Время бабочек

«Что с человеком может сделать

 лишь один луч солнца…»

Ф. Достоевский

«Зиме вопреки,

Вырастают из сердца

Бабочки крылья».

Мацуо Басё

ВРЕМЯ БАБОЧЕК

Июльское утро – молочный коктейль, слегка приправленный земляничным сиропом и щепоткой ванили. Ещё до твоего пробуждения кто-то невидимый и неведомый взбил этот волшебный напиток в большой белой чашке и заботливо преподнёс тебе. Густая прохлада снимет ночной жар, утолит жажду. Его белая пенка, что облака, пузырится, приобретает еле уловимый розовый оттенок, плывёт и вот уже тает на глазах, меняя формы и очертания великолепно десерта. И всюду аромат ванили. Он нежно окутывает и вдруг неожиданным порывом ветра проникает в твоё сознание, растекается по венам молочной рекой и воспроизводит на языке вкус лесной земляники – с тех самых кисельных берегов.

Не это ли эликсир вечной молодости? Не та ли самая «живая вода»? Или, может, панацея? На поиски не этой ли чудодейственной микстуры потрачены жизни и жизни неугомонных алхимиков, мудрых целителей и могущественных магов?!

…Раннее утро середины лета. В это сокровенное время и в тебе происходит микс анатомических чувств. Зрение. Слух. Обоняние. Вкус. Осязание. Другие – шестые, седьмые, восьмые… – доселе неизученные и даже неназванные чувства. Перетекая одно в другое, они смешиваются и, предельно обостряясь, концентрируются в самом центре организма. Теперь это Любовь. Она зародилась здесь, в человеческом сердце.

Пей же свой молочный коктейль! Не спеша. Глоток за глотком. Наслаждайся волшебным снадобьем. А наполнившись – воспари! Лети, не бойся, ведь ты уже другой.

Часть 1

***

Жила-была одна девочка. Кажется, её звали Леночкой. С виду – обычная девочка. Как и все восьмилеточки – шустрая да любопытная. Как и все северяночки – смелая да упрямая. Как и все деревенские – трудолюбивая да расторопная. Как и все русские – ладная и ликом, и душой, и помыслами.

Обычная – да необычная: больше, чем кто бы то ни был, любила Леночка полевые цветы и прекраснокрылых жительниц лугов – бабочек. Лишь минутка свободная – к ним уж девонька мчится.

Замечали, что искренние чувства во сто крат сильней, когда взаимны? А луговые летуньи, лишь завидя Леночку, устремлялись ей навстречу трепещущим радужным облаком. Они считали малышку своей. И неудивительно: голубоглазая девочка всегда наряжалась в яркие платьица, вплетала в русую косу шёлковые ленты, а голову украшала веночками из цветов. В общем, была той ещё модницей! Но, главное, как и бабочки, Леночка радовалась каждому дню, наполненному светом, любила безоблачное небо и сладкий аромат лугов.

Цветочной феечкой прозвал её соседский паренёк. Леночка на это Ильюшке улыбалась – ей нравилось.

Она бы и летала! Только вот не было у неё крылышек… А без крыльев – какой полёт?.. Так… просто прыжки… Но всё же: прыжки протяжные, почти в шпагате! Леночка исполняла их виртуозно, изящно разводя в сторону худенькие ручки, затянутые кисейным шарфом из старого тётушкиного сундука.

Почти крылья! Почти полёт!

***

Леночка жила с мамой, назовём её Катериной, в старом бревенчатом домике за высоким забором на самой окраине села, там, где торопливый ручей шумно впадает в тихую реку. Это с одной стороны дома. А с другой – бескрайние поля.

Признаюсь, двор их мне всегда казался несколько хмурым. Но всё же он выглядел опрятно: на ровненьких ухоженных грядках аккуратными рядками росли овощи во всём их разнообразии.

– Ну не огород, а просто песня! – восхищались соседки.

– Математика! А эта ваша музычка – лишь крохотная часть её! – усмехаясь возражала Катерина.

– Сколько же любви сюда вложено?! – вдохновлённо сжимая у груди ладони, продолжали дивиться соседушки.

А молодая хозяйка – руки в боки и, согласно кивая головой, ухмылялась:

– Любооовь! Это даааа! Как без любвиии?!! Но исключительно по рас-счё-ту.

Огород изобиловал привычными и диковинными овощами. А вот «бесполезные» растения мама Катя не любила.

– Что цветы! Их не закрутишь на зиму. Ароматы эти твои – пшик – и нету! А из капусты щи сварить можно, – объясняла мать дочери простые истины.

– Но цветы так прекрасны… – вступала было Леночка.

Однако Катерина, зная наперёд всё, что скажет дочка, тут же безапелляционно её прерывала:

– Прекрааасны! Поглядиии-ка!!!

И мать шлёпает на стол увесистый кочан и, тыча на него пальцем, почти взвизгивает:

– Капуста! Вот она – прекрасна! Горох – чудесен! Репа – великолепна! Обед‑то каждый день, поди, нужен! Как засосёт под ложечкой, тут‑то и вспомнишь, как ароматно пахнет обычная варёная картоха. Лютиками да васильками, моя милая, не наешься!

Катерина говорила это и вместе с тем поражалась сама себе: как она уверенно произносит то, во что сама не очень‑то верит, как громко вылетают из неё звуки, как по-взрослому, наверное, она в этот момент выглядит… И как же голос её похож на материн… И то, как стоит, сложив на груди руки, и то, как тыльной стороной кисти убирает непослушный локон со лба, и как не допускает и мысли, что у дочери может быть своё мнение, да ещё и своя жизнь. Всё, что её пугало или раздражало в матери, теперь так органично прижилось в ней самой… Катерина покраснела, отвернулась: невыносимо видеть эти глаза, в которых, конечно же, полное согласие, полное принятие, полная покорность. Детские глаза, родные глаза. Глаза, похожие на её, только светлые и чистые, как вода в Онеге в погожий день.

Хоть и была Леночка малоежкой, понимала: сказанное – веский аргумент. Как и сам авторитет матери – хозяйки и единственного взрослого человека в доме. А потому‑то большая часть двора безоговорочно была отведена под огород. В его нанавоженной земле бодро росли и отборный картофель, и витаминная морковь, и белокочанная капуста, и сахарная свёкла, и бог весть что ещё.

Росли овощи дружно. Что такое сорняки, они не знавали. Опылялись, зацветали и плодоносили своевременно.

Вообще, вся жизнь приусадебного участка велась соответственно таблицам, начертанным на пожелтевших клочках бумаги, – пару лет назад Катерина выдрала страницы из отцовской агрономической книги и пришпилила их булавками прямо над кухонным столом. Последнее время она уже в них не заглядывала: интуиция подсказывала, когда нужна подкормка, когда орошение…

Овощи не то побаивались хозяйку, не то уважали. Но в любом случае от научных показателей не отклонялись и приносили богатый урожай, несмотря на все каверзы северного климата и причитания городских горе-огородников, заполонявших село летом до самых краёв – словно корнишоны в трёхлитровой банке.

Если бы это была фантастическая повесть, то я непременно сообщила бы, что овощи и в банки под закрутку сами полезали. Но не буду преувеличивать – ведь это только сказка. Здесь – правда. Да и труд Катерины не стоит недооценивать – огородные дела стоили ей немалого количества времени и мозолей. И ещё эта постоянно ноющая боль в спине!..

Но более всего тяготил страх – страх не справиться с хозяйством и воспитанием ребёнка. Он‑то и заставлял молодую женщину трудиться, не поднимая головы, и делать заготовки впрок.

Так же – впрок – она любила дочь. Любила крепко, за двоих. Участь каждой одинокой матери – стать лучшим отцом для своего ребёнка. Если приноровиться – отлично получается.

***

От остальной части двора огород отделяла узкая бетонная дорожка. Огороженная с обеих сторон сплетёнными между собой железными прутьями, она тянулась от калитки до самого крыльца. По весне, чуть сойдёт снег, дорожка не выдерживала натиска дерзко и бесцеремонно пробивающейся жизни и приобретала ярко-зелёную окантовку. С годами цементная поверхность потрескалась, и по ней сеткой расползлись едва заметные трещинки. Они забились всем тем, что было способно плодоносить. И не успевала Катерина глазом моргнуть, как на дорожке, только её солнце пригреет, вырисовывался фантазийный зелёный орнамент. Крепкий бетон терзали неугомонные побеги – победить его, разумеется, не могли, но изрядно мучили. Сильные и неприхотливые, они, как и всё живое, устремлялись к свету.

Весь май женщина усердно боролась с «этим безобразием». Старалась выдёргивать сорняки с корнями. Однако уже в июне Катерина сдавалась, понимая, что трава опять победила. И двор сразу преображался: предупредительно оглядываясь по сторонам, зелень штурмовала его, захватывая всё больше и больше территории. Растительность ползла, куда только могла, обрамляя всё, что попадалось на пути: пузатую ржавую бочку под водосточной трубой, накренившиеся столбы старых качелей, колодец-журавль, прогнившую скамейку, и, наконец, начинала подступать к взрыхлённой почве огорода…

Так железный заборчик быстро превращался в живую изгородь. Хозяйка смотрела на него разочарованными глазами и только качала головой: «Зарос‑таки…». Не зная, что сказать в ответ, забор виновато выглядывал из зарослей, однако всё глубже и глубже в них утопал. Впрочем, тонул он в зелени вьюнка без сопротивления: ползущие стебли не только приятно щекотали прутья, но успокаивали и охлаждали быстро нагревающийся на солнце металл…

Согласитесь, если всё вышеописанное перенести талантливой рукой на холст, получится чудесный пейзаж. И тогда многие из нас назвали бы увиденное не иначе как гармонией. Но только не Катерина! На душе у неё не было покоя. Она понимала: всё это благоухающее зрелище призовёт в её двор (и следом – в дом!) полчища насекомых. А это уже катастрофа!

Бесполезная живность!» – сказала бы Катерина. А может, и говорила так, добавляя: «Не то, что мои курочки!»

И действительно, жили во дворе за высоким забором курочки с петушками. Штук под тридцать цыплят хозяйственная женщина приобрела как‑то спонтанно. Естественный отбор позволил лишь пятнадцати из них дорасти до взрослых особей. Но все они были настоящей Катерининой гордостью и уже дали приплод.

***

Всю свою сознательную жизнь бройлеры прозябали на заднем дворе. Не то в гармонии, не то в смирении. А вот их весёлые пушистые выводки жадно хватали от жизни всё, что та изобильно им преподносила, и потому росли не по дням, а по часам. Сумевшие дорасти до пубертатного периода цыплята считали себя лучше своих родителей– любителей покудахтать от безделья и попетушиться по поводу и без. Желторотики (так звала их хозяйка) то и дело помахивали крыльями – родовая память навязчиво нашёптывала им, что они – птицы. И те ждали своего часа, своего первого полёта… И всё для этого было: перья и крылья, клюв и цепкие лапы, стремление вырваться и открытое небо над птичьим двором.

Крикливый соседский петух призывал молодняк опомниться и отбросить пустые мечты. Рано по утру он взлетал на высокий забор и вещал: «Пейте, как в последний раз, из неиссякаемого источника воду, клюйте зёрна, ниспосланные в изобилии вам доброй рукой! Жизнь наша земная коротка, но куриный дух бессмертен». Ненадолго замолкнув и перелетев на другой край забора, он продолжал: «Достойно стать курой-гриль или цыплёнком табака – призвание каждого из курятника! Да – все дороги ведут в кастрюлю с супом! Но именно через кастрюлю лежит путь в наш куриный рай! И это наша судьба».

На петуха-смутьяна ни отцы, ни дети семейства фазановых не обращали никакого внимания. Ни тем, ни другим горлопан не казался ни провокатором, ни пророком. Так: городской сумасшедший забрёл в сельский курятник покукарекать – не больше.

Впрочем, цыплята верили в судьбу. Но безусловно – в счастливую. И потому россказни хромого соседского петуха о «куриной слепоте» считали преувеличением, «петушиные бои» – безвозвратным пережитком, «птичьи инкубаторы» – выдумкой извращенцев, «куриные потроха» – метафорой, а «ножки Буша» – не то запрещённой литературой, не то предвыборной пропагандой. Цыплята мечтали летать – как вольные птицы! Ведь, полагали они, все пернатые равны. Рай они хотели увидеть при жизни!

Родители-бройлеры не были фаталистами. Их не пугали ни кастрюля, ни сковородка, ни гриль. Да и существует ли всё это? Кто видел? Кто докажет?

«Вот когда своими глазами увижу, тогда уверую», – любила повторять Пеструха. Она и её подруги-бройлерши принципиально не замечали крикливого соседского петуха, а подрастающее поколение не понимали. Впрочем, к этому и не стремились. Они, героически выбравшиеся из душного инкубатора, сумевшие переселиться на этот прекрасный просторный двор, выстрадавшие своё счастье, жили на всю катушку и даже думать не желали, что это может однажды закончиться. Бройлеры сытно и вдоволь ели, спали, хлопали крыльями, кудахтали и несли яйца. Рождённые в неволе, они не могли оценить свободный полёт и были склонны к аэрофобии. У Рябы от ощущения невесомости даже во сне кружилась голова, и она падала с насеста, наводя по ночам в курятнике настоящий переполох.

Что чётко знали постояльцы птичьего двора, так это то, что при каждой попытке своевольничества иных кур заносило «не туда». Никто не знал – куда именно. Но всегда становилось на одного смутьяна меньше.

Впрочем, разве это потеря для большого курятника?! Да и поделом! – Всегда та курица казалась какой‑то подозрительной.

И потому обычно птичий двор счастливо кудахтал возле полной зёрен кормушки. А полна она от того, что они, куры, – венец творения и верх совершенства, а не потому что хозяйка принесла. Куриных мозгов хватало для осознания своей избранности. Сидя на яйцах, бройлерши наперебой декларировали:

– Хозяйка выбрала нас из сотен и поселила подле себя. Кормит досыта – как на убой. Любит нас.

– И деток наших любит. Видели, как яйца складывает в корзиночку – заботливо и аккуратно.

– Мы – домашняя птица! Особые среди птиц. Плодимся и размножаемся в тепле и сытости. Не то что эти бездомные!

– Да, дикарям не позавидуешь! И прокорм сами себе добывают, и даже гнёзда сами себе вьют.

– Мы самые пернатые!

– Мы избранные!

– Остальные пусть голову ломают: кто же появился раньше, яйцо или курица? Нас любой вариант устраивает!

– Полагаю, человек произошёл от курицы – чтобы нас обслуживать.

– Будет день, и одна из нас вновь снесёт золотое яичко.

Кудахтанье в курятнике не затихало ни на минуту.

Поколение chicken-next в своих воззрениях, казалось, было прогрессивнее предков. Желторотики быстро просекли, что даже самый смелый петух никогда не станет и дичью‑то, не то что полноценной птицей!

– Куриц и петухов не уважают! Нас называют домашней птицей. Но: чей это дом?! Мне лично никто документа на собственность не выдавал!

– Наша задача – сломать постыдный стереотип о курицах. Социальный лифт должен работать для всех в равной мере!

– Полная кормушка – это ещё не предел мечтаний. Важно – чем она наполнена.

В качестве протеста растущие не по дням, а по часам цыплята вместо комбикорма усердно клевали жуков да дождевых червяков и пили водицу из лужицы.

Без ГМО.

Без упаковки.

Экологично.

Но пубертатный период имеет свойство заканчиваться. И уже к середине лета раздобревшие цыплята-бройлеры всё медленнее дёргали крыльями, всё реже вытягивали шеи, чтобы посмотреть на поднебесных птиц.

И истошный крик чаек, и заливистая соловьиная трель, и бестолковое кряканье уток, и суетливое воробьиное чириканье подросшим желторотикам теперь уже казались настоящей дикостью.

А вскоре молодые петушки научились топтать курочек. Те на радостях понесли яйца. В курятнике наступила идиллия.

Хозяйка была довольна: каждое утро она собирала не меньше двух десятков яиц. А посчитать цыплят собиралась, как и полагается, по осени.

***

Однако вернёмся к описанию дома, где жила Леночка.

Вместо привычного чердака дом короновала мансарда. Хоть и была она довольно низкая, но из её большого двухстворчатого окна в безоблачные летние дни можно было наблюдать рассветы и закаты.

На севере в белые ночи солнце хитрит: чуть спрятавшись за горизонт на востоке, выжидает час-другой да и поднимается. И не нужно ему другого края мира. И не нужно другого окна.

И Леночка любила забираться с ногами на широкий подоконник и смотреть в даль. Облупившаяся краска цеплялась к одежде, и мать всегда знала, когда дочка посещала своё «тайное» место. А значит, грустила. Или мечтала. Что, в общем‑то, казалось Катерине одним и тем же.

Но однажды у мамы Кати случилось необыкновенно хорошее настроение, и тогда она предложила дочери сделать из заброшенно-недостроенной мансарды настоящую комнату. Леночка была счастлива. Работа закипела.

К мозолям на руках Катерины добавились занозы и ссадины, но заживляющим бальзамом текли восхищение дочери («Ты у меня волшебница!») и её искренняя благодарность.

И вскоре девочка перебралась в уютную комнатку под самой крышей. Это была её (и только её!) территория, личное пространство с этажерками, полными непрочитанных книг и непрослушанных пластинок, с коробками красок и кистей, с ещё незаписанными в дневник мыслями… Но главной достопримечательностью комнаты стал старинный сундук – наследство троюродной тётушки по материнской линии. Он стоял в дальнем углу мансарды – сколько Леночка себя помнит, столько помнит и сундук. И это не случайно: сундук хранил в себе всё, о чём бы она ни подумала… А теперь, вот так вдруг, он стал её собственностью, неизведанным сокровищем, кладом…

И все же больше всего вдохновляло широкое окно с перспективой на безграничную свободу и призывом к головокружительному полёту…

Мансарда теперь заметно посветлела, но не перестала быть «тайным» местом.

***

Луга от дома отделяли глубокая, полная тёмной воды канава и высокий забор. Впрочем, через ров, дабы косить траву на меже, дед Иван в своё время сделал крепкую, хоть и узкую, мостинку, а в заборе нет-нет да и встречались лазейки. Через них‑то и можно было беспрепятственно и, что самое главное, незаметно прошмыгнуть со двора – стоит лишь аккуратно пробраться до само́й прорехи в заборе. Задачей было открыть окно без скрипа, бесшумно спуститься по верёвочной лестнице, зачем‑то висевшей прямо под окном. При этом не всполошить кур и не натоптать в огороде! А затем быстро отодвинуть доску, державшуюся на одном ржавом гвозде, и нырк наружу!

И вот он – предрассветный простор!

Леночке всегда удавалось оставаться незамеченной. Или же мама делала вид, что не замечает регулярных вылазок дочери? Доподлинно не известно. А потому это считалось Леночкиным секретиком – одним из них.

***

Что касается секретов и тайн, то, уж поверьте мне на слово, дом был ими полон. И, конечно, не обошли они и маму Катю. Её комната располагалась на нижнем этаже, а окно выходило на противоположную относительно комнаты дочери сторону. Всегда плотно зашторенное, оно оголялось резким движением руки лишь с наступлением темноты. Даже в юности Катерина не была чрезмерно склонна к романтизму, но всё же её всегда завораживало холодное мерцание звёзд на тёмном небе. Глаз не оторвать! В такие моменты ей самой хотелось стать ночным небом! Или даже вселенной. А может, и галактикой. И тихо мерцать, изредка посматривая на Землю…

Звёзды. Робкая немногословная Катюша их обожала… Когда‑то давно, ещё в том возрасте, что у других зовётся юностью, эти небесные искры… заговорили с ней! Именно так – не удивляйтесь! Гораздо позже выяснилось, что это называется астрологией, и что такой метод общения мудрецы практикуют с древности.

Точная эзотерическая наука стала для Кати страстью и отдушиной. К тому же, в этом самом нежном возрасте по велению судьбы Катерина оказалась отшельницей и, как следствие, – изгоем среди сверстников. Вялотекущая, откуда ни возьмись, болезнь забирала у девочки всё больше и больше. Но и давала! Теперь она обладала неисчерпаемым ресурсом свободного времени. То, что другие всецело растрачивали на первые любовные чувства и эксперименты, Катерина отдавала изучению мироздания. Её миновали весёлые дни рождения и бесшабашные колядки, беззаботная болтовня с подружками и красноречивые переглядывания с мальчишкой за соседней партой… Она никогда не крутилась у зеркала, не танцевала, не ныряла с обрыва в реку, не спорила до хрипоты о смысле жизни… Только книги, книги, книги… В них заключены были вся радость и печаль, вся любовь и вся ненависть, вся правда и вся ложь мира.

Астрология была изучена на одном дыхании по книге, которую Катя обнаружила в старинном сундуке, странным образом оказавшемся в их доме.

Всё случилось в тот год, когда девочка не выходила за порог дома всю зиму, и большую её часть провела в постели. Последняя цепко, словно капкан, ухватила слабое тело и не выпускала. Настоящая западня. И день-деньской, пока родители были на работе, девочка читала, скучала или спала. И во сне тоже читала. Бесконечные полки бесконечных библиотек были плотно уставлены книгами – вперемешку толстенными и совсем тонюсенькими. Конечно, то были какие‑то другие, невиданные книги. Картинки в них двигались (в нужном ей, Кате, ритме и направлении), а смысл текста, минуя органы зрения, проникал прямо в мозг при одном лишь проявленном интересе к конкретной книге. В сознании текст моментально концентрировался в виде пророческих символов и знаков. Впрочем, расшифровке «на человеческий» книги не всегда поддавались, и «прочитанное» после пробуждения больше походило на бред. Катя умудрялась заскучать и в тех библиотеках, и, как только просыпалась, – вновь тянула руку к бумажному сокровищу. Приятный шелест страниц успокаивал воспалённый мозг, подавлял душевную тревогу.

Чтение, скука, сон… Одно состояние перетекало в другое. Привычно. Монотонно. Круг за кругом. Постоянная погружённость в себя сделали внутренний мир Катерины объёмным, красочным. Он рос и ширился. И ничего, абсолютно ничего, не происходило снаружи.

И вот однажды, привычно задремав с книгой в руках, Катя сквозь сон услышала, что вернулась с работы мать. Но та, как это бывало обычно, не кликнула её, не зажгла всюду свет, не скинула пальто и даже не разулась. Так, в чём была, Марья торопливо бросилась по лестнице наверх. Распахнула чердачную дверь – и обратно вниз по скрипящим половицам.

Чердак – так родители по привычке называли недостроенную мансарду – не отапливался и потому в холодное время года пустовал. Что же так срочно потребовалось матери там? И что такое неподъёмное она теперь волочит, по пути собирая за собой длинные тканые дорожки? «Может, подарок мне?» – подумала было девочка и, кутая в старушечий пуховый платок плечи, босая, затаив дыхание, на цыпочках отправилась проследить за матерью. Но пронзившая её на секунды восторженная радость в одночасье улетучилась. Оказалось, мать уже затащила в дом увесистый предмет и теперь, превозмогая себя, пёрла его к чердачной лестнице. Ящик?.. Комод?.. Нет… что‑то другое. В полутьме удалось разглядеть деревянный с резным рисунком сундук, который Марья, крепко схватив за кованые ручки по бокам и придерживая коленом, вот уже затаскивала наверх, с грохотом переставляя его со ступеньки на ступеньку.

«Она же не любит старьё и всякую рухлядь… Зачем же ей этот сундук?..» – недоумённо, всё ещё прищурившись и почти не дыша, рассуждала про себя Катя.

***

      Сундук Марья заволокла в самый тёмный угол мансарды. Из своей засады девочка увидела, как, уже спускаясь, мать замедлилась, и, вся скорчившись, повисла на перилах. Катя уже хотела броситься на помощь, как вдруг та выпрямилась и, плотно закрыв обеими ладонями рот, как‑то наскоро не то всхлипнула, не то взвыла. Было видно, что одуряющая душевная боль спазмами лупила её изнутри. Но Марья могла себе позволить лишь секунды внешнего проявления слабости. Лишь секунды… Растрёпанная, запыхавшаяся женщина громко сглотнула, подолом протёрла раскрасневшееся лицо, затем звонко отхлестала себя по щекам и быстро спустилась вниз.

      Катя влипла в стену. Она зажмурилась, что есть мочи, и не дышала. Поэтому ли, или потому, что в висках у Марьи бешено стучало и было мутно в глазах, девочка, сидящая за комодом и даже отползающая из полумрака гостиной в чёрный проём своей комнаты, не была обнаружена.

      Марья переоделась в домашнее, всюду зажгла свет, включила погромче радиоприёмник и, как ни в чём не бывало, принялась за готовку.

До самого ужина Катя делала вид, что спит, и ждала, когда в дверях тихо нарисуется знакомая фигурка, и такой же знакомый голос так же тихо произнесёт её имя. А когда та не отзовётся – потреплет по волосам, прикоснётся губами ко лбу.

«Катенька! Катюша! Спишь всё? Кааатя!!! Ой нет! Сегодня тут у нас Сонечка! Поднимайся-ка, соня-засоня! Что ночью‑то делать будешь?» Так мать обычно проявляла ласку. Скупую, но настоящую. Кате её было вдоволь. И, с головой укутавшись в одеяло, она ждала новую порцию нежности. И каких‑то объяснений. Однако сегодня мать так и не появилась в её комнате. И каких-то объяснений. Однако сегодня мать так и не появилась в её комнате. И из своего «кроватного капкана» пришлось вылезать без приглашения.