанным в мире.

Когда они вышли из домика, ветер ворвался между ними, холодный и чистый, и Лёша на мгновение поверил, что худшее позади. Но тут резкая вспышка, будто по нервам провели лезвием, а потом всё стало мягким, расплывчатым, спокойным.

Голова закружилась, земля приблизилась. Он упал, успев увидеть только, как Диана вытирает рот от его крови, будто стряхивает крошки после ужина. И тут же её кожа стала гладкой, глаза блестели, осанка выпрямилась. Она смотрела на него теперь не как жертва, а как та, кто наконец получила то, что ей было нужно.

А сирены приближались, но Лёша уже не мог понять, спешат ли они к нему или мимо.

Тараканы

Офис. Стеклянные перегородки, гул кондиционеров, где-то вдалеке щёлкает принтер. В кабинете Артёма ещё пахнет свежей краской. Он проводит ладонью по спинке нового кожаного стула. Материал чуть липкий, непривычный. За окном высотки серое московское небо, а внизу ползёт поток машин.

В дверь заглядывает коллега, в руках стаканчик с остывшим кофе, на воротнике рубашки крошечное пятно от соуса.

— Ну, поздравляю ещё раз, — говорит он, кивая на табличку с именем на двери. — С этой сделкой… Честно, я бы с тем клиентом месяц спорил, а ты за два письма всё закрыл. Как?

Артём пожимает плечами, пальцы его скользят по краю стола, проверяют, настоящий ли он.

— Да просто повезло. У него, наверное, настроение хорошее было.

Коллега устало усмехнулся.

— Настроение… — он косится в сторону своего отсека, где за одной перегородкой сидят ещё пятеро, и все одновременно говорят по телефону. — Я бы сейчас за «хорошее настроение» такого же жирного клиента продал бы почку. Хочу тоже так — свой кабинет, тишина, чтобы никто не кричал в телефон под ухом.

Коллега хлопает Артёма по плечу, чуть сильнее, чем нужно, и уходит, оставляя за собой послевкусие лёгкой зависти. Телефон вибрирует. Артём смотрит на экран — «Мама».

— Сынок, ну наконец-то! — голос матери тёплый, но в нём дрожит напряжение, наверное, она долго сдерживала радость. — Представляешь, сегодня коллеги в школе все спрашивали, как ты там, а я говорю: «Мой сын теперь руководитель!» Папа бы так гордился, если бы был жив… Ты приезжай на выходных, ладно? Хоть повидаемся, я пирогов напеку.

Артём прижимает телефон к уху, смотрит в окно на струящуюся ленту дорог и кивает, хотя мать не видит.

— Да, мам, приеду. Обязательно.

После работы такси, и вот он уже в своей новостройке. Лифт пахнет герметиком и ДСП. В квартире всё новое: ламинат ещё скрипит, выключатели щёлкают слишком громко, воздух словно натянут. Артём ставит сумку, снимает пиджак, проходит на кухню. В голове обрывки фраз: «ты молодец», «мы на тебя рассчитываем», «просто повезло».

И в тот момент, когда он замирает у окна, глядя на огни соседнего дома, краем глаза в отражении ловит чёрное движение у плинтуса. Резкий, короткий росчерк. Таракан? Или тень? Или просто усталость?

Артём моргает. Смотрит снова — пусто. Только ровный шов ламината, аккуратная линия стыка. Он выдыхает, будто сбрасывает всё напряжение за день.

«Показалось», — шепчет он себе. Но рука всё равно сжимается в кулак, а в груди остаётся тугой, неприятный узел. Мир только что тихо, без крика, напомнил: ты здесь лишний?

Кафе пахло перегретым молоком и корицей, а за окном тянулась бесконечная вереница машин. Артём протянул девушке коробочку, маленькую, тяжёлую, с логотипом дорогого ювелирного. Лера открыла, и её глаза на секунду стали совсем детскими — круглыми, блестящими.

— Ты серьёзно? — она вынула браслет, тонкая золотая вязь легла на запястье, как обещание. — Он же… это слишком.

Он пожал плечами, стараясь улыбнуться ровно, без лишнего напряжения.

— Считай, что это компенсация за все эти вечера, когда я пропадал на созвонах.

Лера рассмеялась, наклонилась, чмокнула его в щёку.

— Рада, что тебя повысили, — сказала она, крутя браслет на запястье. — Честно, когда мы познакомились, ты был тем самым парнем из пригорода, который стеснялся заказать латте побольше, потому что «это дорого». А теперь — руководитель в московской фирме, без связей, без чьейто протекции… Это круто.

Он хмыкнул, теребя салфетку, превращая её в плотный бумажный комок.

— Может, у тебя есть покровитель? — пошутила она, пытаясь сбросить этот неловкий груз похвалы. — Властный, невидимый, который дёргает за ниточки.

Он закатил глаза и рассмеялся.

— Ага, и он лично договаривался с тем клиентом. Думаю, я просто всю свою удачу потратил на эту сделку, — он усмехнулся. — Теперь ближайшие пять лет лотерейные билеты покупать бессмысленно.

— О, того гляди и президентом станешь, — подмигнула она. — С такой удачей всё возможно.

Он улыбнулся, но улыбка получилась чуть кривой, будто не до конца приклеилась к лицу.

— Главное, чтобы мне хватило удачи просто не забыть, где оставил ключи.

Она снова рассмеялась, а потом вдруг стала серьёзнее, чуть тише:

— Я рада, что тогда выбрала свидание с тобой, а не с тем парнем, который всё время говорил про свои акции.

Артём кивнул, не глядя ей в глаза, боялся, что она прочитает там эту зудящую мысль: «Я не должен был стать руководителем отдела».

Утром Лера ушла первой — торопилась на лекцию, оставила на столе записку с сердечком и недопитый кофе. Квартира сразу стала слишком большой и слишком пустой. Артём побродил по комнатам, потом пошёл в душ.

Вода ударила по плечам. Жёсткая, с металлическим привкусом. Он налил гель, вспенил, закрыл глаза. И в тот момент, когда пена потекла по спине, ему показалось, что по коже скользнуло чтото твёрдое, шершавое, не похожее на струю. Он дёрнул плечом, будто муравей пробежал. Потом ещё раз. И ещё. Струйки воды?

Он намылил голову, густая пена стекала по всему телу, и в этой слепой темноте ощущение усилилось: словно по нему ползут, цепляются лапками, скользят по мокрой коже. Он затряс головой, пытаясь стряхнуть это чувство, но оно не уходило — наоборот, множилось, расползалось по телу, как липкие нити.

Когда он наконец смыл пену и открыл глаза, вода перестала быть просто водой. По стенам душевой кабины бежали тараканы — сотни, тысячи, они скользили по кафелю, падали с потолка, смывались потоками, но тут же появлялись снова. Они были везде: на кране, на полочке с шампунем, на стеклянной дверце. И на нём. Ползли по плечам, по груди, цеплялись за мокрые волосы, шуршали, шуршали, не останавливаясь ни на секунду.

Герой отшатнулся, рука скользнула по мокрому поддону, нога поехала. Он попытался схватиться за дверцу, но пальцы не нашли опоры. Стекло было усеяно чёрными точками, они шевелились, шевелились, шевелились. Он рухнул, затылок ударил о край поддона. Резко, глухо, весь мир на мгновение выключился.

И когда Артём снова смог сфокусировать взгляд, в душевой было пусто. Только вода лилась из лейки, капли стекали по кафелю.

Днём совещание шло под ровный гул кондиционера и тихий стук ручки, которую кто-то нервно катал по столу. Артём сидел у окна, где стекло слегка вибрировало от ветра, и смотрел не на презентацию, а на собственные пальцы — они лежали на столе ровно, слишком ровно, будто он репетировал «позу руководителя». В голове крутилось одно: он ведь не оставался после работы, не делал лишних задач, не ходил ни на ужины, ни на гольф с клиентами. Он просто делал свою работу. Тихо, аккуратно, без надрыва, просто работал. И всё равно тот сложный клиент согласился именно с ним. И вот теперь Артём руководитель отдела.

— Давайте похлопаем нашему новому управляющему, — голос выступающего прозвучал неожиданно громко. — Именно он провёл эту непростую сделку.

По кабинету прокатились бурные, отчётливые хлопки. Каждый старался попасть в ритм, чтобы не выглядеть равнодушным. Герой неловко кивнул, чувствуя, как щёки становятся горячими, а воротник рубашки вдруг стал слишком тесным. Ему хотелось сказать: «Это просто везение. У клиента было хорошее настроение». Но вместо этого он снова кивнул и опустил взгляд на стол, будто там была инструкция, как вести себя, когда тебя хвалят за то, чего ты не заслужил.

Вечером Артём вернулся в квартиру, и прямо у двери его встретил дезинсектор — в плотном комбинезоне, с тяжёлым рюкзаком-опрыскивателем. Немного странным видом, какой-то дёрганный, что ли. Артём звонил дезинсектору сразу после утреннего душа, по совету друга. Ну раз это по наводке друга, то, наверное, этой компании по дезинсекции можно доверять.

Запах химии ударил в нос сразу, резкий, едкий. Дезинсектор молча кивнул, прошёл по комнатам, распыляя туман, который оседал на стенах, на новых шкафах, на недавно уложенном полу. Артём стоял в коридоре, слушал шипение аппарата и думал: «Теперь всё будет нормально. Теперь это просто химия, и тараканы уйдут». А он пока прогуляется по улицам, проветрится столько, сколько нужно было, чтобы снова вернуться в уже очищенную от насекомых квартиру. На завтра решил заказать ещё и уборку на дом.

Артём лёг на кровать, уставившись в потолок, где от уличного фонаря бежала тонкая полоска света. Мысли путались: «Нужно держать лицо. Нужно вести себя как большой начальник. Но я не знаю, что делают начальники. Может, отказаться? Сказать, что это ошибка, что я не подхожу?» Он пытался ухватиться за какуюто чёткую мысль. План, задачу, пункт в списке дел, инструкции подчиненным... Глаза закрылись сами собой.

А потом он проснулся. Не от будильника, не от звонка, а от шороха. Тихий, настойчивый шорох, будто ктото водил сухой травинкой по обоям. Артём замер, не открывая глаз, прислушиваясь так напряжённо, что в ушах застучала кровь. Шорох повторился — чуть правее, ближе к изголовью. Артём лежал, не шевелясь, пока кожа не покрылась мурашками, а пальцы не сжались в кулаки. К нему ведь никто не проник в квартиру? Он же запер дверь? Тот дезинсектор?