- -
- 100%
- +
ЧАСТЬ 5. Легенда Атсхалии. Страх. Глава 30
Под тихие вздохи беспокойного ветра лес входил в тёмную осеннюю ночь. Давно отзвучала среди хвойного наряда бодрая дробь дятла. Попряталась по норам всякая живность. Стихли последние дневные отголоски.
И над Атсхалией раскинулось иссиня-чёрное покрывало со звёздами.
Но от чуткого уха ничего не укроешь. Ни малейшего шороха в глубине извилистого хода. Ни редкого биения сердца в толще земли под выпавшим снегом. Ни слабого движения жизни под шершавой древесной корой. Даже тонкое дыхание, облачком выпорхнувшее из дупла за ветвями столетнего дуба, не останется незамеченным.
Тайга полна жизни – сердце чует родное. То, с чем навеки сроднилось.
Атсхалия. Тёмная древняя тайна.
Из всей палитры стылого таёжного воздуха острый нюх выделил будоражащий запах. Во тьме за густыми зарослями зоркий глаз различил высокий могучий силуэт.
Он так давно не ел. Первая охота самая быстрая и славная.
Когти рвали тугие жилы, клыки вгрызались в истекающую тёмными ручьями плоть. Пробуждённый от долгого сна охотник умывался горячей кровью и жадно насыщал сильное волчье тело мясом убитого лося.
Пульсирующая пелена начала опадать, и лес, окрашенный в багровые тона лютого голода, постепенно менял цвета и оттенки.
Охотник понял, что сыт. Встал в полный рост, обвёл хозяйским взглядом тайгу и запрокинул голову к небу. В хищных зрачках полыхнули огни.
Уже скоро.
Упругий шаг утонул в снегу. В груди разлилась знакомая дрожь. Там, под слоем кожи, литых мышц и крепких костей сотрясалась и зрела тёмная древняя сила.
Клыкастые горы подёрнулись голубой рассеянной дымкой. По ущельям побежали серебристые лавины света. Скатываясь и набирая силу, они облачали Атсхалы в призрачный саван ночной царицы.
Горячее сердце с болезненной тяжестью отозвалось на далёкий призыв. Шаг перешёл в бег.
Быстрее. Быстрее. Ещё быстрее.
Туда – на встречу со своей недосягаемой госпожой.
Прыжок!.. И звериное тело рассекло поверхность Студёной.
Ледяная вода опалила кожу.
Наполнила диким восторгом.
Разгоняя по жилам кровь, по венам побежали тугие раскалённые волны.
Берег рядом. Уже под ногами. Уже за спиной.
Лес.
Охотник вздрогнул, вздыбив загривок. Изгибая хребет, помотал головой. Взметнулся, разлетаясь, веер сверкающих брызг.
А полное неугасаемой силой тело уже рвалось сквозь дремучую чащу.
К ней, к восходящей. К той, что так близко и так далеко.
К той, что манит. Притягивает. Зовёт настойчиво, властно. И полыхает над миром огненной синей короной.
Скоро. Уже почти. Осталось совсем чуть-чуть…
Мощный толчок.
Полёт вверх.
Сильные пальцы вцепились в остроугольные камни.
Мускулистое тело пружинисто приземлилось на горный уступ.
Голова откинулась, плечи расправились. В узких волчьих глазах отразились восходящие луны.
И, оповещая землю о новом схождении, из горла вырвался громоподобный раскатистый рёв.
Бледный рассвет обнял землю. Прошёлся по горным вершинам, спустился в каждый разлом. И, заглянув в очередное ущелье, осветил вход в древнюю пещеру. Рассеянный луч текуче скатился по скальной стене, пощекотал нос, скользнул по щеке, заросшей тёмной щетиной, и лёг на глаза, прикрытые тонкими подрагивающими веками.
Чихнув, Ланс дёрнулся и резко сел. Под ним зашуршало ложе из сухих листьев и прошлогодней соломы. Взгляд с готовностью обежал укрытие. Из полутьмы выступили каменные стены, а прямо перед Лансом маячило светлое пятно выхода.
Широко зевнув, Мордок поднялся. До хруста в связках потянулся, разминая полное жизненной силы тело. Затем тряхнул головой, освобождаясь от остатков сонливости, и, запахнув шубу из волчьей шерсти, двинулся к солнцу.
Он стоял на своём излюбленном месте, на самом краю высокого горного выступа. У ног простирался его новый мир – дикий, необузданный, суровый. А вдали, за холмами, над которыми плавала свитая из печного дыма туманность, – прежний.
***
– Вон, опять потянулись, – недовольно пробурчал Дакота, глядя в окно из-за сдвинутой занавески. – Опять, поди, в заповедник собрались.
Сидящие за столом охотники с неодобрением засопели.
– Что-то быстро Старх свои же слова подзабыл, – заметил коренастый бородач.
Магнус глянул на мужика.
– О чём? – спросил он без особого интереса.
– Да всё про то же, – отмахнулся Дакота. – После смерти Уорда месяца не прошло, как молодняк под руководством своего заглавного на северный склон попёр. А теперь совсем разошлись. Не уймутся никак!
– Всё жажда наживы, – поддержал третий гость, жилистый бледнолицый Мэтью. – Для них чем больше зверья набьют да травы с кореньями повыдирают, тем лучше. Всё в ход идёт. С ноготок росток, а туда же. Завтра тайга пустая стоять будет – никому дела нет. Сегодня хорошо, и ладно. А волчий товар, Вилф говорит, на столичных рынках так особо ценится. Мол, зверь священный, для магических обрядов само то. Слыхали?!
Коренастый бородач, подтверждая, кивнул.
– Всё так, был я с ними на ярмарке как-то, – признался он и, смущённый, замолчал. Только в кулак кашлянул.
Мордок остался безразличен.
Дакота мужиков, что под Стархом остались, не осуждал. Понимал – выхода другого не было, а жить как-то надо.
– Да-а… – вздохнул он. – Им там в просвещённых столицах виднее, конечно. Так что отбою в заказчиках у этих дельцов в ближайшее время точно не будет. Говорил я Норвуду, новому старосте, приструнил бы ты их. Да толку от него не больше чем от дырявого сапога.
– Толку, – хмыкнул Вилф. – Хоть обговорись, не услышит. Вместе они дела воротят. А то с чего бы Барнс такой дом отгрохал!
– Воротят, – согласился Мэтью. – Со Старха свой спрос. Так этот чем лучше?! На всё глаза закрывает. Ну так ещё бы! Ты, Вилф, про хоромы верно подметил. А не было б заказов?.. Э-эх…всё зло оттуда. Виндок первым додумался запрет снять. Но даже он был куда осторожнее. А этот что творит! Нахрапом всё, нахрапом. И ведь не боятся же ни черта!
– Старх свой отряд железной рукой держит.
Дакота качнулся.
– Тугим кошельком! – рубанул он по столу ребром ладони. – И растёт его группа за счёт приезжих. А им что! Не своё и ладно.
Мордок шумно втянул носом воздух и придвинул к себе кружку с ягодной настойкой. Промочил горло, утёр усы и, навалившись на сложенные на столе руки, хмуро уставился в окно. Друзья молча переглянулись и по новой наполнили кружки.
Что творилось на душе у заметно постаревшего товарища, до сих пор никому не было ведомо. Никого он в свою душу не пускал. С того самого дня, как пропал в лесах старший сын, бывший главный охотник замкнулся. Отгородившись от всех, за исключением самых близких, он практически не покидал стен родного дома.
Разговоров об исчезновении Ланса в селении много ходило. Причём, всяких. Кто говорил, будто бы вздёрнулся он от горя. Кто-то считал, что уехал, решив навсегда развязаться с Грейстоуном, жители которого так легко осудили невиновного парня.
Многое изменилось за год.
Густав Ландлоу так и не сумел пережить смерть единственного ребёнка. Спустя три дня после открывшейся правды о гибели Гретхен, и без того подкошенный длительным недугом староста ушёл вслед за дочерью.
– Да-а… долго нам ещё Густава вспоминать, – удручённо проговорил Вилф.
Магнус вздрогнул. Имя друга вызвало в памяти последнюю встречу.
– Жалею, что раньше к нему не пришёл, – произнёс он с горечью. – Так мало времени оставалось. Знал бы…
Он замолчал, уткнулся в сжатый кулак.
– Ты был с ним в последнюю минуту, – поддержал Дакота. – Простился со стариком.
– Простился, – качнул головой Мордок и поднял на друзей глаза. – Он придёт за всеми нами.
– Кто? – не поняли те.
– Так Густав сказал. Перед самой смертью. Сначала Нарингу позвал, а потом посмотрел на меня так, будто только увидел, и сказал: «Он придёт за всеми нами».
Про кого говорил староста в последние мгновения своей жизни, гости переспрашивать не стали. Среди жителей Грейстоуна была одна на всех догадка. Про того, кто испокон веку являлся истинным хозяином Атсхалии. Кто, примечая каждый людской проступок, до поры откладывал в копилку чужие долги.
Со временем гуляющие по селению толки про чудовищную гибель Виндока утихли. За прошедший год подобных страстей больше не было. Давно ушёл мор, положивший начало трагическим событиям. Давно оплакали ушедших, проводили зиму, с новыми надеждами встретили весну. Затем пришёл черед лета и осени. И вроде бы жизни наладиться, да как-то не радовалось.
Жители северной Атсхалии всё чаще стали замечать, как много волков в окружных лесах развелось. И, если раньше, хищники сторонились людского жилья, то теперь подбирались к нему всё ближе. Будто присматривались, наблюдая со стороны, и чего-то выжидали. Простые селяне перестали выходить за пределы сёл. Охотники едва успевали отгонять расплодившихся тварей в глубь тайги. А те, перейдя границу, далеко уходить не собирались. Ближе к зиме армия хищников стала прибывать. Ночами серые монстры лютовали особо. Забираясь во дворы глухих селений, нападали на скот и утаскивали собак.
Людей не трогали, но пугали до ужаса, когда появлялись словно из ниоткуда. Также в никуда они уходили. Только рассвет прикасался к вершинам Атсхал, волчьи стаи растворялись в холодном тумане.
Так зародился страх. Не тот священный страх, призывающий к почитанию неприкасаемого тотемного зверя. А настоящий, животный, со дна души поднимающий к свирепому хищнику тёмные чувства. Заставляющий люто ненавидеть и проклинать.
***
Прогостив первую неделю зимы в гостях у тёщи, Келли, сын Хельги Мордок, возвращался с детьми домой. День выдался особенно морозным. Таким, что воздух словно звенит. Укутав мальчишек толстыми одеялами, молодой отец погонял лошадей и мечтал о горячей бане.
На перевале лошади неожиданно встали. Келли привстал, вглядываясь в заметённую дорогу, и чертыхнулся. Впереди навалило снегу, что просто так не объедешь.
Да что за напасть!
Расстроенный парень спустился с облучка и вытащил из-под сена заступ. Провозившись до сумерек, он, полностью вымотанный, прислонился к саням. Осталась самая малость – всего-то махнуть пару раз, и готово. Но сил уже не осталось. Руки разнылись, пальцы заполнила ломота.
Изо рта выпорхнуло густое облачко пара. Похолодало.
И не заметил, пока возился.
Келли отвернул уголок одеяла и поглядел на сыновей. Утеплившись и приткнувшись друг к другу, те мирно посапывали.
В лесу быстро темнело. До дому они доберутся лишь к вечеру. А вечера зимой наступают рано. Вдоль спины прошёл неприятный озноб. Сердце, что чует беду, не обманешь.
Издали прилетел низкий тягучий вой. В груди трепыхнулось и гулко забилось сердце. Взволнованные лошади, тонко заржав, поддёрнули сани и затоптались на месте. Келли вытянул шею и вгляделся в темнеющую чащобу. Ругнувшись, схватил заступ и, забыв про усталость и боль в руках, кинулся откидывать снег. И вроде мало оставалось, а в сгустившейся тьме показалось, что прибыло.
По спине пошёл жар, из-под шапки заструилась испарина. Волчьего воя Мордок больше не слышал, но, подгоняемый страхом, стиснул зубы и не позволял себе останавливаться. Коварные твари могли молча выжидать за ближайшим кустом.
Закончив, Келли потряс убитыми изнурительной работой руками, сунул заступ на место и спешно полез на облучок. Только он стегнул лошадей, как те в нетерпении понесли.
В морозной тишине раздавался отчётливый топот и тонко посвистывал ветер. Темнота всё быстрее овладевала тайгой. В глубине непролазных зарослей стало совсем непроглядно. Келли не переставая крутил головой. С могучих сосен слетал снежный налёт. И, казалось, всю дорогу путников кто-то сопровождает.
Неожиданно справа раздался лай. Не грубый собачий, а отрывистый и беспорядочный. Его сопровождало заунывное подвывание. Келли похолодел. Привстав, он всмотрелся в сумрачный лес и заметил за стволами голых деревьев стремительное передвижение серых теней. Судорожно вдохнув, парень стегнул лошадей и обернулся. Откинув одеяла, мальчишки тёрли глазёнки. Волнение отца передалось ребятне. Кривя губы, они бросились в плач.
– Ай, шельма, гони! Гони!! – заорал Мордок и пуще прежнего пошёл понукать животных.
Лай волков зазвучал много ближе. Уже скоро за санями раздалось наполненное злобой рычание. Сдавив поводья, Келли глянул назад. Матёрая тварь неслась самой первой. Казалось, она не бежит, а летит над самой землёй, сверкая во тьме глазами. Взметая снежную пыль, сразу за вожаком мчалась немалая стая, а из лесу выпрыгивали всё новые и новые монстры.
Сбоку затрещали ломаемые кусты. На телегу метнуло снега. Задрав головы, мальчишки вытаращили глаза и зашлись пронзительным визгом. Келли только успел пригнуться, как с оглушительным рёвом через сани перемахнула огромная звероподобная тень.
Мордок рухнул в солому. Слетев с головы, шапка упала в сугроб. Растеряв последние мысли, парень кинулся к выпущенным поводьям. Задыхаясь от дикого бега, лошади мчались как ошалелые.
Скоро за деревьями беспокойно разлаялись псы. До дома оставалось дотянуть самую малость. И чем ближе сани подъезжали к селению, тем больше псы утихали. В глазах у Келли всё помутилось. Дикая боль затопила сознание. Последним усилием воли он хлестнул куда придётся и рухнул в беспамятстве.
Взмыленные животные сами дотащились до дома. На пороге стояла ночь. Взволнованные соседи обступили въехавшие в село сани, где между ревущими пацанами лежал стонущий Мордок. Он рвал на груди полушубок и скрежетал зубами от боли. Под овчиной рубаха обильно пропиталась кровью. Парня внесли в избу, уложили, раздели. На груди красовались три глубоких кривых пореза – следы от когтей. Откуда они взялись под слоем одежды, сам пострадавший объяснить не сумел. А малышня, размазывая по щекам крупные слёзы, твердила только одно: волк из старой сказки.
***
Старх долго ворочался в постели, слушая как в очаге потрескивают прогоревшие поленья, а в окна постукивают колкие снежинки. Сон не шёл. Промаявшись часа два, раздражённый охотник встал, прошаркал к окну и закурил цигарку.
Дым медленно поплыл к потолку. Старх сдвинул занавеску и сощурился, заглядывая в щель между ставнями. Снаружи луна заливала голубым сиянием снежное поле. За пустырём темнел под серым небом ряд остроконечных елей. У кромки леса стояли особняком три дома. Крайний – Уорда, бесприютный, с давно погашенными окнами.
Нахмурив лоб, глава охотничьего сообщества сунул руку за ворот рубахи и сжал согретый теплом тела камень.
И в этот момент в дверь громко постучали. Ругнувшись, Старх раздавил в пепельнице окурок и пошёл открывать.
– Кого там ещё принесло?! – бросил он грубо и, сунув ноги в сапоги, рванул задвижку.
За дверью никого не оказалось. Он вышел на крыльцо, спустился со ступеней и поглядел во все стороны. Странная тишина настораживала. Даже ветер, шевельнув было спутанные волосы, бесшумно удалился гулять по округе. Дворовые псы не подавали голоса. Трусливые шкуры забились по будкам и не показывали носа наружу.
Старх пересёк двор, остановился у забора и посмотрел на лесные заросли. И тут его прошиб холодный пот. Охотник торопливо ломанулся обратно в дом. Закрылся на все замки и запоры и снова схватился за камень. По стене дома что-то стукнуло.
Затаив дыхание, Старх приблизился к окну и, сощурив глаз, глянул в щель. Обзор на миг перекрыло, и он отпрянул.
Что это было?
Выдохнув, снова припал к оконной щели. Снаружи по-прежнему сияла луна. За стенами дома безмолвствовала зимняя ночь.
– Чёрт! И привидится же, – пробубнил охотник и растёр ладонями заросшие щёки.
В мысли влезла тревога. Что-то там было. В лесу, сразу за домом. Он слышал скрип старого одинокого дерева. Глухой и размеренный.
Старх потянулся за графином, наполнил стакан самогоном и влил в себя половину. Фыркнув, уткнулся в рукав. По усам ручейками скатились капли. Почти сразу нутро опалило жаром, голова ослабела. Стащив сапоги, охотник завалился в кровать. Ещё поворочался с пару минут и впал в тяжёлый болезненный сон.
Он опять переминался на холодном ветру, только теперь за забором. Мертвенный свет луны заливал окрестности – сонные дома, снежно-синий пустырь, окаймлённый чёрной бахромой леса, и голый кустарник, за которым кто-то стоял.
Слух уловил свистящее дыхание и тихий предупреждающий рокот. Во дворах Грейстоуна стал оживать лай проснувшихся псов. Набирая силу, со всех подворотен понеслось подвывание, тявканье, грубое буханье. Старх поднял глаза на вершину горы и обомлел – оттуда сходила лавина тумана.
Он пошатнулся, в душе разрасталось ощущение тяжести.
И в этот момент Атсхалы потряс чудовищный рёв.
Лай мгновенно притих. Оборвался вовсе. Псы, скуля и поджимая хвосты, забились по будкам.
Непреодолимая лавина достигла подножия гор. Полыхая зеленью сотен глаз, покатилась по лесу. Разметая сугробы, с треском ломая кусты и заходясь угрожающим воем.
Трясущимися руками Старх вскинул ружьё. Выстрел ударил в небо. Над селением разлетелись громовые раскаты. Стая ворон сорвалась с деревьев и с карканьем унеслась в чащобу леса.
Коварная память тут же возродила картину пожара – болото… ветхий домишко… чёрную скорбную тень… А в шумном хлопанье крыльев да заполошенном птичьем оре ясно слышался зычный демонический хохот.
Старх резко сел. За окном – белый день. Вокруг тела скрутилась влажная от пота рубаха.
Охотник вспомнил приход неизвестного гостя и торопливо нашарил на груди медальон. Сжимая спасительный камень, он свесил ноги с кровати, встал и прошлёпал к окну. На стекло, затенённое закрытыми ставнями, легло отражение – всклокоченные волосы, бледное лицо и горящий взгляд. В глубине огромных зрачков затаилась опасная тьма.
Старх накрыл ладонью лицо, растёр и отвернулся от своего отражения. На глаза попался графин с самогоном. Охотника затрясло. Он шагнул к столу, обхватил пальцами узкое горлышко и в запале шарахнул сосудом о стену.
Глава 31
Этой ночью отчего-то маялось и совсем не спалось. Что-то мешало, бередило, беспокоило. Хотя в доме всё оставалось тихо да мирно. Тепло и уютно. Рядом сопел родной человек. Такой же, как он, только уже большой.
За окном серело холодное небо. Там снаружи скрипели деревья и противно скребли ветками по крыше и стенам. Как будто что-то непонятное и страшное царапало их кривыми когтями.
Скорее бы утро. Утром светло, потому что много солнца. Утром встретит добрая улыбка мамы и сильные руки отца поднимут с кровати.
Сердечко испуганно трепыхнулось, когда за окном появился неясный шум. Там кто-то возился, и от этого стало ещё жутчее.
Малыш позвал брата, вцепился в рукав его рубахи и потянул. Братец пробормотал во сне что-то неразборчивое, повернулся на другой бок и опять засопел.
Детское любопытство никуда не денешь. Встревоженный мальчонка отбросил одеяло и сполз с кровати. Сделал два шага по прохладному полу и остановился. За приоткрытой ставенкой чуть потемнело. Мальчик уставился на деревянные створки… и часто-часто заморгал, когда те неожиданно распахнулись. Загораживая серый проём, снизу вынырнула страшная чёрная голова. На ребёнка полыхнули два огненных глаза, и когтистая лапа с остервенением задёргала оконную раму.
Дом Келли Мордока огласился пронзительным визгом. Вмиг поднялась суета. Перепуганные родители вбежали на вторую половину дома, где располагалась детская. Четырёхлетний малыш стоял посреди комнаты и указывал на открытое настежь окно. Снаружи беззвучно покачивались ставни и ледяной ветер задувал в комнату вихри снежинок.
И никого. Ни у дома, ни рядом. Келли оглядел ночной двор и торопливо запахнул оконные створки, пока холод не выстудил комнату.
Мальчик, двумя годами постарше, тёр спросонья глаза. Его разбудил крик брата. Но сам он ничего не видел и, что за переполох посреди ночи, не понимал.
Следующей ночью всё повторилось. Только окна теперь были накрепко заперты. На том не закончилось. Младший сын Келли Мордока стал плохо есть, замкнулся и, чуть что, нервно вздрагивал. Особенно если пришедший гость чересчур усердно барабанил в дверь или вдруг рядом кто-то начинал громко смеяться. Что так сильно напугало ночью ребёнка, никто так и не понял.
На третью ночь Келли сам лёг в детской. Спать он не собирался, но после двухчасового бдения всё же его сморило.
Монстр пожаловал снова. Молодой отец уловил испуг сына сквозь дрёму и быстро поднялся. Он мигом подлетел к окну, но всё что успел увидеть – ускользнувший за угол дома звероподобный силуэт. Мордок просто остолбенел и не сразу решился выдохнуть. Тварь, что по непонятной причине повадилась к его дому, была огромных размеров. Келли болезненно поморщился – шрам на груди, таинственным образом возникший неделю назад, словно раскалился и жёг нестерпимой болью.
Через две недели Хельга жаловалась Магнусу на происходящее в доме сына.
– Всё ходит и ходит, – рассказывала она, утирая красные глаза. – Вот чего ему нужно, а? И ведь выловить чудовище никак не могут.
– Так зови их сюда, – предложил Мордок. – Своих уж как-нибудь убережём.
– Да звала ведь. Но Келли ни в какую. Привыкли, говорит.
– Вот как… – Потирая подбородок, Магнус задумался. – Его только меньшой видел?
– Да сколько раз уже! – отмахнулась сестра. – А Келли один силуэт разглядеть успел. Такой большой, говорит, в жизни таких волков не видел.
– Волков?
– Да не совсем, – поправилась Хельга и, промокнув глаза, взялась перекладывать платок на сухую сторону. – Но то, что не медведь, это точно. А так… то ли человек, то ли зверь, непонятно. Прямо сказки, Магнус. Да только как теперь не поверить.
***
Незаметно пролетели зимние и весенние месяцы. На исходе было лето.
Ополоснув в бегущей воде руки, Магнус загладил волосы наверх, подёргал на груди рубаху, остужая разгорячённую кожу, и встал с корточек.
– Им и раньше закон не писан был, – завели старую тему товарищи. Они сидели вокруг костра и ныряли ложками в котелок. – А теперь и подавно.
Мэтью зачерпнул ароматной ушицы. Поднёс ко рту.
– Волки-то походили да ушли, – проговорил он и, шумно высербав обжигающий бульон, утёр губы. – Вот они и осмелели.
– Не ушли, – возразил Вилф. – Они теперь у Верхнего кружат. Слушай, Магнус… – повернулся он к идущему от реки Мордоку, – там вроде твой племянник живёт?
– Келли, – кивнул тот. – От него то же слышал. Странно они себя ведут. С места на место переходят, будто чего выслеживают.
– А про тварину ту чего нового рассказывали, нет?
Магнус уселся под стволом берёзы, раскинувшей над полянкой густую, чуть тронутую золотом, крону.
– Приходил к дому Келли ещё несколько раз, а потом как отрубило. Больше рядом не появлялся.
В озадаченном молчании тихо скребли по котелку ложки.
– У Старха кто-то на днях из тайги не вышел, – продрал голос проснувшийся Дакота. Он приподнялся на локте и посмотрел на предосенний лес. – Так тому хоть бы что. Говорят, шибко ругались они перед этим. Ему все: отправил бы группу на поиски. А он: сам, мол, вернётся. Чем-то парень ему сильно досадил. Вот тоже история странная.
– И к Блэйку всё меньше заглядывать стал, – заметил Вилф, задумчиво почёсывая подбородок. – Окружил себя такими же как сам и всё больше дома сидит. Как прежде с охотниками не собирается.
– Верно, – поддержал Мэтью. – Сторониться стал. Всё дела-дела. И равнодушие в каждом слове. А взгляд такой, что лишний раз и встречаться не хочется. Я у него как-то камень уордовский приметил. Где взял, спрашиваю? Это же Виндока. Сам он мне передал, отвечает. Дорог как память. А я ему: ох и горазд ты свистеть.
– А он? – спросил Магнус.
– Ничего не сказал. Глазами только зырк-зырк туда-сюда да и пошёл себе. А то никто не помнит, как он от дружка своего наипервейшего на собрании отказался. Зуб даю, камень его разума лишает.
Дакота сел, подобрав под себя ноги.
– Да что за камень такой волшебный? – потянулся он к мешку за ложкой.
– От крепости огненного бога, – ответил Вилф.
– А?..
Открыв рты, компания застыла. Ложка из пальцев Дакоты упала в траву.
– Я уже видел такой, – ответил охотник. – Где, не помню. Давно дело было. Эти камни до того чёрные, что свет в себя вбирают. Да не каждый из них силой обладает. Иначе крепость уже всю разобрали бы. Тот камень, что Уорду принадлежал, через специальный обряд закаляли. Не тем баловством, которым в столице себя развлекают, а настоящим чёрным колдовством. Не хухры-мухры. Так мне колдун один объяснял, когда я ему описал медальон Виндока.
– И на что эта пакость?