Перестройка forever

(повесть)

Предисловие

Женщина так искренне удивилась, что я не помню ее. Мишка, ты чего, я же Света, мы же учились вместе! – вот так она удивилась в коридоре ЖЭКа. Потом повернулась ко мне в профиль, подняла ворот своего бежевого пиджака, продолжила говорить: ну, Света Зуева, мы учились с девятого по десятый класс, помнишь? И даже так, в профиль, с поднятым воротом пиджака я не смог ее узнать. По возрасту она годилась мне в матери, но сказать такое женщине, хоть трижды старше тебя – поставить всех в неловкое положение. Начнет еще выяснять, почему я так считаю. Привет, Светлана – сказал я – помню, помню. Естественно, я ни шиша не помнил, ни школы, которые сменил, ни Свет в этих школах. А ты чего здесь, случилось чего? – спросила Зуева. И продолжила со значением говорить: а у меня тут должность, бухгалтер. Эта Света, когда говорила слово «бухгалтер», посмотрела на потолок, как будто там, над потолком находится ее личный рай. А Света это местное божество, которое изредка можно встретить в коридоре ЖЭКа. На всякий случай я тоже посмотрел на потолок, по которому перебирал своими лапками таракан. И я подумал, что этот таракан на своем месте, а я пока не на своем. И вообще, я пришел устраиваться дворником.

У Светы Зуевой был свой кабинет. Мы сидели с ней в этом кабинете, и пили чай с бергамотом, привезенный с Алтая свекровью Светы. А еще у Светы, как оказалось, уже двое детей, мальчик и девочка. Не знаю, к чьему сожалению, но девочка была дочкой от первого мужа. Козла Димы, которого я должен был помнить. Ну, у которого мотоцикл Ява и мама декан в институте культуры. Декан-то декан, а вот сыночку своему никакой культуры не привила. Зато сейчас Света Зуева живет с любимым человеком, которого помнить я не могу. Потому что познакомились они уже на море, где я никогда не бывал. Света все говорила и говорила, а я хрустел галетами и пил чай с бергамотом. На стене висел портрет главы нашего района (его я тоже имею право не помнить, он пришел совсем недавно, прошлого посадили). Под этим портретом стояла чашка с ирисками, а Зуева уже рассказывала про неоспоримые преимущества оливкового масла перед подсолнечным. Глава района недоверчиво косился на меня, я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, две верхние пуговицы. Подошел к ирискам, взял несколько. Положил в карман, а за спиной не смолкала Света. Я решил, что нужно принести парочку ирисок домой, маме. Взял все, что было в чашке, вернул на место одну, для Зуевой. И тогда женщина меня спросила: а ты чего пришел-то? На работу устраиваться – сказал я. Вернул еще одну ириску на место, но Света молчала. Пришлось вернуть все.

Я устроился дворником и считаю, что в сложившейся экономической, демографической, коммунистической, гностической, какой угодно ситуации – мне повезло. Заканчивался двадцатый год, люди массово впадали в депрессию, не всем удавалось выпасть обратно. Конечно, они всегда впадали в депрессию, но сейчас особенно. Болезни, сокращение рабочих мест, мировая пандемия, кредиты и прочие неприятные штуки. А я закончил магистратуру, защитил свою диссертацию, наш отдел, где мы делали документальные фильмы, закрыли. И вот я такой двадцатичетырехлетний, сижу сейчас в своей комнате, и хочу написать повесть о своем детстве, чтобы она просто была. Возможно, в будущем, когда от планеты останется бублик, археологи с других планет смогут извлечь эти мои истории. Потом будут сидеть у себя там и расшифровывать, что за пандемия такая произошла, что имел в виду этот мальчик. А, может быть, никого уже и не будет, чтобы расшифровать.

Кошка доедает вторую банку своего корма за день, и этот ее аппетит выглядит устрашающе. Она, как будто бы чувствует приближение конца света, чувствует, что домашних животных люди начнут есть первыми. Или я как всегда утрирую, и она просто запасается жиром на зиму по привычке. Разворачиваю третью ириску, пережевываю. Света Зуева разрешила взять для мамы (очень мило с ее стороны), мама отказалась, сказала, что не хочет. Сейчас я допишу это вступление, а завтра вечером приступлю к первой главе. Приду после работы на вверенном мне участке и напишу вам, господа археологи с других планет, забавную или грустную историю из детства. И так, вечер за вечером их накопится у меня достаточное количество. Достаточное для того, чтобы археологи поняли, кто такой этот Миша Токарев, который говорит о непонятной пандемии. Сначала я напишу про детский сад, школу, другую школу, бабушку, новую школу после еще одной. Может быть, я даже вспомню Свету Зуеву. Может быть, я даже не забывал про нее.

День 1

Теперь ты космонавт

Дождь хлестал вперемешку со снегом, вот так случился ноябрь. Этот дождь все капал и капал, а я в своей поношенной рыжей куртке с бесполезной метелкой мел эту кашу. И злился на раннее утро, на недальновидность старшего дворника, который не посмотрел прогноз погоды на сегодня. Сегодня же дождь со снегом, ну, какая метелка, где моя лопата, в конце-то концов? В пять тридцать я заступил на участок, мне выдали спецодежду. Судя по зачеркнутому имени Ибрагим на ярлычке, и вписанному поверх Рустаму, эта жилетка была ветераном уличных боевых действий. Наверное, она многое повидала.

Когда я пришел сегодня в ЖЭК, (кстати говоря, впервые не проспал, это все мамин будильник и мое чувство ответственности) старший дворник, Семен Анатольевич провел инструктаж. Он поглаживал свои большие пшеничные усы и говорил о том, что я похож на ответственного парня, с которым можно иметь дело. Мы выпили с ним кофе, Семен Анатольевич рассказывал о том, чем я буду заниматься следующие пять лет жизни, если я, конечно, планирую стать таким же старшим дворником, как он. Меня чудовищно клонило в сон, кажется, я даже задремал, пока он говорил, где какой участок, где мне взять инвентарь и прочую важную чушь. А потом снисходительно произнес: ладно, боец, сегодня я сам выдам тебе инструмент. И что же он мне выдал? Он выдал мне метелку, хотя за окном начинал идти дождь вперемешку со снегом.

Я чистил дорожку вокруг детского сада. Садик назывался Ромашка, но судя по внешнему виду здания, ему больше подошло бы название Солнышко. Я понимаю, что все эти названия учебных заведений вещь субъективная: Снежинка, Капитошка, Теремок. Но если бы вы увидели его, кроме как Солнышко вы бы его никак не назвали. Двухэтажная усадьба, выкрашенная желтой краской. Ладно, что садик был желточного цвета, у ромашки тоже желтая сердцевина, цвет ни о чем еще не говорит. А вот огромное лицо, изображенное на фасаде, и лучики, доходящие до самой крыши, ясно давали понять, что мы имеем дело с Солнышком. Количество каши под ногами все прибавлялось, а я все мел, не надеясь управиться до девяти утра. Именно в девять мне надо было очистить эту дорожку полностью, чтобы мой первый рабочий день считался Семеном Анатольевичем пройденным. Я смотрел на детский садик, тяжело дышал. Лоб горел, пришлось снять шапку и положить ее в карман комбинезона. Настолько я вспотел за какие-то два часа этих плясок с метелкой. Садик Ромашка походил на дома в городе моего детства. Там были точно такие же коротыши, один, два этажа. Знаете, что, пожалуй, я расскажу об этом месте, а заодно переведу дыхание.

Когда мы жили в Ангарске, я ходил в детский садик похожий на эту Ромашку. Это понятно, что я в него ходил, это естественные вещи ходить в садик, потом в школу, в ПТУ, на работу. Хотя я знал таких детей, которые не ходили в него. Может быть, родители боялись за них, коллектив мог оказаться недружественным или еще что-то. Обычно мы с мамой просыпались под стук лопат за окном. Иногда к стуку лопат примешивались удары ломом. Дворники начинали прибирать улицу примерно в шесть утра, и мы просыпались. На завтрак была традиционная манная каша. Самолетик заходит на посадку! – говорила мама, а потом засовывала мне ложку в рот. А у меня слезились глаза, я всегда поражался тому, как легко мама может накормить меня кашей. Папа с этим не справился бы. Он все время работал, он продавал автозапчасти. Хотя машины у нас не было. Папа, почему у нас нет машины? – спрашивал я его. Кажется, что папа не умел со мной разговаривать, просто не понимал моего языка, он изредка гладил меня по голове и в основном кивал на вопросы, которые я ему задавал. Папа, почему у нас нет машины?

Потом мы шли с мамой по аллее мимо завода Нефтехимиков. Много лет спустя поймали маньяка из этих мест. Да, мы каждый день с мамой здесь шли в детский садик. Мне казалось, что ничего, кроме соседских мальчишек здесь опасного нет. Эти мальчишки со мной не дружили, мама наряжала меня в собственноручно сшитые наряды, мальчишкам это не нравилось. Наряды были красивые, я искренне не понимал, что с ними не так. Позже мама призналась, что я походил на куколку, ей нравилось, что прохожие обращают на меня внимание. И восторгаются: какая чудесная девочка, какой у нее беретик! Мама вроде бы не исправляла прохожих, приходилось осаживать мне. Я говорил им: сами вы девочка, я Миша. Мама с улыбкой пожимала плечами. Прохожие говорили: мальчик, так мальчик, простите.

В садике нас, заспанных, недовольных и капризных детей собиралось человек 20. Причем недовольными казались и наши родители, которые вынуждены были приводить ни свет ни заря нас в садик. Мой шкафчик был с леопардом. Тогда, в детстве морда леопарда не вызывала у меня никаких эмоций. Сейчас, вспоминая, все эти звери на шкафчиках кажутся мне ужасающими кальками реальных животных. Такими рисуют их абстракционисты или просто люди с нарушениями психики. Как хорошо, что леопард не успел повредить мою психику. Мы приходили, мама переодевала меня, убирала комбинезон в шкафчик, застегивала сандалики. А потом я начинал плакать. Я начинал взывать к совести мамы, говорил, что это несправедливо, оставлять меня в таком месте. Рядом всегда крутилась девочка Рая, смотрела на нас с непониманием. Ей нравилось ходить в садик. А еще у Раи был странный нос. В какой-то степени он меня пугал. Там, где должна быть выпуклость, у нее была впуклость. Но это не влияло на наше общение, девчонкой она была классной. А еще с нами дружил Павлик Морозов. Нас называли неразлучной троицей, мы даже спали в тихий час на соседних койках. Павлика приводили раньше всех, и во время того, как нас переодевали родители, он обычно уже где-нибудь резвился в своих вельветовых шортиках на подтяжках и клетчатой рубашке.

Как-то раз утром, когда родители передали своих детей на попечение воспитательнице, имени которой я сейчас не помню. Мы сидели за столиками и поглощали вареные яйца с бутербродами. Я с заплаканными глазами размеренно жевал хлеб с сыром, рядом крутился вечно подвижный Павлик, а напротив сидел новенький мальчик. На вид он был старше нас всех, от него пахло какой-то плесенью. И когда я почувствовал запах, я прекратил жевать свой бутерброд и уставился на него. Его одежда была похожа на холщовый мешок, в котором вырезали отверстия для рук и ног, а потом пришили брючины и рукава, сшитые из другого мешка. Он почти ничего не кушал, из его носа высунулась полупрозрачная сопля, а глаза смотрели куда-то в бесконечность.

На тихом часе ко мне подошел Павлик и стал докладывать. Он рассказал нам с Раей, что новенького зовут Никита. Павлик трясся от нетерпения, так ему хотелось первому узнать новости и всем рассказать. Где сейчас этот Павлик? Наверное, стал журналистом. Павлик сказал, что родители новенького недавно переехали в наш город. А еще Никита просил передать, что дома у него есть склад боеголовок, которые он может нам показать, если мы будем с ним дружить. Я сказал на это Павлику, что игра не стоит свеч, парень похож на придурка. Мы долго спорили, принимать ли его в нашу компанию, пока воспитательница не закричала на нас, чтобы мы ложились спать, пришлось подчиниться. Мы лежали в постельках. Новенький был через одну койку от меня. И тут он обращается ко мне: послушай, давай так – он омерзительно почавкал и продолжил – кто первый заберется на лестницу, тот и прав. Или ты слабак? Лучше бы он не говорил этого, каждый мальчик знает, что если его называют слабаком, то это конец. Все, никто не будет иметь с ним дел. И я сказал этому Никите: без проблем. Как раз в этот момент воспитательница вышла из комнаты, где мы должны были спать. Мы пошли с Никитой к шведской стенке. Знаете, такие металлические конструкции, тянущиеся на самого потолка. Стоим перед ними с новеньким в одних плавках. Он выше меня на голову, на нем вместо майки водолазка, из-под которой проступает рельефное тело. Опасный соперник – думаю про себя. А за спиной шуршание, те, кто не спит, смотрят на нас. Хорошо хоть ставки не делают.

Стоим секунду, стоим две, и тут Никита несильно пихает меня плечом и прыгает на первые ступени лестницы. Прыгаю вслед за ним и мы, две обезьянки карабкаемся к небесам. Все происходит чертовски быстро, я не успеваю как следует устать, только сердце стучит и руки дрожат от адреналина. Поднялись мы одновременно. За спиной слышу разочарованные вздохи. Значит, все-таки делали ставки. Никита поворачивает на меня голову, мы стоим под самым потолком, потом он подмигивает, и толкает меня в бок. А я лечу, падаю, вижу бежевые туфельки воспительницы, слышу ее недовольные крики. Вот так я первый раз сломал себе руку. Поначалу больно не было, больно было потом, в травмпункте. Зато мама перестала водить меня в тот садик. По-моему, я вообще перестал ходить в садик.

Меж тем я перевел дыхание и готов домести эту бесконечную дорожку вокруг детского сада. На часах восемь с копейками, впереди еще час времени. Хорошо, наверное, Семену Анатольевичу там, в кабинете, сидит, пьет чай. Но мы легких путей не ищем, спастись можно только в труде, как говорили мудрые люди в свое время, нам остается только к ним прислушаться. Такая получалась у меня сегодня история из детства. Ворона садится на горку, которую я намел этой бесполезной метлой. Под весом вороны холмик начинает осыпаться опять на дорожку. Пошла вон, кыш! – кричу ей, она склоняет набок голову, смотрит своей бусинкой глазом на меня, не уходит. Тогда я кидаю в нее метлой, холм рушится, птица крякает и улетает. А я принимаюсь мести по второму разу. Повторенье – мать ученья, как говорили мудрые люди, к которым хочется быть немножко причастным.

День 2

Платок с мишкой

Сегодня я не пошел на работу, Семен Анатольевич мне разрешил. Он позвонил мне около пяти утра, когда я смотрел прыжки чернокожей спортсменки Фатимы Диаме. Она была похожа на грациозную пантеру, забывшую о законах всемирного тяготения. Она летела, а я смотрел, и пил остывший какао. Семен Анатольевич сказал: Михаил, вы, это самое, завтра можете не приходить. Я спросил, что там у них случилось, мне следует беспокоиться? Он покашлял в трубку и ответил, что все хорошо, просто непредвиденные обстоятельства. И я подумал: вот оно как. Знаю я такие непредвиденные обстоятельства, они как возникнут, потом приходится планы менять. Мы попрощались до послезавтра, и он добавил перед тем, как положить трубку: вы молодой человек ответственный, по возможности завтра не налегайте на спиртное. Я ответил ему: и не подумаю налегать на спиртное, мне мама не разрешает. Добро – сказал Семен Анатольевич и сбросил вызов. А у меня освободился целый день для того, чтобы починить наш сломанный унитаз, и выспаться. Прыжки закончились, Фатиме уже вручали награды, она улыбалась.

И вот я чиню унитаз: взвешиваю в руке молоток, стою перед ним. У него расшаталось сидение. Я должен сделать так, чтобы сидение больше не уезжало и не падало. Мама спрашивает у меня за спиной: ты совсем идиот, как ты будешь чинить его молотком? Я говорю ей: женщина, все просчитано, не мешай выполнять мужскую работу. Она цокает языком и уходит на кухню. Отрываю сидение, и понимаю, что молотком я никак его не починю. Может быть, стоит перевязать фрагменты сидения ниточками? Или заняться сваркой, что там еще делают очумелые ручки в таких ситуациях? Как бы мой папа решил эту задачку, если был жив? Наверное, он бы измазал все клеем моментом, а потом приклеился сам. Ходил бы по квартире злой со склеенными пальцами и бурчал: как они могли, кто так делает туалеты, низость! Мама бы его, конечно, успокаивала: не злись, я сама все сделаю. И сделала бы, представьте себе, мама все может. Откладываю молоток, иду на кухню за нитками, все-таки надо привязать это сидение. Мам, у нас есть нитки? – спрашиваю. Какие нитки? – она режет овощи для супа, показывает ножом в сторону ящика, где у нас лежит всякое барахло. Нахожу шмоток бечевки, и придумываю решение этой головоломки. Я порежу эту бечевку, и кусочки вставлю в места, где сидение крепится к унитазу. Получатся своего рода распорки, надеюсь, у меня все получится. И мы больше не будем съезжать с унитаза. У нас в семье никто не любит съезжать с унитаза.

У меня все получается, я все зафиксировал. Но проблема состоит в том, что сидение становится перекошенным набок. Я закрепил его таким образом, что деталь, которая должна высовываться едва, представьте себе, торчит полностью. Одну сторону закрепил так, как нужно, трудности возникли со второй стороной. Я глубоко вздыхаю, рядом с унитазом лежит молоток. А я очень вспыльчивый человек, во мне так мало терпения. Боже, уведи от меня это раздражение, прошу тебя – думаю про себя. Знаете, это помогает, такая искренняя просьба, главное не бояться просить. Раскручиваю крышку заново, чтобы в этот раз не облажаться. В кого я такой экспрессивный уродился? Наверное, в папу. С папой у нас были странные отношения, еще в моем детстве они со своей матушкой с нами что-то не поделили. И мне пришлось переехать жить к другой бабушке. Там я пошел в школу, пока мама была в подвешенном состоянии, работала в типографии и в магазине книг, чтобы заработать и вернуть меня на Родину. На этой самой Родине в Ангарске я чувствовал себя очень даже комфортно, и мне не хотелось уезжать.

Я помню аэродром, старый самолет похожий на кукурузник, нас даже кормили в нем. Впервые летел на самолете, а тут еще и курица в лотке из фольги, тут еще и молочный бисквит с какао. С другой стороны мамы рядом не было, а впереди ждала неизвестность, тарахтящая такая неизвестность, как мотор этого самолета. Там, в Ангарске у меня оставались игрушки, видеокассеты с мультиками и много еще чего нужного. Было неясно странное расставание с папой и второй бабушкой, помню, как наши с мамой вещи почему-то оказались на помойке во дворе. Помню, как со мной прощалась мама. Она сдерживала слезы, то и дело отводила взгляд в сторону, собираясь с мыслями. Хотя поводов для грусти я совершенно не видел. Она гладила меня по голове, положила в верхний карман моего пиджачка платок с вышитым мишкой. У мишки был красный нос, как у нашего соседа дяди Ромы врача, мне не нравился нос у мишки. Но я, чтобы не обижать маму сказал, что платок очень хороший. Мама почему-то расплакалась, ей не удалось больше сдерживать слезы. Она крепко меня обняла, и сказала, чтобы я был умницей, и мы скоро с ней встретимся. И я знал, что мы с ней скоро встретимся, люди же не расстаются навсегда, все обязательно со всеми встречаются (если этого хотят, конечно).