Эхо наших жизней

© Florence Tholozan, 2022

© Флоренс Толозан, 2025

© Дмитрий Савосин, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2025

Дизайн обложки и иллюстрация Софья Борисова

Кларенсу, Грегуару, Эмме

Гаэлю

Всем, кого я люблю, они узнают себя

От тебя зависит, принимать или нет то, что от тебя не зависит.

Пролог

Графство Голуэй, Ирландская Республика

(1928) 1938

Бригид

Я «сиротка» – так принято у нас называть внебрачных детей.

Пропащая душа.

Сестры приюта Святой Марии, приюта для незамужних матерей и их детей, подобрали декабрьским утром на паперти собора Успения Богоматери на севере Голуэя брошенного младенца, то есть меня, назвали Бригид и заботились обо мне, пока я пребывала в нежном возрасте.

Недавно я узнала, что мое имя означает «великая богиня». Печальная ирония по отношению к такой отверженнице, как я, – я плод греха, а значит, недостойна ни крещения, ни заупокойной службы на кладбище, когда придет мой смертный час.

Чудом я не умерла от младенческих судорог, недоедания и повальных в то время заразных болезней – туберкулеза, кори, дизентерии. Они убивали каждого десятого новорожденного в Ирландии. Особенно в этом монастыре, служившем приютом для матерей-одиночек и детским домом.

Когда я подросла, меня отправили в интернат в Клифдене, учили там хорошо, но порядки были жестокие.

Видно, в этой школе, предназначенной для детей позора, верили, что скверное обращение закаляет тела и души, и я там плохо ли, хорошо, но росла. Вернее, плохо. А еще вернее, росла как сорная трава.

Я играючи получила аттестат о начальном образовании, что позволило мне продолжать учиться в средней школе.

Кроме словесности и языков – предметов, по которым я была отличницей, – мне еще очень нравилась гимнастика и хоровое пение у нас в часовне.

Школьные годы закончились, и я получила аттестат зрелости. О поступлении в университет такой, как я, не приходилось даже мечтать.

Я устроилась прислугой в Дублине, на улице О’Коннелл, неподалеку от моста Святого Георгия, перекинутого через реку Лиффи, в особняке, который тоже именовали георгианским и в котором проживали богатые владельцы сельскохозяйственных угодий, сдававшие фермы арендаторам за немалые денежки.

Я без устали, себя не жалея, старалась всем услужить. Платили мне смехотворно мало. Зато появилась крыша над головой и еда. Условия были лучше, чем в интернате. Впервые в жизни я наедалась досыта. Велика ли важность, что еда была почти всегда одна и та же и совсем безвкусная. У меня, как и у остальной здешней прислуги, была теперь своя отдельная комнатка рядом с кухонной подсобкой – счастье после холодных дортуаров интерната и вопиющей невозможности уединиться.

Свободное время я проводила за чтением книг – их мне любезно одалживала Кэтлин, дочь Эйрин и Оуэна Коглан, моих хозяев. Мы с ней ни разу не перемолвились ни единым словечком. Наверное, ей такое не разрешалось. Конечно, мы принадлежали к разным социальным слоям, но были одногодками, любили читать, и это нас сближало. Мое безмолвное общение с этой молодой девушкой стало чем-то вроде дружбы.

Кэтлин взяла привычку тайком оставлять на подоконнике у главной лестницы уже прочитанные ею романы. Я же, прочитав их, возвращала туда же. Если произведение мне нравилось, я в знак признательности вкладывала в книгу засушенный цветок вереска. Благодаря ей я открыла для себя и великие имена литературных классиков, и современных писателей, уже успевших заявить о себе. Страницы книг говорили о том, что за пределами наших краев существует огромный мир, который я и вообразить себе не могла и куда теперь радостно сбегала.

Страна трудно восстанавливалась после страшных лет борьбы за независимость и гражданской войны. Остров разделился на Северную Ирландию и Свободное ирландское государство, но бесправное положение домашней прислуги каким было, таким и осталось.

Прошло несколько месяцев, я отъелась, поправилась, и моя соблазнительно округлившаяся фигура не оставила равнодушным хозяина дома.

Когда я подавала на стол очередное блюдо, Оуэн Коглан повадился непристойно поглаживать меня сзади.

Вскоре он стал повсюду меня преследовать своими приставаниями, которые были для меня невыносимы. Он не сводил с меня похотливых глаз. Доходило до того, что он проносил мимо рта ложку с супом, опрокидывая ее на белоснежную скатерть. Выглядело это воистину по-дурацки. Внутри у меня все кипело оттого, что я не могу поставить на место сластолюбивого негодяя.

Служанки постарше предупредили меня, что от хозяина нужно держаться на расстоянии. Мудрый совет – и я старалась всегда и всюду ему следовать, не встречалась взглядом с его похотливыми глазками и становилась поближе к его супруге, которая, казалось, и внимания не обращала на мужнины проделки.

Но мои старания избегать хозяина только разожгли его интерес, и он стал еще настойчивее преследовать меня. Он даже изменил собственным привычкам и теперь всегда приходил туда же, где была я.

То, что я ему сопротивляюсь, несомненно, лишь обостряло его вожделение.

Что вдруг так разожгло этого Коглана, ведь он, в конце концов, был женат? Уж не то ли, что в своем доме он всему владыка, все должны ему подчиняться, а тут?.. А ведь ему, как любому доброму отцу семейства, придется покаяться в своих грехах на исповеди. Но Господь снисходителен к благочестивым христианам вроде него.

Проходили дни, Коглан становился все настойчивее. Засыпал меня сладкими словами, улыбался до ушей, подлавливал в коридорах и давал волю своим шершавым ручищам.

Его ласки во время наших якобы случайных встреч становились все смелее и продолжительнее. Я леденела в столбняке. Отвратителен он был мне неописуемо.

А он уже загораживал мне проход, обнимал за талию, с силой прижимал к себе и целовал, не обращая внимания на мои мольбы. От его зловонного дыхания, приправленного дымным виски, к горлу у меня подступала тошнота – и еще долго я чувствовала потом этот запах.

Я не раз замечала хозяина возле нашего флигеля, он бродил тут ночью, когда мадам засыпала сном праведницы. И мне стало страшно. Затаенный страх больше не покидал меня. Ложась спать, я непременно запирала дверь на двойной оборот ключа.

Я жила в непрестанной тревоге.

Как-то вечером, погружаясь в объятия Морфея, я услышала тяжелые шаги, направлявшиеся к моей комнате. Мне показалось, что повернулась дверная ручка. Сомнений не оставалось: это был хозяин.

Охваченная ужасом, я натянула одеяло на голову. Затаив дыхание, вцепилась в края матраса, дожидаясь, пока негодяй отступит и вернется к себе.

До рассвета не смогла я сомкнуть глаз, вздрагивая от малейшего шороха.

Я прекрасно знала, что он так легко не откажется от задуманного и это лишь отсрочка на несколько недель, прежде чем он добьется своего.

Разумеется, я помышляла о бегстве. Но куда пойдешь, если живешь без гроша в кармане, не имеешь ни единого родственника и вообще одна в целом свете?

На следующий день, вернувшись в свою клетушку, я с ужасом заметила, что ключ исчез. О господи боже мой! По спине у меня пробежала ледяная дрожь.

Обезумев от страха, я придвинула к двери ночной столик.

Напрасные старания. В коридоре вновь послышались шаги, и мой хлипкий заслон не устоял перед яростной решимостью Коглана.

С того самого проклятого дня он приходил ко мне каждый вечер, и я никак не могла защититься.

С досады я кусала локти, горюя, что не подумала хранить ключ в кармане кофты.

Хряк делал свое дело, тяжело дыша и заставляя меня смотреть прямо ему в глаза, сверкавшие недобрым огоньком. Я добыча, я его добыча. Несомненно, извращенец наслаждался ужасом и отвращением, искажавшими мое лицо.

Он растоптал меня, безжалостно сломал мне жизнь. А мне еще не исполнилось и двадцати.

Я жила ненавистью.

Не могла есть. Худела на глазах. Но это не утихомирило пылкого рвения хозяина. И случилось то, что должно было случиться.

Из-за головных болей, головокружений мне приходилось держаться за стенку, когда я шла по коридору. У меня набухли груди, и мне было очень больно, когда Коглан грубо мял их хваткими и жадными ручищами.

Просыпалась я с рассветом, ослабевшая и мучимая тошнотой.

Мой желудок был не в состоянии переваривать пищу.

Я считала и пересчитывала дни задержки.

Не знаю уж, сколько свечей я поставила, когда ходила к мессе.

Я истово молилась Деве Марии.

Тщетно. Она не соизволила ничем мне помочь.

Мой живот рос, округлялся, а я туго-натуго заматывала его тряпками. Я молотила по нему кулаками, лишь бы избавиться от своей беды. Но ребенок упорно цеплялся за жизнь.

Бедняга не подозревал, что здесь, куда он так стремится, его ждет горькая судьба.

Однажды ночью Коглан заметил, что обрюхатил меня. Он впал в безумную ярость и отвесил мне пощечину такой неслыханной силы, что я лишилась чувств.

Я подумала, что он убьет меня.

На следующее утро никто и не подумал спросить, почему у меня опухло лицо. Было ясно без слов – зверь, тиран царит в собственном логове. Все перед ним тряслись от страха – начиная от арендаторов, кончая охотничьими собаками.

Еще через день за мной приехала монахиня, чтобы отвезти в католический приют, предназначенный для матерей-одиночек. Верх иронии – это был тот самый приют, который принял меня сразу после моего рождения. Вот где я должна была родить в самой большой секретности.

Кэтлин на коленях молила отца не позволять увозить меня. Увы, ее слезы ничего не изменили. Важнее всего было защитить репутацию фамилии и удалить незаконнорожденного, что был зачат во мне.

Я еще не уехала, а Коглан уже с гнусным вожделением приглядывал себе новую служанку, которую собирался нанять. Несчастная…

Все это было отвратительно. Спазм сдавил мне сердце.

Машина уже тронулась, и тут Кэтлин, презрев все домашние запреты, подбежала ко мне и протянула роман Агаты Кристи под названием «Убийство Роджера Акройда».

Знала ли она, что я ношу под сердцем сына или дочку ее отца-подонка?

Я спрятала ее прощальный подарок под пальто и сжала его так сильно, что побелели фаланги пальцев.

Каково же было мое ошеломление, когда ближе к вечеру, уже лежа на кровати, выделенной мне в мрачном дортуаре, я наконец смогла открыть книгу, но вместо расследования Эркюля Пуаро нашла половину страниц вырезанными – а на их месте кошелек, набитый монетами!

Кругленькая сумма, мне такой никогда бы не заработать.

Увидев ее великодушный подарок, я залилась слезами и быстро спрятала его себе под кофту.

Прошли месяцы.

Мое громоздкое тело теперь препятствовало выполнению тех обязанностей, какие мне были поручены. Я чувствовала себя изможденной, едва переставляла ноги. Малейшее движение требовало от меня неимоверных усилий.

Жизненные условия в этом мрачном и обветшалом приюте для грешниц были плачевны, они были за гранью того, что даже я могла себе вообразить. И с каждым днем мне становилось труднее, потому что все ближе были роды. Работа в прачечной изнуряла меня все больше.

Старое серое здание было перенаселено и чрезвычайно плохо обустроено. Туалеты на улице, без крыш, – неважно, льет дождь или дует ветер. Металлические кровати скрипят, а пружины больно врезаются в изможденное работой тело. Не говоря о полном отсутствии врачебного обследования или заботы. Не предусмотрены и зарплаты как вознаграждение за каторжный труд. Из-за отсутствия гигиены женщины часто умирали при родах, и немногим младенцам удавалось выжить. Они умирали от анемии.

Часто болела и я в это время, часто голодала.

Монахини не сочувствовали аморальным женщинам вроде меня, они обращались с нами безжалостно, как с рабынями. Хорошо еще, если эти ведьмы разрешали мне напиться воды!

И снова я стираю нескончаемое белье в промышленной прачечной – в воде, разъедающей руки химией, – сгибаясь под потоком понуканий.

Однажды я взбунтовалась против непосильной каждодневной работы в грязи и сырости. Надо сказать, что всем нам, пансионеркам, строго-настрого было велено творить про себя нескончаемые молитвы и шептать слова покаяния, и, пока мы вкалывали без передышки, нам нельзя было и рта раскрыть. Бесплатная рабсила, крепостные без благодарности.

Несчастная я! Телесное наказание, которому меня подвергли в назидание остальным, отбило у меня охоту повторять подобные ошибки.

– Господь отказался от тебя! И от твоего паршивчика тоже! – сказала мне мать-настоятельница с лицемерной улыбкой после того, как несколько раз ударила меня хлыстом в целях исправления. – Заруби это себе на носу! Два дня посидишь на хлебе и воде. Станешь умнее.

Я здесь для того, чтобы искупить самый тяжкий грех – ждать ребенка, не будучи замужем.

Но я, едва ощутив, что ребенок внутри меня шевелится, почувствовала привязанность к этому существу, которое росло внутри меня. И решила, что, раз уж не могу дать ему законного социального статуса, подарю ему материнскую любовь, какой сама никогда не видела.

Бедняжка страдал ни за что. Он-то не выбирал существования парии. Я решила, что вместе мы будем сильнее.

Как ни удивительно, но жизнь, приютившаяся во мне, придала мне невероятную стойкость, а ум сделала острым, как стальное лезвие.

Дни тянулись все томительнее по мере того, как я приближалась к разрешению от бремени. Я едва таскала ноги, у меня ломило поясницу. Живот становился твердым как камень.

Монахини – такие ходили слухи – сразу же отдавали новорожденных на усыновление или в приют, не заботясь о согласии матери. Говорили даже, что детей продавали бездетным зажиточным американским семьям, которые специально приезжали сюда, чтобы заключить такую сделку. Шанс сохранить ребенка у себя был только у самых молодых и здоровых. Остальные, разлученные навек со своими детьми, оставались в монастыре и трудились на его благо.

Малышей держали в другом здании, матери туда не допускались. Я боялась даже себе представить, какая невыносимая пытка ожидала меня впереди.

Всю последнюю неделю я размышляла об одном – о побеге. И я все продумала. Не могло быть и речи, чтобы я оставила им свое родное дитя.

Я убегу сразу после родов.

Говорят, можно уехать в Англию. На это у меня хватит денег – спасибо щедрости Кэтлин. Я ей за это так благодарна!

Сегодня я почти не чувствую движения в животе. Странное ощущение: живот как будто опустился. Полнолуние. Кажется, малыш не заставит себя долго ждать.

Вчера я видела желтых и белых бабочек. Они – предвестники благих вестей, не то что бабочки с темными крыльями. Согласно поверьям, они летают между нашим миром и потусторонним и передают послания. И я верю, что мне послали добрый знак.

Мое дитя будет носить фамилию матери – мне ее дали в сиротском приюте: Бреннан. На гэльском это означает «печаль». Сестры сказали мне, что, когда меня принесли в монастырь, я три дня подряд плакала. Потому меня так и назвали.

Если родится девочка – назову ее Луэйн в честь круглоликой планеты, что не сводит с меня глаз в самом сердце холодной и безоблачной ночи.

А если будет мальчик – дам ему имя Луг, имя бога солнца. Мой сынок будет таким же светлым, как и положено мужчине с таким именем. Он станет исцелением. О, каким драгоценным исцелением от тьмы, так печально вторгшейся в наши жизни.

– Даже не помышляй отлынивать, я тебе покажу, шлюхе с ублюдком в брюхе! Фу-ты ну-ты, Нотр-Дам-любому-дам! Ну-ка за работу! Да с огоньком! Не смей нас задерживать, притворщица! Знаю я таких потаскух, как ты. Скольких уже исправила! Скорей бы уж ты ощенилась и твой нагуленыш принес нам хоть какие-то денежки!

Охваченная ужасом, я вытирала потные ладони о белый фартук, надетый поверх моей форменной блузы, наглухо застегнутой до самой шеи, и снова принималась за работу, дрожа всем телом.

Клянусь перед Богом – я сделаю все, чтобы вырвать моего ребенка из этого ада.

Мне удалось припрятать кое-что из еды, взяла из буфета в кухонной подсобке. С едой я смогу продержаться долго.

Знает одна только Мэгрид. Она поможет мне при родах, а потом я сбегу с этой каторги.

Мэгрид тоже мать-одиночка, в монастыре ее обучили работе сиделки, и она всегда на подхвате в санитарной части.

Ее дочка умерла, едва появившись на свет. Это случилась пять лет назад. Она, бедная, так и не пережила потерю. Что-то в ней надломилось.

Тем же вечером, едва стемнело, начались схватки. Как я и предчувствовала.

Они участились, и я стучу в перегородку, отделяющую меня от подруги. Четыре коротких удара – это наш условный знак.

Меня согнуло пополам от боли, когда Мэгрид тайком пришла за мной в нашу общую спальню и помогла без шума доковылять до столовой по лабиринту ледяных коридоров.

Там, в уголке на кафельном полу, она по моей просьбе разложила матрас, как раз рядом с баком с кипяченой водой и чистыми полотенцами.

Мэгрид дала мне свернутый валиком носовой платок, чтобы я кусала, когда боли станут нестерпимыми. Мне нельзя кричать и стонать.

Вся моя надежда на Мэгрид. У нее есть навык. Она помогает сестре Мэри в родильном отделении. Ее опыт и ласковое со мной обращение меня успокаивают. Я доверяюсь ее умелым рукам – и вот в ночной тишине мой сыночек испускает первый в жизни крик.

Мы обе замираем в страхе, что сейчас нас найдут. Напряженно прислушиваемся, но нет – ни звука в здании, которым владеет глубокий сон.

Бесконечное чувство любви затопляет меня, когда мой взгляд погружается в глаза моего сына. Горячие слезы текут по лицу – так сильна эта нежданная любовь, связавшая нас друг с другом навсегда.

Я называю его Луг, как и собиралась.

Незадолго до рассвета я наконец готова.

– Пора, Бригид.

Мэгрид запеленала моего Луга, и я прячу его себе под пальто.

Проверяю деньги, они на месте, тщательно спрятаны в кармашек, пришитый за подкладкой моей кофты.

– Иди, подруга, – шепчет Мэгрид. – Иди как богиня Маха. Беги быстрее королевских коней. Иди и нигде не мешкай в дороге, Бригид. Я помолюсь за тебя и за твоего малыша.

Я горячо благодарю ее, и мы крепко торопливо обнимаемся.

Время не ждет.

Я наспех повязываю платок, хватаю свой тощий узелок и бегом покидаю приют, растроганная помощью моей подружки по несчастью. Мэгрид запирает за мной дверь.

Ей предстоит уничтожить следы нашего преступления и вернуть ключ на место – в ящик стола матери-настоятельницы.

Я сворачиваю подальше от дороги и иду полями, побелевшими от инея.

Холодный воздух обжигает легкие. Солнце, посылающее бледные утренние лучи полям, одетым легкой дымкой тумана, почти не греет. Но я не чувствую ни отчаянности своего положения, ни даже усталости.

Мне необходимо как можно скорее добраться до реки Клэр, она здесь неподалеку. Там будет нетрудно затеряться среди прибрежных кустов, стараясь обходить рыбаков, которые ловят бурых форелей и дикого лосося.

Потом я пойду по течению реки и доберусь до того места, где она впадает в озеро Лох-Корриб, и по его берегу спущусь в Голуэй.

Я слышу далекий колокольный звон из монастыря. Скоро сестры обнаружат, что меня нет. Страх охватывает меня сильней.

Я поднимаюсь на вершину холма, спускаюсь по другой его стороне. Торфяник. Ноги вязнут. Я невольно иду гораздо медленнее.

Перехожу через множество ручейков. Старые ботинки промокли от ледяной росы.

Впереди, насколько хватает глаз, тянутся ланды, разделенные на участки невысокими стенками из камня.

Ни одной живой души. Только бы и дальше так было.

Ястреб с небесной высоты камнем срывается вниз и хватает добычу.

Пухлые тучи затянули высокое небо, заморосил мелкий дождь, капли стекают по лицу. Я покрепче запахиваю шерстяное пальто, укутывая Луга – он крепко спит, – только бы не уронить на размокшую землю.

Наконец вижу деревья, которыми поросли зеленеющие берега Клэр, выхожу на извилистую тропинку – она ведет к узенькому старому мосту.

Ускоряю шаг, спеша найти укрытие и побыстрей дойти до кромки озера. А за ним, дальше – северный берег Атлантического океана, он всего в трех милях отсюда.

Я представляю себе его гигантские бурные волны, с грохотом разбивающиеся об изрезанный скалистыми утесами берег.

Мне не терпится увидеть собственными глазами эту безоглядную мощь, так красиво описанную в книгах, – я ведь видела только наше графство, в котором появилась на свет.

Мэгрид говорила мне, что Лох-Корриб считается настоящим внутренним морем. В нем насчитывают триста шестьдесят пять поросших лесом островков по числу дней в году.

Ближе к полудню я дохожу до озера. Еще два добрых часа ходьбы, и я в порту Голуэй – а там сразу на пароход, и я плыву в Великобританию.

Луг настоятельно требует грудь.

Я прячусь за кустарником среди руин средневековой часовенки, сажусь, прислонившись к древнему кельтскому кресту – он весь покрыт лишайником.

Любуюсь счастливой рожицей Луга и его ротиком, который так жадно сосет.

Сердце переполняется любовью.

Поднимаю голову и не могу отвести глаз от величественной и угрюмой красоты, открывшейся мне. За невзрачной долиной, радующей лишь всевозможными оттенками зелени, высятся мрачные и грозные горы, касаясь вершинами переменчивых облаков. Гладь воды мерцает искрами в лучах света, что робко пробиваются сквозь туман.

Наскоро напившись из ручья, я похлопываю своего малыша по спинке, целую его и опять выхожу на дорогу.

Безмятежно спящее озеро я оставляю справа и направляюсь теперь к большой реке.

Насытившийся Луг заснул.

Я вздрагиваю от петушиного крика – он прозвучал громче плеска воды, который доносится от мельничных колес.

Старинный дом-крепость с квадратной башенкой на крыше я миную, прячась в густой сорной траве – она послушно пригибается под прихотливыми порывами шквалистого ветра.

Проходя мимо деревенской лачуги в углу кладбища, я краем глаза ловлю пронзительный взгляд старухи – она внимательно следит за мной из окошка, наполовину скрытая занавеской.

Я проворно прячусь за торфяную кучу.

Дверь открывается с меланхолическим скрежетом.

– Кто там, эй? – кричит старуха, вглядываясь туда, где я укрылась. – Да ведь я вижу вас. Покажитесь!

Сердце у меня стучит так сильно, что вот-вот наверняка выпрыгнет из груди.

Просыпается Луг и сразу начинает плакать.

Старуха хватает палку и, хромая, идет ко мне.

Я вскакиваю и стремглав убегаю прочь. Длинная юбка намокла и вся в грязи. В ней трудно бежать. В ней широко не шагнешь.

Всего на миг я оборачиваюсь и вижу, как фермерша быстро семенит обратно в лачугу.

С облегчением замедляю шаг, чтобы перевести дыхание.

Я перелезаю через несколько низких стенок – они бесконечными серыми змеями следуют за изгибами холмистой долины. Протискиваюсь среди баранов – они мирно щиплют травку. Им невдомек, какая драма тут разыгрывается.

Споткнувшись о кочку, вспоминаю легенды о феях – феи, они как раз и живут внутри таких земляных кочек.

Молю фей мне помочь. Вот только не знаю, умеют ли они читать мысли?..

Миную одно пастбище, потом другое. Потом еще одно.

Ноги болят ужасно. И все внутри меня тоже. Чувствую, что теряю много крови. И слабею.

С трудом взбираюсь на косогор, цепляясь за крепкие стебли травы, и вдруг слышу мужские голоса.

Навстречу мне спускаются крестьяне.

Через несколько секунд, если я не сдвинусь с места, они окажутся прямо передо мной.

Я прячусь на дне какой-то ямы и замираю.

Надо мной проплывают массивные фигуры; они не замечают меня.

Я с облегчением перевожу дыхание, и вдруг Луг начинает плакать.

О боже! Доля мгновения – и я уже дала ему грудь.

Он тут же затихает. Один из крестьян внезапно поворачивает обратно.

Услышали. Я каменею.

Он быстро подходит прямо к моему укрытию.

А я не могу даже шевельнуться.

– Я ее нашел! – громогласно вопит мужик. – Эй, Родан, Патси, а ну гляньте-ка, что тут у меня!

Я выпрямляюсь и пытаюсь убежать, но мне преграждают путь, меня хватают крепкие руки.

– Ого-го! Ну и ну! Что за картинка! Сама Дева Мария с Младенцем-Иисусом! – ухмыляется парень и берет меня двумя пальцами за подбородок.

– Из приюта сбежала, ручаюсь, – замечает другой, подошедший сразу следом.

– Значит, правду сказала вдова О’Доэрти. Ей не почудился писк огольца на ее участке.

– Ты подумай! И умишком слаба, и мясцо на костях обвисло, а ушки на макушке по-прежнему! Она еще всех нас похоронит, это я вам точно говорю! – добавляет третий крестьянин угрюмо.

Шутка вызывает громовой гогот у здоровенного детины, Луг принимается плакать вдвое громче.