Король и Шут

– Эй, брат, привет! С того света шлю тебе привет!

И мир вновь обрёл хрупкий порядок, пока ветер шептал свои древние законы, а звонки с того света напоминали, что никогда нельзя забывать ни живых, ни мёртвых.

Лес стоял тёмный и густой. Листва шуршала, в траве что-то шипело – змея, словно сторож леса, скользнула между деревьями. В небе плыли облака, а полная луна мягким светом осветила пруд в глубине глуши. Там я встретил компанию парней: они пили, ели, смеялись, весёлый пир разливался на опушке.

– Выпить все хотят со мной! – закричал один из них, поднимая кружку.

– Выпей, с нами пива, парень! – подхватили остальные. – Не стесняйся, пей скорей!

Я колебался. Мать всегда говорила: «С чужими, сынок, пить нельзя. А с демонами – никогда!» Но любопытство победило осторожность. Я взял кружку и сделал глоток. Пиво было странным, почти магическим. Голову мою словно понесло: она взмыла над землёй, руки и ноги словно потеряли меня.

– Боже, как это надоело! – подумал я, пытаясь удержаться на ногах.

Парни смеялись и подгоняли меня:

– Пей скорей! Пей, не жалей!

Я закрыл глаза. Мир вокруг закружился, и вскоре я уже стоял на берегу пруда, а лесная тьма стала казаться живой. Ветер шептал сквозь деревья, и каждый звук был странно знаком: шуршание листвы, всплески воды, шёпот далеких голосов.

– Смотри, – сказал один из парней, – сувенир теперь моя голова. Гладкий череп, а в нём живые глаза.

Я ахнул. Голова, стоявшая передо мной, была настоящей пепельницей, в которую можно было собрать монеты.

– Много денег стоит она, – продолжал парень, – но я нынче строг к себе. Друзья, пиво пьют без меня.

Я шагнул назад, и тут раздался знакомый смех. Это был Шут, который появился из темноты.

– А вот и я, – проговорил он, кувыркаясь между деревьями. – Чего вы тут делаете без меня? Лесная вечеринка, а меня забыли!

– Шут, – сказал я, – не шути так. Что за странные вещи творятся в лесу?

– Лес? – усмехнулся Шут. – Лес – это вечная сцена для шутовских проделок!

Вдруг из тени вышли два вора, скуля от напряжения, оглядываясь по сторонам. Они только что скрылись от погони и решили поделить украденное золото. На старом кладбище, вечернею порою, они уселись на заброшенной могиле.

– Всё поровну, – сказал один, разглядывая монеты. – Но последняя монета… она моя. Я лучше дрался!

– Да что б ты делал без моего совета? – возразил другой. – Отдай монету, а не то я рассержусь!

– Мне наплевать, – сказал первый, – я твоей злости не боюсь.

– Но ведь я похитил деньги, – напомнил второй, – без моих идей ты и шагу не шагнул!

Спор разгорелся с новой силой. Воры схватились за оружие, угрожая друг другу. Но тут кто-то предложил:

– Что же делать нам с монетой? – сказал первый вор. – Давайте отдадим покойнику.

– Отлично! – согласился второй. – Так тому и быть!

Они положили монету на могилу. Но тогда земля зашаталась, и из неё появился мертвец. Кости его гремели, голос был глухим:

– Довели меня, проклятые, ей-богу, довели!

Воры вмиг переглянулись и бросились прочь, а мертвец, подняв монету, исчез обратно в землю.

– Хой! – прокричал Шут, прыгая на корточках. – Вот и ночная мистерия!

Я понимал, что лес – не просто лес. Здесь живут духи, чудеса и проклятия. И Король, появившийся из тёмного леса, смотрел на нас с высока. Он казался одновременно величественным и странным:

– Что здесь происходит? – спросил он, глядя на весёлую, но испуганную компанию.

– Выпить со мной пива, государь, – сказал Шут. – И не стесняйся, пей скорей!

Король нахмурился:

– Я пришёл узнать правду. Лес хранит свои тайны. Кто смеет смеяться здесь без меня?

– Мы, – сказал я, – но не просто смеёмся. Мы учимся уважать лес, его магию, его духи и чудовищ.

– Вижу, – кивнул Король, – но шут и два вора не оставят покоя.

И правда, воры всё ещё прятались среди деревьев, переглядываясь и бо́ясь вернуться к кладбищу. Шут подпрыгнул:

– Всё ещё думаете, что золото можно делить просто так? Нет, господа, лес правит своим порядком!

Я посмотрел на Череп-пепельницу. Он словно напоминал: каждое действие имеет последствия. Я вздохнул, а Король сказал:

– Похоже, ночь будет длинной. Но я вижу, кто достоин уважения.

И мы уселись вокруг костра. Пир продолжился. Мы пили, ели, смеялись, слушали шепот леса и всплески пруда. Мягкий свет луны играл на листьях, а облака медленно плыли по небу.

– Выпей, с нами пива, парень! – крикнул Шут. – И ты поверь, уж мы-то знаем толк в напитках!

Я взял кружку, вспомнил слова матери и подумал о демонах. Мы – живые, а лес – вечный. Иногда лучше слушать осторожность, а иногда – довериться ночи.

На рассвете воры уже не показывались. Мертвец вернулся в землю, забрав монету. Пир прекратился, но память о ночи осталась. Голова-«сувенир» тихо лежала рядом, напоминая о магии леса.

– Всё кончено, – сказал Король. – Но лес, Шут и духи ещё покажут нам свои силы.

– А мы будем готовы! – сказал я, поднимая кружку.

– Пей скорей! – добавил Шут, – пей и не жалей!

И лес вновь погрузился в тишину. Только шорох листвы и лёгкое плескание пруда напоминали о том, что магия не исчезла, а ночь ещё хранит свои тайны.

Мы разошлись по домам, но каждый из нас понимал: лес, золото, духи и шутовство переплелись в одну историю, которая ещё долго будет жить в наших воспоминаниях.

– Эй, брат, привет! – подумал я вслух. – С того света или нет – кто знает. Главное, мы остались живы, и ночь показала нам, что веселье и опасность всегда идут рядом.

Глава 4. Король и Шут

Лесная чаща дышала холодом ночи. Луна, как серебряный глаз, смотрела сквозь ветви, и каждый шорох казался голосом невидимого зверя. Я шёл по тропинке, чувствуя тяжесть в сердце. Когда-то я был человеком, но медведь, зверь внутри меня, забрал все мои чувства, оставив лишь пустоту.

– Я жив, покуда я верю в чудо… – бормотал я, шагая по снегу, – но должен буду я умереть.

Ночь казалась бесконечной. Сердце стучало, и каждый шаг отдавался эхом в тёмной чаще. Я вспомнил, как когда-то был медведем и проблем не знал. Жизнь человека принесла новые мучения: любовь, страх, сомнения. Любовь моя, как смерть, была опасна, а моя судьба мне неподвластна.

– Мой бедный разум дошёл не сразу… – подумал я, – до странной мысли: я человек.

На опушке парка я встретил его – здоровяка с широкой улыбкой. Он шёл лёгкой походкой, словно ночь была его домом. Вдруг он остановился у тихого пруда и заметил фигуру. Это была гадалка, старая и странная, с хриплым смехом и глазами, блестевшими, как лёд на снегу.

– Скажи мне, – обратился к ней парень, – сколько мне осталось дней? Как я умру?

Старуха бросила карты на снег, и они разлетелись, словно птицы. Луна отражалась в их блестящих гранях. Она прищурилась и сказала:

– Весь в крови несчастный Валет, а над ним ужасная Дама с ножом в руке!

– Что ты хочешь мне сказать? – воскликнул здоровяк, руки потирая. – Я не понимаю!

Гадалка лишь засмеялась хриплым смехом. И в тот же миг блеснул нож, скользя по снегу, а её голос прорезал ночь:

– Прямо щас и прямо здесь будет тебе плохо!

Я замер. Сердце забилось быстрее. Ветер шептал сквозь деревья, а лес казался живым. Где-то рядом раздался глухой рёв – медведь внутри меня проснулся. Время остановилось, и я понял, что эта ночь не простая: здесь переплетены судьбы, магия и смерть.

– Моя судьба мне неподвластна, – прошептал я, ощущая, как зверь во мне готовится вырваться. – Любовь моя, как смерть, опасна.

Вдруг появился Колдун, пьяный и упрямый. Он опирался на посох, глаза его блестели безумно, а роса на лице напоминала ночные слёзы.

– Ты ищешь ответ? – проговорил он, качаясь на ногах. – Его не найти, а если найдёшь, то потеряешь себя.

Я почувствовал дрожь. Колдун был силён, но странно беспомощен. Его руки тряслись, а смех рвался наружу, как ветхий заклинательный свиток.

– Я был медведем, проблем не знал, – сказал я вслух. – Зачем людских кровей я стал?

– Ха-ха! – хохотнул Колдун. – Человек, зверь, смерть и любовь – всё переплетено в одну нить!

Лес вокруг нас зашумел. Ветки трещали, снег сыпался с ветвей, и под ногами слышался скрип. Луна осветила фигуры Валета и Дамы, что стояли на противоположном берегу пруда. Валет весь был в крови, а Дама держала нож. Их глаза встретились с моими, и я почувствовал, как магия ночи проникает в каждую клетку моего тела.

– Забрали чары души покой, – подумал я. – Возник вопрос: кто я такой?

– Человек, зверь, или и то, и другое? – прошептал Шут, появившийся из тени, кувыркаясь на снегу. – Ты можешь выбрать только один путь.

– Путь человека опасен, – ответил я, – а путь зверя – разрушителен.

В этот момент Валет двинулся вперёд, а Дама подняла нож. Я почувствовал, как внутри меня медведь взвыл. Зверь хотел напасть, хотел защитить, хотел разорвать всё вокруг.

– Стой! – закричал Шут. – Это не игра!

Колдун шагнул вперёд, опершись на посох. Его дыхание было прерывистым, но слова звучали уверенно:

– Чтобы выжить, нужно понять, кто ты есть. Человек и зверь могут жить в одном теле, но лишь если ты примешь обе стороны.

– Я боюсь, – сказал я, – я боюсь своей силы и того, что могу потерять всё.

– Страх – твой союзник, – улыбнулся Шут, – но не враг. Он покажет, где конец, а где начало.

Валет поднял руку с кровавым мечом, а Дама шагнула ближе. Я видел, как их глаза горят, и понял: если я не овладею зверем внутри, они уничтожат меня.

– Мой дар – на двух ногах ходить, – подумал я. – Я должен выбрать, кем быть: человеком, или медведем.

И тогда что-то внутри меня переменилось. Медведь замер, затаился, а я почувствовал, что могу двигаться свободно, обдуманно. Вздохнув, я шагнул вперёд к Валету и Даме, но не с оружием.

– Вы слышите меня? – спросил я, – вы хотите сражаться, но вы сами пленники страха.

Валет моргнул. Дама не опускала нож, но движения её стали медленнее. Я протянул руку, и чудо произошло: их глаза на мгновение смягчились, а напряжение в воздухе растворилось, как туман.

– Я жив, покуда верю в чудо, – повторил я про себя. – И только если я приму обе стороны, я буду свободен.

Шут подпрыгнул и закричал:

– Ха! Вот это игра!

Колдун усмехнулся:

– Теперь ты понял… ночь учит каждого по-своему.

Медведь внутри меня зарычал, но не нападал. Он понимал, что сила человека и сила зверя могут быть союзниками. Я сделал шаг назад, Валет опустил руку, а Дама убрала нож в чехол.

– Вы свободны, – сказал я им. – И я свободен.

Лес, казалось, вздохнул вместе со мной. Луна осветила всё вокруг мягким светом, и первые лучи рассвета коснулись снега. Ночь подходила к концу, но урок был выучен.

– Чудо живёт в каждом из нас, – сказал я, – нужно лишь научиться доверять.

Шут кувыркнулся на снегу и сказал:

– А теперь пора веселиться! Пей скорей, ведь ночь прошла, а день только начинается!

Колдун покачал головой и прошептал:

– Помни: сила внутри тебя – это дар и проклятие одновременно.

Я посмотрел на медведя внутри себя. Он уже не был врагом, а союзником. Мы шли вместе, принимая свои темные и светлые стороны.

Валет и Дама исчезли в утреннем тумане, Шут скакал по опушке, а Колдун растворился, оставив после себя лишь запах лесного дыма и волшебства.

Я стоял у пруда, снег таял под первыми лучами солнца, и сердце наполнялось чем-то новым – силой, пониманием и верой в чудо.

– Любовь моя, как смерть, опасна, – подумал я, – но если я смогу управлять зверем внутри, я смогу жить и любить.

И медведь внутри меня рыкнул тихо, почти ласково, словно говоря: «Да, теперь мы вместе».

Ночь закончилась, но история только начиналась. Я был человеком и зверем одновременно, и теперь знание этой тайны делало меня сильнее любого Колдуна, Шута, Валета или Дамы.

Много дней грустил Король. Его народ видел, что государь померк, словно свеча в пустом храме, но никто не знал, что за беда точит его сердце. Хмурые пиры, тяжёлые думы, длинные ночи – и каждый новый рассвет приносил ему лишь скуку и тоску.

И вот однажды кто-то из приближённых привёл во дворец маленького карлика-шута. Шут был уродлив и смешон: сгорбленная спина, колпак с бубенчиками, глаза – как у безумца, вечно горящие странным огнём. Карлик прыгал, кривлялся, визжал нелепым голосом, и народ в зале безумно хохотал. Даже король, впервые за многие месяцы, натянуто улыбнулся.

Но веселье длилось недолго. Шут не прекращал плясать и кричать, пока вдруг Король не схватился за сердце и не рухнул на пол.

В зале наступила тишина. Стражники бросились схватить карлика, но он, словно мяч, выскальзывал из рук, бегая по мраморным плитам и заливаясь безумным смехом. За ним кинулись придворные, но никто не мог поймать шута. Казалось, его тело не подчинялось законам мира, а смех звенел так, будто рушились своды дворца.

Тогда народ впервые услышал песнь, будто сама Судьба её прошептала:

«Хо! Хо! Всё кверх дном!

Хо! Хо! Всё ходуном!

Хохот со всех сторон —

Хохот в весёлом царстве!»

С тех пор Король так и не поднялся. Народ, одурманенный весельем, медленно сходил с ума. Сначала стражники, затем придворные, потом простые горожане – все они хохотали, падали на землю, забывали о хлебе, о доме, о жизни.

Летели месяцы, годы, и не стало в королевстве ни власти, ни порядка. Остался лишь карлик-Шут – вечный властелин смеха, чьё царство было весёлым, но пустым.

Но далеко от дворца, в глухом лесу, жила женщина. Ведьма.

В детстве ей цыганка предсказала: «Полюбишь сильно – погубишь. Верности не простишь, и в гневе великом обернёшь милого своего в осла». Сначала девушка смеялась над этими словами, но пророчества, как правило, не смеются – они ждут часа своего.

Она действительно полюбила. Юноша был добр, красив и нежен с ней. Но измена пришла, как грозовая туча, – и тогда ведьма потеряла над собой контроль.

В её сердце вспыхнула тьма, и несчастный стал стонать, серой шерстью обрастать, голос его сорвался на хриплое: «Иа-а…» – и вместо человека пред ней стоял дрожащий осёл.

Ведьма рыдала. Любила – и ненавидела. Силой она была наделена, но её любовь оказалась проклята. Осёл ходил за ней всюду, неотступно, глядя в её глаза человеческой тоской. Она пыталась вернуть его облик – травами, заговорами, слезами. Но тщетно.

Осёл бил копытами, вертел хвостом, будто хотел сказать: «Верни мне мою душу!» – но чары были сильнее её воли. И тогда ведьма пела, будто сама себе:

«Ведьма я, эх ведьма я,

Такая вот нелёгкая судьба моя.

Силой я наделена,

Но на беду любовь моя обречена…»

Скоро любимый понял: до заката своих дней он будет страдать в теле зверя. И, потеряв надежду, приблизил свой конец – что-то выпил, что-то съел, и сердце его остановилось. Осёл упал в траву, и в глазах его погас последний свет.

С тех пор ведьма осталась одна. Её любовь умерла, её дар оказался проклятьем. И каждый вечер, когда солнце клонится к лесу, она слышит в ветвях жалобное «иа-иа», будто дух её возлюбленного всё ещё бродит рядом.

Так встретились две судьбы: царство Шута и слёзы Ведьмы.

В королевстве больше не было ни власти, ни порядка – только хохот и безумие. В лесу больше не было любви – только скорбь и проклятие.

И в этих песнях – всё, что осталось от некогда великого королевства.

В ту зиму Новый год тянулся уже пятую ночь подряд. Никто в городе не помнил, как давно он начался, и никто не мог остановить веселья. Казалось, сама луна застыла над крышами, а колокола били в полночь снова и снова.

В трактире у городской площади не стихали крики. Толпа требовала рома:

– Дайте ром! – кричали одни.

– Хой-хой! – вторили другие, и крик их был подобен грому.

Трактирщик, старик с усталым лицом, только разводил руками: в погребе давно пусто. Еда съедена, кувшины осушены, бочки перевёрнуты. А люди требовали ещё.

– Что ты нам суёшь? – орали гости. – Шахматы, лото? Ты трактирщик или кто?

Пианист, которого вытолкнули к роялю, пытался играть, но вскоре рухнул под инструмент – пьян и обессилев. Скрипач уронил смычок, а его скрипка разлетелась о стену. Приличный люд превратился в сброд, и некому было унять безумие.

Старик-трактирщик прижимал ладони к ушам. Народ был озлоблен. Ещё немного – и разнесут трактир по брёвнам.

И тут дверь распахнулась. Вошёл аббат, а за ним – Шут. Никто не понял, как они очутились вместе. Один – в рясе, другой – в ярком колпаке с бубенцами. Они прошли в центр зала и, оглядев толпу, объявили:

– Мы накормим вас! – сказал аббат.

– И развеселим! – добавил Шут.

Они сварили пищу из богословских тем и шутовских затей: аббат читал проповедь, Шут её высмеивал, и вместе это походило на пир духа. Народ на миг притих, слушая и смеясь. Но стоило лишь миновать полночь, как крики раздались вновь:

– Рому! Нам нужен ром!

А рома всё не было.

Тем временем, за городской стеной, далеко у леса, жил садовник. У него был сад, про который говорили – чудесный и опасный. Никто не возвращался оттуда с пустыми руками, но и с чистой совестью тоже.

В ту ночь, когда город сходил с ума в трактире, в доме неподалёку от площади трое сестёр не давали покоя брату.

– Сходи, – говорили они, – ночью за цветами в сад чужой. У садовника такие цветы, что любая красавица позавидует. Принеси нам букет!

Парень сперва отмахивался, но напор сестёр был нестерпим. Наконец он взял нож и пошёл, скрывшись в темноте.

Час прошёл. Другой. Брата всё не было. Сёстры ждали, тревожились. За окном рассвело. И только петухи запели, как в дверь постучали.

На пороге стоял сам садовник. С улыбкой во весь рот он положил на стол букет свежих цветов – и исчез, не сказав ни слова.

Сёстры бросились к цветам… и застыли с раскрытыми ртами. Среди благоухающих бутонов лежала голова их брата.

Весть о страшной находке разлетелась по городу. Но народ, обезумевший от бесконечного праздника, только хохотал:

– Голова среди цветов? Ну и что! Здравствуй, Новый год!

Трактирщик рыдал, но никто не слушал. Шут шутил, аббат крестился, а пианист снова уснул под роялем. Всё смешалось – смех и ужас, молитва и пьянство.

И вот тогда произошло то, чего никто не ожидал.

Пол под трактиром задрожал, свечи мигнули, а в дверях показался Король. Его давно считали умершим – говорят, он умер от смеха на собственном пиру. Но теперь он стоял живой, хотя и мрачный, словно восставший из могилы.

– Кто осмелился править моим народом? – прогремел он.

Все стихли. Только Шут, не моргнув, встал перед ним:

– Я, государь. Народ хотел смеха – и я дал ему смех. Народ хотел рома – и я требовал рома. Народ хотел цветов – и садовник их принёс. Но если ты вернулся, может, поделим трон?

Король всмотрелся в толпу: пьяные лица, разбитые инструменты, головы, склонённые в страхе.

– Вы превратили моё царство в безумный балаган, – сказал он. – Но, быть может, именно этого оно всегда и хотело.

Он поднял кубок, который протянул ему трактирщик дрожащими руками. Кубок был пуст. Король засмеялся – низко, хрипло, так, что у всех по коже пошёл холод.

– Что ж, пусть будет так. Дайте им рому!

И в тот же миг пустые бочки наполнились. Кувшины засияли, как если бы в них плескалось не вино, а лунный свет. Народ взревел от восторга.

Трактирщик упал на колени: его спасли. Пианист вскочил, заиграл – и рояль сам откликнулся, звуча чище, чем когда-либо. Аббат перекрестился, но и сам поднял кубок. Шут, довольный, кувыркнулся через стол и обнял Короля.

Только садовник стоял в стороне, держа в руках свой кровавый букет. Его цветы не нуждались в чудесах: они всегда росли на жертвах.

С той поры в городе смех и ужас переплелись. Каждый Новый год длился столько, сколько захочет народ. Король и Шут сидели рядом на троне: один правил смехом, другой властью. Пианист играл, трактирщик лил ром, аббат окстился и пил вместе с остальными.

А в саду у леса продолжали цвести чудесные цветы. Каждый, кто хотел их сорвать, знал: цена будет уплачена. Но город не заботила цена. Они смеялись, пили и кричали:

– Дайте рому! Хой-хой!

И крик их был подобен грому.

Глава 5. Жаль Нет Ружья

Рассвет поднимался над землёй медленно, почти робко, словно боясь потревожить спящий лес. Солнце расправляло свои первые розовые лучи над кронами деревьев, отражаясь в озере, где клубился белый туман. В овраге под горою шелестела листва, и утренний ветер играл с росой на траве, заставляя её мерцать, как сотни маленьких звёзд.

Король, давно оставивший свои покои, стоял на холме, наслаждаясь этой дивной порой. Он любил утро не меньше, чем веселье и пиры, и сейчас, когда мир казался таким простым и божественным, он испытывал редкую, почти детскую радость.

– Как прекрасна природа и проста, – пробормотал он, глядя на облака, медленно плывущие по голубому небу, словно белые корабли, бороздящие небесный океан. Тёплый ветерок колыхал траву на полях, где коровами истоптана земля, и Король думал, что это – настоящее счастье: просто стоять и наблюдать.

Рядом с ним, как тень, шел Шут. Яркий колпак с бубенцами на голове, глаза блестели, а на лице играла привычная улыбка. Он тоже любовался утренней зарёй, но взгляд его был другим – хитрым и внимательным.

– Ты, государь, – начал Шут, – признаюсь, братцы вам не расскажут: я дедушку любил.

Король поднял бровь, но промолчал. Шут продолжал, словно обращаясь сам к себе, а не к Королю:

– Так он же бил меня? Клянусь, за дело бил! Он строгий был, зато учил. Всё, что знаю я, – от деда получил. А когда хотелось баловаться… ну, тут святое – врезать палкой по спине.

Король невольно улыбнулся. Шут говорил о детских воспоминаниях с такой теплотой и искренностью, что даже тень грусти коснулась его сердца.

– Не стало деда, – продолжал Шут, – и мне грустно от того, что не хватает подзатыльников его.

– Так что же с дедушкой случилось за беда? – спросил Король, смотря, как туман стелется по озеру. – У него здоровье было хоть куда.

– Увы, охотников в округе больше нет, – ответил Шут, – и стал всё чаще нас лесной зверь тревожить. Я думал, сделаю из волка колбасу, да где ж его найти теперь!

Они шли по тропинке, ведущей к селу. Скрипели старые колёса у телеги, кобыла шлёпала копытом по грязи. Шут говорил, а король слушал, словно эта история была важнее всех королевских дел.

– Уставший дед курил и думал о ночлеге, – продолжал Шут, – кобыле молвил: «Быстрей в село вези!» Но та тревожно в сторону леса поглядела. Волков почуяла. И дед скачи галопом, коли жить не надоело.

– Но вдруг кобыла резко в сторону метнулась, – сказал Шут, голос его понизился. – Порвала вожжи и помчалась вихрем прочь. Телега на бок в тот же миг перевернулась. Дедушка… был скушан в эту ночь.

Король сделал шаг назад, тяжело вздохнул. Шут остановился рядом с ним, молча глядя в туманное утро.

– Жаль, нет ружья! – произнёс он, и слова эти звучали как заклинание, призрачный шёпот в воздухе. – Свирепый хищник под вечер чертовски опасен. А до села – немало вёрст. Путь кобыле не ясен. Не ясен… Гони!

И тишина леса вдруг наполнилась какой-то странной тяжестью. Лишь утренний ветерок шуршал листвой, играя на краю обрыва. Король смотрел на лес, а в глазах его отражался ужас, который Шут так тщательно пытался смягчить юмором.

– Всё это – урок, – сказал Король, наконец. – Природа проста и божественна, но её нельзя недооценивать. Мы слишком часто смеёмся над её силой.

Шут кивнул. Он всегда понимал эти слова, хотя умел превращать их в шутку.

– Ну, государь, – сказал он, – и всё же утро прекрасно. Солнце поднимается, туман клубится над озером, листва шепчет свои тайны. Дивная пора, продолженье сна…

Они шли дальше, и лес постепенно оживал. Птицы начинали петь, кусты шуршали, как будто шепча им свои секреты. Король снова почувствовал спокойствие, забыв о политических интригах, придворных интригах и всех заботах.

– Видишь, государь, – улыбнулся Шут, – всё это напоминает, что жизнь прекрасна, даже если случается беда. Дедушка ушёл, зверь тревожит лес, но солнце всё равно поднимается.

Король кивнул. Он ощущал это как истину: даже в самых страшных событиях есть момент красоты.

– И всё же, Шут, – тихо сказал он, – нельзя забывать о тех, кого потеряли. Дедушка… – он замолчал, глаза его были полны тоски. – Живой урок природы и урок человечества в одном.

– Да, государь, – ответил Шут. – Природа божественна и проста. Но иногда она – коварная учительница.

В тот момент солнце поднялось выше, озаряя лес розовым светом. Лучи играли на траве, отражались в росе, превращая землю в сверкающее полотно. Король и Шут стояли на поляне, смотря на простую красоту природы, которая казалась им одновременно нежной и жестокой.