Полетевшая

Клео

В голове бухало в такт биению крови.

– Открывай! Все равно, доберусь до тебя!

– Дергай дверь!

– Быстрее, пока физручка не пришла!

Удары кулаков с той стороны тоже попадали в такт, выбивая стаккато из сухого дерева. Пахло пылью, безысходностью и немного хлоркой.

В целом у меня не возникало вопроса, почему я. В каждом классе обязательно найдется счастливчик, на чью голову будут сыпаться те самые безобидные шуточки и кто в любой игре будет водящим.

Начало было положено еще полгода назад, когда Зинаида Геннадьевна знакомила меня с классом.

– Клеопатра Яковлева?

– Я, – вставая из-за парты, я всей кожей ощутила насмешливые взгляды группы девиц и удивленные – одноклассников, явно обративших внимание не только на необычное имя, но и на выдающийся рост.

Мама перевела меня в новую школу после переезда, которым закончился болезненный и длительный развод. После того, как она обнаружила отца, зажимавшего в углу свою студентку, мама как-то резко закаменела лицом и чувствами, хотя и раньше не отличалась сердечностью.

Как же я попала в шкаф для инвентаря?

Мельникова с бандой выслеживали меня со вчерашнего дня.

– Дай списать, – Элла не утруждала себя лишними словами, хотя возможно, просто на баскетбольных тренировках все вежливости выбились из ее головы под стук пружинящего мяча.

В целом, я старалась не идти на открытые конфликты, да и к списыванию относилась спокойно. Мама всегда говорила, что свою голову на другие плечи не переставишь. Но вчера день с самого утра испытывал мое терпение – сначала я долго слушала, как за стенкой ругались родители, а по дороге в школу меня с ног до головы окатила из лужи пролетевшая мимо машина.

– Сама пиши, – я локтем закрыла ответы.

Сегодня утром я специально опоздала на алгебру, минуя пустынные коридоры, пронизанные холодными стрелками солнечных лучей, хранящие отзвуки утренней суеты, проскользнула в класс, когда все уже расселись по местам. Потом два урока я успешно избегала лобового столкновения, задержавшись в классе с историчкой, задав бессмысленный вопрос по уроку.

– Можно выйти?

– Две минуты осталось до конца урока, потерпи!

– Екатерина Евгеньевна, пожалуйста, мне очень надо!

– Иди! – она всё равно на своем уроке всегда спешила закрыть класс, как только последний ученик перешагнет за порог в переполох перемены.

А вот физкультура подкачала, я засмотрелась на Смирнова, который в невероятном прыжке точно отправил мяч в корзину. Меня завораживала хрустальная четкость движений и умение владеть своим телом и всеми его бесчисленными мышцами и сухожилиями. Это наука мне никогда не была подвластна, в отличие от остальных. Борьба с собственным телом давно стала привычной. Я постоянно словно удивлялась количеству частей тела, которые существовали казалось сами по себе и не подчинялись общей логике.

Даже мой ежедневный маршрут от кровати до завтрака щетинился неожиданными углами и преградами.

– Думаешь, самая умная? – Резкий оклик выдернул меня обратно в затхлое пространство шкафа.

– Открывай!

– Лучше выходи по-хорошему!

Костяшки пальцев белели в темноте, выдавая судорожную напряженность тела. За тонкой фанерой раздавались маты и сопение, приглушенные вынужденной скрытностью нападавших. Казалось, там буйствовала слепая толпа, объединённая злостью, не находящей выхода.

– Почему не переодеваемся? – Сварливый голос прозвучал сиреной к отступлению. Разочарованные выдохи подтвердили мою догадку.

Давно так не радовалась учителю. Я резко выдохнула. Перед глазами заплясали чёрные точки, видимо, последние пару минут я даже не пыталась дышать.

Не сказать, что это сидение в шкафу было чем-то из ряда вон выходящим. В школе я давно привыкла сливаться со стенами и утопать в объятьях тёмных углов. Но каждый раз после этих инцидентов, как называл их наш завуч, подходивший более для армейского плаца, чем для учительской, меня захлестывало удивление. Я отстраненно наблюдала, как кровожадно изменяются лица одноклассников и пустеют глаза, смазывая всякую разницу черт, превращая группу в племя.

Я не боялась физической боли. Даже иногда царапалась и резалась нарочно, наблюдая реакцию кожи на инородное вторжение. Робкие мурашки, как беззащитные солдаты поднимались нестройными рядами против чего-то враждебного без всякой надежды на победу. Но попадаясь каждый раз, зажата чужими телами в угол, я ощущала какую-то вселенскую безысходность, которая окутывала меня серым одеялом безразличия.

Да и не только школьные неурядицы погружали меня в состоянии созерцания. Любая конфликтная ситуация словно вытаскивала часть меня из тела, сажала рядом на скамеечку с кульком семечек, наблюдать отстраненно за происходящим, а остальная я просто выключалась, как лампочка.

Бывало и иначе, например во время стычек с мамой или других действительно серьезных происшествиях, я выходила из текущего момента, проваливалась в глухую темноту и размышляла о том, когда я умру. Потом размышлять об этом становилось скучно, я начинала придумывать, как бы мне это время приблизить, а ещё лучше взять решение этой проблемы в свои собственные руки, чтоб уж наверняка.

Как вы успели заметить, странное имя – не самая большая моя проблема. Хотя я частенько задавалась вопросом, как бы изменилась моя жизнь, если бы не папино увлечение Египтом. Когда я родилась, мои предки ещё переживали период влюблённого единомыслия, мама ещё не обрела привычку быть против всего, что предлагалось отцом. Имя Клеопатра было принято безоговорочно, с восхищением и искренней надеждой, что оно дарует мне поистине выдающуюся судьбу.

Кстати эпоха всеобщей любви и всепрощения стремительно канула в лету, едва я успела пойти в пятый класс. И началась эпоха великого противостояния, когда моё имя гораздо больше подошло бы моей матери.

– Дай, пожалуйста.

– Сама возьми, королева тут нашлась.

– Тебе сложно?

– Я ничего не должен!

– Давай не при ребенке!

– Можешь разговаривать спокойно?!

– Достала!

– Как ты мне надоел!

Я предпочитала отсиживаться в комнате, наедине со своими представлениям о мире, точнее о его конце.

Не могу сказать, что наша семья особо выделялась из общего ряда. Средний достаток, обычный развод, да и необычные имена не были столь необычны в это время. В прошлом году 12 новорожденных назвали в честь главного героя поттерианы – Гарри. Кроме того, сейчас даже в нашем городе проживают тринадцать Марсов, пять Зевсов, четыре Февроньи, Люций и Марселина.

После громкого разоблачения отец достаточно быстро выпилился из нашей жизни, тихо самоустранился, обзавёлся новой семьей и стал интересоваться моими делами ещё меньше, чем раньше. Скучающие "Привет, как дела?" превратились в просто "Привет" раз в месяц. Он оставил мне энциклопедию Египта и смутные воспоминания, как мы летели с горы на санках.

Отныне в моей жизни воцарились твёрдые убеждения мамы, как будет правильно, взрывные скандалы, как должно было быть, сожаления о несложившемся и многочасовые одинокие самокопания. Не могу сказать что что-то изменилось глобально. Не считая тотального несчастья матери.

Светлана Павловна

– Да вот только Клепу на работу проводила, – Светлана Павловна прижимала трубку к уху плечом, руки проворно летали над доской, превращая овощи в крошево.

– Нет, не звонила еще, – подруга переживала, что дело затягивается.

– Собираюсь.

– Ну слушай, мне сказали, что он просто дока в таких делах, хотя… честно говоря, у меня уже никаких сил не осталось.

– Да, давай тогда после обеда.

– Ага, и я тебя.

Она сполоснула руки, тщательно вытерла полотенцем и только потом взяла мобильник, нажала на уже замолкшем телефоне отбой.

– Обед сам себя не сварит, – голос звонко разносился по пустой кухне. Светлана Павловна убрала светлую прядь за ухо и продолжила готовить. Раньше она любила готовить, но, когда муж ушел, радость от создания вкусной стряпни растаяла, готовка превратилась в ежедневную повинность, которой она сама себя связала, ребенка же кормить надо. Дочь выросла и уже не нуждалась в такой заботе, но привычка осталась. Каждый человек должен раз в день есть суп.

Спустя пару часов, она взглянула на циферблат, поймавший случайный солнечный луч, охнула, время не стояло на месте, и пошла в ванну. Приняла душ, быстро, по-деловому, даже в выходной день она не тратила времени попусту. Оглядела себя в зеркале – строгий костюм с прямой юбкой, серый шел к глазам, яркий изумрудный всполох на серебряной цепочке – наследство от мамы, серебряный кулон с малахитом – и чуток помады. Готова.

Она закрыла дверь на два замка, посчитав про себя повороты ключа, дернула ручку, удостоверяясь, спустилась по приятной прохладе подъезда. Подавила порыв вернуться и проверить, заперта ли дверь. Привычно кивнув соседке, вдохнула солнечный воздух и направилась к остановке.

Троллейбус проскрипел дверями и пополз по накатанному маршруту. Светлана Павловна села у окна, утренняя суматоха офисных работников уже схлынула, и можно было уютно скользить взглядом по проплывающей зелени деревьев, купавшихся в солнечных лучах, изредка застревая взглядом на знакомых мелочах улицы. Она прожила тут всю жизнь, не считая сочинского инцидента. Женщина поморщилась, отгоняя непрошеные воспоминания. В этой подворотне ее первый раз поцеловал будущий муж, тогда еще нескладный и длинноволосый, вот ворота парка, где она часами гуляла с коляской, потому что дочь плохо засыпала, булочная на углу, откуда всегда по улице разносился аппетитный аромат свежего хлеба.

С адвокатом они должны были встретиться в кофейне, Светлана Павловна толкнула высокую стеклянную дверь и вошла в приятную прохладу. Официант за стойкой даже не поднял головы, хотя колокольчик радостно возвестил о появлении клиента. За дальним столиком сидели две девушки, заговорчески склонившись друг другу, мужчина у окна читал газету, ожидая заказа. Адвоката не было видно.

Светлана Павловна неприязненно поджала губы, пунктуальность была ее пунктиком, и села за столик у окна. Девицы разразились визгливым хохотом, официант не шел.

– Молодой человек! – она сама не узнала свой голос, неожиданно резко прозвучавший. Парень был глубоко погружен в свои мысли, опущенные уголки губ, красные от недосыпа глаза. Ноль реакции.

Светлана Павловна повернулась к стойке, и не особо напрягая глаза, благо с возрастом дальнозоркость прогрессировала, прочитала имя за золотом прямоугольнике бейджа:

– Павел, – молодой человек не шевельнулся.

– Павел! – мужчина бросил на нее взгляд из-за газеты, видимо, прозвучало слишком грубо, зато официант наконец обратил на нее внимание.

– Простите, – он надел на лицо профессиональную улыбку и направился к женщине.

– Что будете заказывать?

– Кофе, чёрный, – она постаралась еще убрать резкость из тона, – и шарик мороженого, пожалуйста, – тут уже даже получилось улыбнуться. Такой кофе напоминал ей детство, одно из ярких впечатлений, когда отец брал ее на работу, и особенным удовольствием был такой десерт в университетской столовой, одновременно и сладкий, как хотелось, и взрослый, что говорило о том, что папа воспринимает ее на равных.

– Манго, малина, маракуйя,.. – начал перечислять Павел.

– Обычное, пожалуйста, ванильное, – оборвала она его.

– Сейчас сделаем, – слегка карикатурно поклонился.

– Спасибо.

Яна

Привет, дневник, меня зовут Яна. Мне посоветовал тебя завести мой психолог, который обещал маме меня исправить. Хотя я не очень понимаю, как это можно сделать. Он сказал мне просто писать любые слова и мысли, которые приходят мне в голову. Обычно мне в голову не приходит ничего веселого. А еще на приеме он говорил, мне надо написать стараться вспомнить и написать что-то веселое, чтобы отпустить все то плохое, что сегодня было. Ты меня понимаешь? Поэтому я сейчас ничего писать не буду, а просто буду думать обо всем, что со мной сегодня произошло. Сегодня была в студии на рисовании. Показала ей картинку. Я думала, что моя учительница будет меня ругать, а она вела себя очень мило. Она была просто рядом со мной. Она мне все объяснила, где хорошо, а где ошибки. А если что-нибудь непонятно, то я могу спросить. Она немного старше меня, но мы очень хорошо знаем друг друга. Правда, сейчас мы проводим вместе мало времени, но зато когда гуляем вместе, мы болтаем обо всем на свете. Очень много хороших воспоминаний у меня с ней связано. Да, это очень круто, когда человек близкий по духу. Я не знаю, что бы я делала, если бы ее не было. Она очень хорошая и добрая. Она умная девушка, и поэтому я очень ее ценю. Да. Мы с ней часто болтаем. На всякие разные темы. Не хочу идти в школу. Интересно, сколько мне еще писать. Петр Андреевич сказал писать минимум три страницы. оказывается, это нелегко. Написать столько букв. Особенно, если мне приходится писать про себя. Не знаю, что еще написать интересного. Да и неинтересного тоже. На окне сидит голубь, наверно, он устал. Попробую еще завтра написать что-то. Хотя не думаю, что из этого выйдет что то полезное. Ведь у меня всё так плохо получается.

Клео

Солнце жизнерадостно пробивалось сквозь остатки ночного сна, отодвигая смутные тени, черпающие силу ночью.

– Клепа, опоздаешь!

Я потянулась. Из кухни привычно пахло гренками и свежесваренным кофе. Лето зацепило даже маму, сегодня её голос звучал против обыкновения почти счастливо. Тугие струи воды разогнали остатки сна, и даже старые трубы, казалось, пели в такт птицам за окном. Скользнув в любимые джинсы, я натянула майку, одним движением собрала волосы в хвост и вышла на кухню.

Лучи плясали на двух щербатых чашках, застревали в ароматном паре над горкой золотистых гренок, устроившейся на тарелке из бабушкиного сервиза.

– Опять копаешься, садись уже!

Мать плотнее запахнула халат. В ярком свете заметнее были морщинки в уголках глаз и горестная складка у губ. Давно я не видела, чтобы она улыбалась по утрам. Последний раз был, наверно, когда у нее шел конфетно-букетный период с Вячеславом, быстро скатившийся в бездну отрицания, принятия и прочих этапов несчастья.

Я откусила кусочек поджаренного хлеба, румяная корочка приятно хрустнула на зубах.

– Опять в свою студию потащишься?

Хрупкая красота утра рассыпалась осколками. Кто-то явно был настроен на скандал.

– Не начинай, а.

– А я ещё и не начинала!

– Мам, мы это уже тысячу раз обсуждали. У меня всё в порядке. Меня всё полностью устраивает, – мне хотелось вернуть спокойствие утра.

– Конечно, устраивает её! Такая же небожительница, как твой отец! – начинается.

– Давай не будем!

– Конечно, не будем! Ох уж мне эти тонкие натуры. А как в магазин идти, еду готовить – так я сразу. Приземленная.

– Мама, завтра уже зарплата, – я не оставляла попыток, – не переживай.

– Смех, а не зарплата! Хочешь, как я – сидеть в своем углу и всё?

– Вечно ты преувеличиваешь!

– Ничего я не преувеличиваю, я пытаюсь глаза тебе открыть!

– Мам, я давно их открыла.

– Тратишь свое время!

– Обсудим потом, – потеряв надежду на мирный исход, я затолкала остаток тоста в рот, хлебнула обжигающий кофе и выскользнула в прозрачную тишину двора.

– Найди уже нормальную ра!.. – дверь поставила точку в нашем споре.

Я уловила в голосе матери ноты безысходности, которая наполнила её жизнь после происшествия с квартирой.

Еще одним преимуществом моей работы было отсутствие необходимости протискивать себя через утреннюю суету спешащих в офис работников. Я наслаждалась пустотой улиц, неторопливым транспортом и уютным спокойствием зелёного парка. Эти пятнадцать минут неспешной дороги позволяли мне переместиться из колючего пространства дома в расслабляющую атмосферу работы, где меня ждали юные таланты, ещё более неуверенные в своих силах, чем я.

– Привет, солнышко! – Петровна привычно выглядывала из-за потертой стойки вахты, которая помнила пионерские сборы.

– Доброе утро! Как поживают азалии?

Цветы на клумбе у входа во дворец Школьников были особой гордостью пенсионерки. Она целыми днями вела баталии в различных чатах цветочников, выписывала самые элитные луковицы по почте и страшно ругалась на детей, залетавших на священную территорию цветника, увлекшись беготней, или на нерадивых хозяев, чья собака смела поднять ногу в неположенном месте. Хотя за годы круговой обороны Петровну хорошо знали все местные, поэтому подобные инциденты, превращающие старушку в разъяренную фурию, практически не возникали. Я улыбнулась, представив Петровну в образе дикой валькирии, поднялась по гулкой широкой лестнице с низкими ступенями, истертые перила привычно изогнулись под ладонью. Огромные окна коридора прятались в высоких потолках и выходили на зимний сад, крыша которого во многих местах зияла провалами. В оставшихся застекленных квадратах плясало солнце.

По широкому коридору неслись приглушенные гаммы, подвал мерно отвечал перестуком мячей, я толкнула высокую иссохшую створку двери и вступила в пространство мольбертов, акрила и беличьих кистей. Обычно я приходила немного заранее. Во-первых, это была возможность побыстрее выскользнуть из облака материнской едкости, а во-вторых, это было прекрасным вариантом избежать всех социальных активностей перемены, когда приходилось здороваться, останавливаться, отвечать на вопросы других педагогов, желающих пообщаться между уроками.

Мне нравится неспешно расставлять мольберты перед уроком, вести рукой по масляной поверхности восковых макетов, выбирая натуру для натюрморта, тщательно выкладывать складки тяжелой ткани для фона. Композиция, свет должны располагаться, как сочтет нужным художник. Искусство красоты и совершенства. А с другой стороны, как мало неизбитых сюжетов. Все сводится к двум основным темам – любви и смерти. Предсказуемо. Мне ближе реализм, физическое. Не чувства, а предметы. Строения, обглоданные временем стены, потемневшие от времени деревья. Дом, где жили родители, деды, прадеды. Меняются поколения, люди остаются в рамках четырех темпераментов.

"Интересно, если бы у меня была сестра…", – мне нравилось придумывать альтернативные истории, где я была не одна, а с братом или сестрой, иногда они были старше, иногда младше меня. Мать в этих выдумках растворялась в обилии детей и практически не концентрировала внимание на мне. Наверное, поэтому истории казались мне спокойными и уютными, несмотря на все каверзы, которые мы там учиняли.

– Здравствуйте, – робкий голос вызвал меня из далей воображения.

– Привет, Яна! Как дела? Занималась дома? – Я знала, что девочка не любит вдаваться в подробности своей жизни, но оживает, когда разговор заходит об искусстве и наших занятиях. Молчаливо погруженная в свои мысли, Яна расцветала во время дискуссий о цвете, классиках живописи, проявляя иной раз удивительно глубокие познания. Я обратила внимание, что несмотря на тёплую погоду, длинные рукава серой кофты были опущены, скрывая даже кисти рук.

Занятие пролетело незаметно, мы рисовали натюрморт – тыква царственно располагалась на чёрном бархате в окружении лимонов, а мы перебрасывались шутками и обсуждали костюмы на Хеллоуин. Когда дети начали собираться, Яна задержалась за мольбертом, дорисовывая незначительные мелочи, но, когда остальные вышли, подняла на меня глаза:

– Папа сегодня опять кричал на маму…

Светлана Павловна

Размешивая миниатюрной ложечкой в такой же маленькой чашечке черного кофе мизерный белый шарик мороженого, она незаметно для себя опять провалилась в воспоминания.

– Любимая, ты хотела бы остаться тут жить? – сильные пальцы нежно касались ее щеки.

– Ах, это было бы волшебно! – последнее время она удивлялась, какие слова всплывали из подсознания. Неожиданный поворот жизнь разбудил в ней странную приторность, но она в целом гармонировала с этими странными сладкими отношениями, которым удивлялись все, кто ее знал раньше. Слава придумывал ей разные милые прозвища, был такой ласковый и предусмотрительный, что она с радостью включилась в незнакомую игру.

– Ну, так всё в наших руках, я уже и квартиру присмотрел, – Слава взял её руки в свои, заглядывая в глаза.

– Квартиру? Какую квартиру? – в голове витали бабочки, думалось плохо. Особенно, когда он наклонился и начал шептать ей прямо на ухо, согревая дыханием, в котором смешался запах коньяка и терпкость сигары.

Внутри у Светланы Павловны, которая в данный момент ощущала себя, как минимум, Светочкой, сладко защемило. Ласковый ветер играл с воздушными шторами, длинная терраса выходила прямо на мыс, и перед ними открывался безграничный горизонт. Рассвет уже розовел, собираясь явить светило во всей красе, и мечты на глазах обретали силу реальности в такт солнечным лучам, резкими прямыми прорезавшими нежное небо. Прибой шептался с береговыми камнями, сладострастно пробегал по гальке, оставляя быстро высыхающий след. Она чувствовала себя юной и неискушенной, только сейчас, когда у нее появился принц, который тоже ее любит, она была по-настоящему счастлива. В эти минуты все казалось ей простым и понятным. И даже простая прогулка превращалась в удовольствие.

– У тебя улыбка как у ангела, – вывел ее из оцепенения голос Славы. Она таяла, глядя в его карие глаза.

– Перестань, – оказывается, она еще не разучилась краснеть.

– Прекрасно выглядишь! – Слава смотрел влюбленными глазами.

– В отпуске можно, – Светлана смутилась и разгладила рукой складки на одежде. На ней был белоснежный брючный костюм, оранжевая блузка из легкой ткани и удобные босоножки, – Ну что, идем? – она впервые в жизни начала ценить удобства.

– Что у нас сегодня?

– Опера, – она улыбнулась сначала в предвкушении, она любила оперу, а потом, увидев, как он скорчил недовольную рожицу, его она любила тоже.

– Светлана Павловна, здравствуйте! – Голос адвоката вернул её из воспоминаний в такое же летнее и тёплое, но уже не многообещающее кафе. Мечты растворились, любимый исчез, а ей предстоял крайне неприятный разговор.

Яна

И снова здравствуй, дневник! Не обижайся, три дня меня тут не было, потому что мне нечего было сказать. Каждый день похож на предыдущий, кроме конечно тех, когда я бываю в студии. Мне нравится рисовать. я получаю удовольствие от этого. Точнее сказать можно много всего, но я не знаю как. Ещё я боюсь, что кто-то тебя найдёт и подумает про меня плохое. Вчера была на рисовании, Клео похвалила мою тыкву, а ещё мы говорили про Хеллоуин. Я придумала костюм, но рассказывать об этом не стала. Думаю, другие придумывают гораздо лучше меня. Наверно, это глупо, ведь меня даже никуда не звали. Зачем я планирую эти встречи, костюмы. Я спросила вчера Клео, она разрешила так себя называть, насчёт происшествия, и хотя она сказала, что так бывает, когда взрослые расстраиваются и выходят из себя, но думаю, она имела в виду что-то другое. Я видела эту тень в её взгляде, которая приходит ночью и путает сны, наверно, не буду об этом писать, я уже сказала лишнее. В прошлый раз я не смогла сказать, что люблю его, но я так думала. Ты не знаешь, что когда-то он решил, что наша последняя встреча будет действительно последней.

Клео

Чувство безысходности от разговора с Яной не могло раствориться даже в ярком послеобеденном солнце. Я решила прогуляться по парку. Пустынные дорожки разрезали газоны на равные куски, скрывались в дымке, которая уже опустилась на город. Было тяжело дышать, майка липла к спине, а на зубах скрипела пыль. Прогулка не принесла обычного успокоения, а впереди ещё был суетливый рынок с его многорукой и многоголосой толкотней – мама попросила на обратном пути купить продуктов. Я спустилась в прохладу овощного павильона и быстро прошла к крайнему ряду – улыбчивый старичок был не болтлив, терпеливо ждал, пока я выбираю овощи, и выгодно отличался от навязчивых продавцов.

Отдавив руки тяжелыми пакетами, я добралась до остановки и втиснулась в троллейбус, уже распухший от вечерней толпы. Чужие локти упирались спину, ещё плотнее прижимая одежду к коже. Воздух вяло тёк от открытых окон, отчаявшись побороть глухое облако запахов пота, духов и съеденной пищи. Пахло жареными пирожками. На своей остановке, протиснувшись между дяденькой с газетой и грустной женщиной, всю дорогу ругавшей абсолютно всё – от городских властей до несчастных попутчиков, я выскользнула в жаркие сумерки, показавшиеся прохладой.