Нет следа

2525

Капала вода.

Больше не доносилось ни звука.

Но они были там.

Бесшумные. Присоски на руках – можно ползти по потолку туннеля. Глазные импланты различают тепло и собирают больше света.

Кожа и одежда подстраиваются под цвет окружения – можно затеряться в руинах.

Ведь мы и сами прячемся в них, сказал себе Винни. В них хорошо прятаться.

Всё в «гостях» создано для охоты.

В голове вертелись картинки: планы руинного города. Вот здесь можно проползти в тенях. А тут – в чересполосице теней и ядовито-фиолетового света, текущего через решётки стоков на площади, – можно сбить с толку не только человеческий глаз, но и электронный.

Винни замер, прижимая к себе Долли. Им удалось забиться в прореху между старыми смоляными плитами, снаружи этой щели не видно – из-за плохого освещения и хаоса. Внизу тяжело ориентироваться с непривычки. И алгоритмы тоже адаптируются не сразу, им нужен материал и время на его обработку.

Так что шанс не попасться есть.

Долли пошевелилась, тихо вздохнула. И сильнее вжалась в него, Винни почувствовал её дрожь: наверное, что-то услышала. Слух у неё был лучше.

Винни затаил дыхание. Нет, ничего не слышно, только капает вода с решёток стоков. Журчит в трубах под ногами. Ещё стучит в ушах сердце.

– Они здесь, – едва слышно прошептала Долли и вывернулась, подняла на него глаза. Он увидел, какие огромные у неё зрачки.

Потом, уже не таясь, видимо, решив, что бесполезно, сестра повернулась к выходу из укрытия. И Винни тоже повернул голову.

Воздух там двигался. И немного искрил.

Раздался тихий свист.

Наступила темнота.

Винни принёс на ужин три огромные птичьи ноги, купленные в роболотке прямо у спуска в канализационный туннель. По заверениям администрации Берри, граждане, выпавшие из социального рейтинга, в урбапланировании не учитывались. Та же администрация прозорливо размещала весь дешёвый стрит-фуд в стратегически важных местах – поближе к покупателям. Например, к «выпавшим из рейтинга» флибустьерам. Они учитывались, когда приносили пользу, и нет – когда город должен был бы принести пользу им.

Почему «флибустьеры»? Потому что бороздят моря говна. Гордое самоназвание.

Жители Настоящей Берри, города под небом, называли их новыми крысами или какашечными аллигаторами – каллигаторами.

Для флибустьеров жареные птичьи ноги из роболотка будут деликатесом. Противно, думал Винни, но так и есть. А эти ноги ведь даже не на птицах выросли.

Он ободрал ноги с формировочного кольца – их так прямо и готовили с этим кольцом, не чистили. К тому же бывали любители и кольца погрызть, хотя в них одни только как бы сухожилия и ещё черенки – выполнившие свою задачу и деградировавшие после этого контейнеры из-под «зародышей» птичьих ног.

Аккуратно разложив ноги на древнем металлическом блюде – с вмятиной на дне и потускневшей резьбой, Винни подогрел воду для чая и только потом позвал Долли.

Она вышла из-за занавески, разделявшей на две части их жилище (бывшую комнату техников в ответвлении туннеля), вялая и заспанная. Значит, ночью опять рыскала в тёмных льдах, выполняя мелкие заказы беспомощных белоручек. Такие дальше цивилизованной части сети сами не сунутся, но всегда имеют . Обычно глупые и смешные: отыскать, взломать, подменить, разыграть, увести. Но иногда – иногда нужно заглянуть глубже туда, где никогда не тает лёд, каждый стоящий кусок кода имеет подпись и нельзя оставлять следов, потому что по ним кто-нибудь обязательно пойдёт. запросы

Долли старалась брать только те заказы, что подходили под критерий «смешной» или «глупый», лучше под оба сразу. Но если их ручеёк на время мелел, она спускалась ниже, в сетевую канализацию. И шутила, что так достигает совершенной синхронизации внутренней жизни и внешней.

Они с Винни были флибустьерами и не помнили иной жизни. Даже он, хотя был старше и иногда, в худших из кошмаров, видел какие-то отблески. Может быть, и прошлого, того времени, что оставалось за тёмной стеной. Дальше неё Винни не помнил ничего, а стена опустилась, когда ему было десять.

По крайней мере, он считал, что тогда ему было десять. Но кто знает, мог и ошибиться на год-другой.

– Птица? – спросила Долли, подавив зевок.

Винни кивнул.

– Они никогда не скажут, что это за птица, – пробормотала Долли. Каждый раз, видя ноги, выращенные отдельно от тушки, она говорила одно и то же. Присказка, чтобы заставить себя это съесть.

Долли ненавидела птичьи ноги. Они и правда были не от какой-то птицы, а от всех понемногу: птица вообще, обобщённый потомок динозавров.

Ненавидела, но всё равно ела, ведь и такое мясо – роскошь для тех, чьё небо – канализационный свод.

– Без белка – нет мозгов, – сказала она. Следующая, такая же привычная фраза. Означает, что Долли удалось настроиться, и теперь она готова есть.

Винни улыбался. Каждый раз.

Может быть, птичьи ноги, пожаренные вместе с формовочным кольцом, – пока лучшее, что он может принести сестре, но так будет не всегда. Что бы ни происходило, а уверенность в этом его не покидала.

Долли потянулась за…

…он пробудился резко: сновидение просто закончилось.

Нет. Воспоминание. Его закончили просматривать и позволили Винни прийти в себя.

ОСшный имплант меланхолично фиксировал постороннее вмешательство. Но защититься даже не пытался: весь его кибериммунитет был сожжён к херам.

Последним, что Винни помнил, была облава в канализации. Кто-то из корпораций пришёл к флибустьерам. Это не приветствовалось, но допускалось. Помогало избежать перенаселения туннелей. Они с Долли попались.

И где же он теперь?

Винни открыл глаза. На потолке полыхал закат. Шевельнуть головой и оглядеться не удавалось. Вообще шевельнуть хоть какой-то частью тела, даже перевести взгляд.

«Ты кто?» – мысленно спросил Винни. Они могли быть в этой комнате, могли смотреть сквозь закат, но они точно наблюдали. Иначе зачем это всё?

– Раба́с, – голос заполнил комнату. – Ты будешь звать меня так.

Хотя Винни и не думал возражать, запущенный в него цифровой щуп дёрнулся и ужалил – просто для предупреждения. Породив синестетическую волну, раздробившую восприятие на мучительно не подходящие друг к другу куски, а затем вызвав судорогу – сперва в теле, потом в воспоминаниях.

Вот ещё одно: самое начало. Винни двенадцать, как он думает. Он взрослый – так думают и другие, флибустьеры, среди которых он живёт, выполняя их поручения и маленькие прихоти. Всё кажется ему нормальным, потому что ничего другого он не знает. Сейчас бы он сказал: кое-что они делали зря, а кое-что не должны были, но всё это происходило не только с ним. Он никогда не защищал ни себя, ни других, даже когда вырос. Никого – кроме сестры.

Он вспомнил, что такое стоять на своём, преодолевать страх и давать отпор, когда увидел её. Это было странным тогда, это странно до сих пор.

Но это просто есть.

В том воспоминании он идёт с остальными прочёсывать «сбросы». В мусоре, который отправляют сюда, им разрешено покопаться – прежде чем спустить его ниже, в систему переработки. Они здесь именно за этим, чтобы отличать ненужное от ещё на что-то годного. Чтобы завершать сортировку, потому что мозги роботов справляются не всегда: они не понимают контекста и у них нет воображения. Люди могут найти применение вещам, на которых поставили крест алгоритмы.

Этот мусор – плата за работу флибустьерам, ведь и они сами мусор, им нет места на улицах Настоящей Берри, только под ними, от этих людей отказались все, никто не поручился за них, не подтвердил их статус, никто даже не жаждет стрясти с них долг или превратить в одноразовое развлечение. Так что: грязь к грязи, отбросы к отбросам.

Иногда вещи в «сбросах» – не вещи вовсе, а что-то живое. Чаще всего – бракованное содержимое питательных чанов. Что-то проросло не в ту сторону или не смогло преодолеть барьер Кенга. О, товарищ Кенг, жаждавший осчастливить всех равенством, он так старался изобрести Победительницу Голода – и да, изобрёл, чтобы потом «Новофудзия» жирела на его патентах. Умер он очень скоро после их оформления. Ничего подозрительного, конечно же.

Барьер Кенга – минимальных набор количеств, которые становятся качественным товаром.

Съедобной едой.

Питомцем, способным хотя бы передвигаться и лаять, а не биться в ежечасных приступах.

Живой человекообразной игрушкой с точно выверенными характеристиками.

Реже, чем бракованные недоросшие органы или слишком тощие птичьи ноги, попадались те самые несчастные питомцы, эвтаназия которых тоже была возложена на флибустьеров. Жители Настоящей Берри таким не занимались. Даже их роботы – зачем рисковать и программировать их способными на убийство?

А совсем редко в «сбросах» встречались игрушки.

Ну, или не они. Может быть, просто бродяжки, сиротки, беспризорники, утратившие социальный статус очень рано. Не всегда и различишь, кто есть кто. Выкинули сюда это существо или просто сослали, чтобы Настоящая Берри всегда оставалась чистой от мусора.

Винни был из таких. И от трети до половины флибустьеров – выросшие игрушечные сиротки.

И Долли тоже.

Поэтому он помнит, как их группа наткнулась на неё среди свежесброшенного мусора. Как увидел сестру впервые.

Светленькая, маленькая (потом решили, что ей должно быть лет шесть), всё ещё слишком чистая для канализационных туннелей. У кое-кого тут же зачесались руки прибрать её себе.

И Винни, не думая, не зная, что же такое делает, просто встал перед ней. Впервые оттолкнул жадные, тянущиеся к нему и к ней руки.

Его всё-таки считали взрослым – имеющим право на часть добычи.

Он сам дал ей имя. Забрал в свою берложку. Научил всему – и говорить на их языке тоже; тот, на котором она тогда лепетала и который потом забыла напрочь, был очень чудным. Импланты не могли его перевести.

Потом Винни выстроил для сестры дом. Он заботился о ней, а она – когда подросла – заботилась о нём.

Зачем копаться в этих воспоминаниях? Они такие же, как у всех флибустьеров. «И мы – мы с ней такие же, как остальной канализационный мусор. Чего тебе от нас надо?»

Почувствовав его раздражение, щуп изогнулся снова, выплёвывая из своего нутра монтажную склейку, рифмующееся событие: восемь лет спустя, теперь Винни в самом деле взрослый, а Долли – нет, она же до сих пор подросток, но к тому времени она уже выучила правила, по которым в канализации существуют люди. Научилась самому важному: смотреть зло, упрямо и без страха. Взгляд истинной флибустьерки, если не умеешь не отводить глаз, то не жди здесь уважения.

И дальше пошли ошмётки: щуп вытаскивал из железа и мяса сохранённые данные и отбрасывал лишнее, устроив Винни адский калейдоскоп.

Даже не мув, а суперрваная последовательность кадров: вот они, идут рядышком, брат и сестра, остальные косятся на Долли, люди всегда так делают, и Винни не каждый раз может понять, что же в их взглядах. Но к ней как будто не привыкнуть, не удаётся не замечать её, даже если уже много лет живёшь по соседству. И потом она умеет смотреть в ответ не только взглядом флибустьерки, а так склонять чуть-чуть голову, сосредотачиваться – и тогда сердце сбивается с ритма и появляется нехорошее ощущение, что Долли . всё знает

Что всё, спросил Винни, услышав это от кого-то впервые. «Просто всё», – был ответ.

И спустя восемь лет после появления Долли они натыкаются на партию игрушек. Это не дети, но и не взрослые, какие-то коротышки, голые, лупоглазые, со штампами на спинах, волосами всех цветов, без первичных половых признаков – просто гладенькие везде. У них, получается, даже нет «системы сброса отходов». Они точно одноразовые. Они щебечут – это псевдоязык, он выражает эмоции, но не передаёт информацию, как абстрактные полотна. Винни напрягает память – в своём воспоминании – но, кажется, это не похоже на язык, на котором говорила Долли. В том точно был свой строй, слова… А это – просто звуки, бульканье, чтобы дать знать, что всё хорошо или плохо.

Так что: нет, считать коротышек людьми никто не стал.

Только Долли пыталась за них вступиться. Но эти игрушечки невозможно было спасти, даже сославшись на право получить свою часть из добычи. Если их поделить на всех, вышло бы по пять шестых коротышки на нос. Можно было спасти одного, хотя бы одного, повторяла Долли позже ночью, по её щекам текли серебристые слёзы, и она пыталась биться лбом о стол – бессознательно, чтобы заменить душевную боль физической, но Винни каждый раз подставлял ладонь. Ты мог бы спасти хотя бы одного, обвиняла она: он мог бы, если бы тогда поддержал её. Они бы сложили свои доли, и хватило бы забрать одного коротышку.

Но Винни не хотел ей потакать. Зачем им игрушка, которая к тому же очень скоро выйдет из строя? Как только закончится ресурс, который невозможно пополнить. Он потом узнал, что оказался прав: у коротышек не было ЖКТ. Одноразовые.

Может быть, и не задумывались такими, поэтому от них и избавились.

Кадры воспоминаний продолжали скакать – всё быстрее, смысл повествования исчезал.

Тот, кто читал его память, был нетерпелив. Скучал от деталей.

Произвольное внимание как у дохлой рыбки.

Винни отомстил Рабасу этой мыслью – и укол явно достиг цели, потому что щуп в ответ послал ещё одну мерзкую волну, но оно того стоило.

Последовательность обрывков подошла к концу.

После того случая Долли занялась льдом. Винни по-прежнему сортировал мусор, а она отказалась к «сбросам» притрагиваться. Окружающим было всё равно: главное, что Долли могла скидываться в общак. А откуда она брала деньги – кому какая разница?

– Дефектная.

Показалось, называть так Долли доставляет Рабасу удовольствие. Он повторил это снова, с оттягом, будто бил кнутом:

– Деф-ф-фектная. Никто не вспомнит о ней. Никто не заступится. Даже у тебя есть должок, а её не существует. Просто выброшенная игрушка.

Наверное, Рабас не лгал. Винни когда-то, глядя на себя, пришёл к выводу, что он всё-таки был кем-то рождён, а не выпущен. А Долли…

Он подозревал, что над генами сестры кто-то работал. Она как будто не выросла: в семнадцать лет почти детская фигура, низкий рост. Кукольное лицо с маленьким ртом и слишком большими, серыми глазами. И волосы – почти белые, но при этом жёсткие и толстые, как будто имели собственное представление, какую форму должны принять. Если им позволять, они дорастали до колен, окутывая Долли как ткань.

– Ты думал, как такие дорогие куклы оказываются в канализации? – Рабас продолжал читать его. И собственные софт и логос сдавали Винни с потрохами. – Только если их выбрасывают за ненадобностью.

В голове пронеслась мысль, за которую Винни себя тут же возненавидел: выбросить всё равно было бы расточительством. Потому что Долли выжила, а значит – была не такая уж дефектная.

– Да, – согласился Рабас, – я тоже так думаю. Барьер Кенга она перешла, хоть это нигде не зафиксировано, мы не нашли следов. И всё же кто-то был слишком расточителен, ведь даже в таком виде кукла сгодилась бы хоть на один раз. Маленькая, можно продать задорого. Значит, это сделал кто-то из вас: выкрал её, почистил ей логи и отправил в канализацию. Это были освободители или мясники.

Да, решил Винни, это логично. Освободители – кто-то из радикалов, украсть жизнеспособных кукол и «отпустить на волю» – самое то для них. Мясники… ну, допустим, что-то пошло не так и они упустили часть украденной добычи…

Ему не хотелось идти на поводу у Рабаса и размышлять об этом. Но если честно… много лет он старался не думать о том, откуда взялась Долли, потому что боялся, что она , и ему стало бы стыдно и даже больно. Но теперь его эмоции свободны: её уже не было рядом. Возможно, не было вообще нигде. Да и его собственная жизнь явно заканчивалась. всё узнает

– Ты ошибаешься, – ответил Рабас почти мягко. – За тобой должок, ты будешь жить, пока не выплатишь. А Долли… хм… пока мы не решили её судьбу. Но ты можешь выкупить не только себя, но и её. Если захочешь, конечно. Пусть это будет ещё одним стимулом.

Закат на потолке погас. Щуп покинул сознание Винни, оставив ощущение вовсе не облегчения, а неожиданной и очень неприятной пустоты. Неудобства.

Они уже что-то сделали со мной, решил Винни. Были уверены, что я соглашусь.

Закат превратился в поток информации. Они, кем бы они ни были, сочли, что теперь можно и объяснить правила.

«За тобой должок». Но это был не его долг. Социальная метка Винни куда-то вела: сам он никогда не мог найти её корни, натыкаясь на стену умолчаний и корпоративных секретов. Те, кто устроили облаву в канализации, искали, чем поживиться. Это было даже честно, невольно признавал Винни: такое уж место – канализация, где сегодня охотишься ты, а завтра – на тебя. Собиратели долгов, коллекторы, промышляющие в коллекторах, – мелкие компании, перепродающие потом добычу тому, кто заинтересуется. У этих охотников были возможности проследить почти любую метку. Что там пряталось – в потерянных воспоминаниях Винни? У него когда-то были родители, а у родителей были долги. Консолидированные, они превратились в одну большую сумму социальных очков, которой теперь владели те, кто запер его в закатной комнате. Долг так велик, что перешёл порог «Не навреди»: Винни фактически их раб. Они не могут его убить, но могут всё, кроме этого. И всё же – если бы не видели в нём ценности, то и заводиться бы не стали… Значит, шанс есть. Вот только…

Его мысли метнулись к Долли: если Рабас не лгал, то… за куклой нет и не может быть долгов, как нет на ней социальной метки. За неё совершенно некому заступиться: ни близких, ни работодателя, ни даже кредитора. Её не защищает даже закон о вещах, ведь она не была зарегистрирована. Так что её используют с максимальной выгодой – один раз. «Ещё один стимул»? Для чего? Чтобы сподвигнуть на что-то такую канализационную крысу, как Винни? Они и так сделают с ним, что захотят.

Мерцание информации на потолке погружало в апатию. Пустота разливалась по телу.

Закат вернулся, теперь в нём мерцали цифры.

Казалось, что долг прибавил очков. Это заставило Винни едва-едва, но всё же встрепенуться. Что случилось?

Ответ пришёл тут же:

– Мы разовьём ваш потенциал, и эти вложения окупятся.

Он сперва понял, что его долг будет ещё расти. Для чего бы они ни предназначили Винни, но это потребует вложений. А дальше? Чем он сможет погасить это… благодеяние?

Что они задумали?

И только потом он понял, что голос был не Рабаса, хотя бы потому, что женский.

Глубокий, чуть-чуть шелестящий… пробирающий до сладкой дрожи – только это не собственная реакция Винни. Это что-то струится по его телу, входя в него иглами через множество проколов: стол, на котором он лежал, начал свою работу.

Ещё одна порция сладости – и снова голос:

– Ты будешь звать меня Ши.

Он понимал, что с ним делают. Его точка наблюдения, центр логоса – медленное и тягучее мыслительное тело, которое он называл «Я», не было доступно никаким щупам. Оно всегда было таким неспешным и чуть-чуть затуманенным из-за недостатка воспоминаний, но Винни знал, что это он сам, неизменный от точки появления в канализации до сегодняшнего, растянувшегося на неизвестно какое время момента. Логос не переписать кодами, это вам не софт, можно ещё исправить железо или переиначить мясо, но до логоса добраться сложнее.

И всё же – это Винни тоже знал – возможно. Он боялся, что они найдут способ. Два настойчивых голоса, суровое Эго, именующее себя Рабасом и твердящее о правилах, и ласково-соблазнительное Ид, уверяющее, что следует звать её Ши. Рабас всегда приводит с собой щуп, а приход Ши знаменовал впрыск гормонов – строгость и удовольствие замыкались на этих двоих. Настоящие люди ли или смоделированные лично для него виртуальные конструкты, но они принялись за работу.

А он нырнул в себя и не показывался, выбрав равнодушие своим щитом.

Так что они – голоса, щуп, манипуляторы ложа – тыкались в его тела – мясное и информационное – но попадали в туман. Им это не нравилось.

Поскольку у времени не стало измерения в этой вечно закатной комнате, Винни не знал, когда именно они решили сменить тактику.

Но тогда он услышал третий голос.

Как холодный ветер, гоняющий по осени пыль меж домов Настоящей Берри, как оглушающий запах мяты – будто выдавили разом тысячу тюбиков зубной пасты, как дрожь от осознания ошибки через миг после окончательного подтверждения. Голос, разрушивший туманное равнодушие.

– Винни…

Он напрягся, будто надеясь вырваться с проклятого ложа, но манипуляторы тут же засадили в тело релаксант.

– Я говорил тебе, что она жива, – подал голос Рабас. – И что я могу сделать с ней, что захочу. Если ты не будешь сотрудничать.

– Что ты с ней сделал?!

– Пока ничего, – в голосе Рабаса послышалось удовлетворение: впервые Винни что-то произнёс вслух.

И Рабас принял это за шаг навстречу.

Щуп исчез – а с ним и Рабас, оставив Винни с сестрой как бы наедине.

Винни не сомневался, что никакой истинной уединённости в закатной комнате нет и быть не может. И всё же, пусть со стороны Рабаса это просто жест, но всё же жест расположения.

– Винни, – повторила Долли. – Я настоящая.

Она, конечно, понимала, что именно об этом Винни сейчас думает. Её слова вряд ли могли служить доказательством, но ему всё-таки… полегчало. Может быть, это обман. Но стоит исходить из того, что нет. Его судьба всё равно неизменна – он почти вещь, он принадлежит тем, кто зажигает сумму социальных очков на потолке, среди закатных красок, но если хоть одно его движение может спасти Долли, если она ещё там, то стоит исходить из этого.

Защищать. Защищать сестру до конца.

Он услышал, что отступили ветер и свежесть. Четыре слова – ровно столько свободы было дадено в этот раз. Следом Винни окунуло в возбуждение, привычно сопровождающее появление Ши:

– Она со мной и пока в безопасности, – прошелестела Ши. – Но если будешь упрямиться, они используют её. Она очень… – Ши как будто запнулась. – Славная. Не хочу, чтобы она пострадала. А ты?

Эта заминка убедила Винни: да, Долли здесь. Люди так и говорят о ней: с осторожностью, удивлением, неуверенностью, подбирая слова. Такое случайно не угадать. Ши сказала правду.

А значит, придётся подыграть им, кем бы они ни были.

Время делилось на отрезки, но не имело счёта.

Оно больше не двигалось, хотя в нём происходило движение: когда щёлкали манипуляторы, впиваясь в мясо, разрезая его и наполняя, перемешивая с новым железом, пропуская токи по мышцам. Винни не владел ими, не отдавал им команд. Они шевелились сами, насколько допускало ложе.

Время имело и форму цифр на потолке. То ускоряясь, то двигаясь медленно, они неуклонно накручивали новые порции долга.

Во времени раздавался голос Рабаса. Он отдавал команды – что делать, куда смотреть и о чём при этом думать: «думай „вверх“», «думай „прыжок“», «думай „спать“». Софт перемешивался с логосом, и это было больнее, чем сращение железа и мяса. Неизменное медленное пятно «Я» всё ещё плыло нетронутым на глубине, но на поверхности бушевали шторма, меняющие течения. «Думай „удар“».

«Не думай».

«Не так».

«Не так».

Даже когда он делал всё в точности, всё равно звучало «нет так». Чтобы измотать. Чтобы заставить сомневаться.

Чтобы дезориентировать.

Для него и так не существовало больше пространства и времени, но должно было не стать ещё и ощущений, и мыслей. «Не так».

Ученик не должен понимать учителя, потому что это не учитель, это хозяин. Его голос…

…в памяти. Рабас приносил с собой щуп не просто так: всё время что-то искал. Он больше не рылся в воспоминаниях флибустьера, он пытался пробиться к памяти ребёнка. Винни со слабым любопытством следил за этими попытками: и сам бы не отказался узнать, что же там есть. А Рабас с щупом будто блуждали меж тёмных силуэтов: память не исчезла, но от неё остались только какие-то формы, и ни одного источника света, чтобы сделать их видимыми. Но Рабас не…

…«думай о том, что думаю я», «угадай», «скажи, о чём я думаю».

«Кто из вас скажет мне, о чём я думаю?» Так Винни предположил, что он не один.

Были и другие ученики. На какой крючок поймали их?..

…ощущение от присутствия Ши ждало всегда – блуждало по мясу, касаясь то одного, нейропроводка, то другого – готовое воспрять в любой момент возбуждение. И рвалось вперёд, навстречу её голосу за секунду до того, как он начинал звучать. Это уже стало необоримым, и мерцающее тягучее «Я» просто приняло это как данность, не в силах ничего здесь поделать.