Калигула или После нас хоть потоп
- -
- 100%
- +
– Мне нужен букет розовых крокусов!
Надсмотрщик заколебался, но, увидев серебряный панцирь Луция, сделал знак рабу. Букет напоминал утреннюю зарю. Луций заплатил и погнал коня дальше.
Недалеко от дороги Луций заметил неглубокую, заросшую бурьяном яму. Он усмехнулся: и это все, что осталось от восставших рабов. В этой яме стоял один из крестов, на которых по приказу Красса были распяты побежденные сподвижники Спартака.
Луций летел во весь опор, но не мог избавиться от назойливой мысли: сто лет назад всемогущий Рим подвергся смертельной опасности – восстали предводительствуемые Спартаком рабы, и гладиатор умно руководил ими. Это стоило Риму трех лет войны, почти такой же беспощадной, как война с Карфагеном. О, если бы не золото, которым располагали patres conscripti[15] и которым не располагали рабы! А поднимись тогда покоренные варвары, одним богам известно, что произошло бы. Ах, нет, нет! Паршивые рабы и грязные варвары не могут угрожать Риму. Именно во время восстания Спартака Рим показал всю свою мощь и покарал бунтовщиков: шесть тысяч крестов стояло вдоль Аппиевой дороги от Капуи до Рима, и на каждом был распят раб-мятежник.
Луций пришпорил коня, но кошмарный частокол вдоль лучшей дороги империи не давал покоя.
Шесть тысяч распятых.
Солдата не испугают горы трупов на поле боя. Но шесть тысяч крестов!
Трепет охватил Луция при мысли об этом зрелище, трепет горделивого изумления перед могуществом Рима, не побоявшегося в отмщение и назидание учинить эту расправу перед лицом богов, неба и людей мира. И Луций, частица несокрушимой державы, поступил бы так же. Потому что он призван служить родине. Потому что он хочет ей служить.
"Шесть тысяч распятых – это слишком жестоко!" – сказал когда-то Луцию его учитель риторики Сенека.
Луций снисходительно усмехнулся. "Гуманист! – подумал он задним числом. – Жестоко? Какая сентиментальность, какая близорукость! Жестоко было бы щадить мятежников и подвергать Рим новой опасности. Сенат принял правильное решение: проучить мятежников именно так, как предложил Красе! И ведь с тех пор не вспыхнуло ни одного мятежа, подобного тому, какой случился при Спартаке. И не вспыхнет…"
Близился вечер, сгущались сумерки, темнота окутывала дорогу. Возчики зажигали факелы и лучины. Луций решил переночевать в отцовском имении за Таррациной. Но, доскакав до Таррацины, устал не меньше своего коня и поэтому остался на ночь в таверне, где были комнаты для знати.
На площадке перед таверной было шумно. За столами при свете двух-трех фонарей сидели путники и крестьяне. Они попивали разбавленное водой вино и галдели. Орали, пели и кричали так громко, как повелевал им ударивший в голову напиток.
Луций подъехал к воротам и тут только в свете факелов заметил расставленный по всей дороге караул. Преторианцы в полном вооружении.
– Кто ты, господин? – учтиво спросил центурион, который по великолепному панцирю Луция понял, что перед ним важное лицо.
Луций назвал свое имя и сказал, что хочет здесь переночевать. Центурион поднял руку в приветствии.
– Я очень сожалею, господин мой, но в павильоне ужинает префект претория с супругой и дочерью.
Луций удивленно поглядел на воина и выдохнул:
– Макрон? Ах! Доложи обо мне, друг!
– Гней Невий Серторий Макрон, – почтительно поправил его центурион.
– Изволь подождать здесь. Я доложу о тебе.
Луций взволнованно бросил поводья подскочившему рабу, накинул на плечи темный плащ и присел к свободному столу. О, если бы Макрон меня принял!
Верховный командующий всеми войсками, второй человек после императора. Мой главный начальник. Вот ведь и теперь хороший солдат может высоко подняться: Макрон. бывший раб, погонщик скота – ныне приближенный императора. Отец Луция ненавидит его так же, как императора. И я ненавижу его, смертельного врага республики. Но это вовсе не значит, что я буду громко кричать о своей ненависти. Познать врага и при этом не открыть перед ним себя – вот мудрость.
Луций издали видел павильон во дворе. Над входом в него было выбито:
ВОЙДИ И ЗАБУДЬ!
Он усмехнулся. Прекрасно сказано для пьянчуг и девок. Истинный римлянин никогда не забудет о том, что у него на сердце и в мыслях.
За соседними столами сидел простой люд. Луций не слышал, о чем они говорят, лишь изредка до него долетали отдельные слова.
Они видели, как приехал Макрон, и теперь обменивались впечатлениями.
– Ну и разбойник этот Макрон. Земля так и загудела, как он с лошади соскочил. Прет как вол.
– Так ведь он же и был.,.. Не отопрешься, а? Тяжелый, неуклюжий?
– Ну и что? А все же он мне больше по душе, чем эти раздушенные да завитые господа из сената. Ясно, что не красавец. А эти две его курочки, что вылезали из носилок, выступали словно павы. Они на сестер похожи, а говорят, будто одна – его жена, а другая – дочка от предыдущей.
– А где которая?
– Чернявая с рыбьей головой вроде дочка. Пышная? Так это же другая, умник!
– Да, хороши обе, а запах от них такой, что я еще и теперь его чувствую. Он, ясное дело, молодец, из наших он, наш человек!
– Наш человек? Ха-ха-ха, в самую точку попал, дубина! Императорский прихвостень – наш человек! Ха-ха-ха!
– Потише вы, тот вон серебряный господин нас слушает!
– Ерунда! Не может он ничего слышать.
Они оглядывались на Луция, перешептывались, что за птица, мол, такая, и откуда он тут взялся? Потом выпили. Больше всех усердствовал тощий как щепка человек.
– Иду я, братцы, из Рима, там сейчас такое творится…
– Рассказывай, только потише. Этот красавчик навострил уши, – сказал другой бородач.
Но он ошибался. Луцию было безразлично, о чем говорит плебс. Он думал о Макроне.
Любопытные обступили тощего, и он рассказывал:
– Вчера еще две семьи осудили за оскорбление величества. А сегодня от них только и осталось, что шесть трупов. Скорость, а? Только теперь не удавкой работают, теперь головы рубят. Новая мода, дорогие. И палач доволен, и осужденный тоже. Голова-то из-под топора, как маковка, отлетает, подскочит да и таращится вылупленными глазищами…
– Бр-р. А ты, скелетина, веселишься? Небось вытаращишься, как до тебя очередь дойдет, – заметил одутловатый крестьянин.
– Ну, для этого мы люди маленькие, – отозвался бородатый, перебирая струны гитары, чтобы не было слышно, о чем идет речь.
– А что за семьи-то были, аистова нога?
Тощий сделал глоток.
– Да все одно и то же: богатые, сенаторы. Им того каждый пожелает.
Один, говорят, совершил преступление и оскорбил величество тем, что пошел в нужник с изображением божественного Августа на перстне…
Кто-то засмеялся, но тут же смолк, как отрубил. Как угадать, с кем пьешь, может, именно этот костоглот, который рассказывает, – доносчик?
– Эй ты, жердь, это правда, что процент с долга повысили с двенадцати до восемнадцати на сотню? – спросил крестьянин.
– Да. В сообщении сената об этом было. Только мне-то все равно, у меня ни долгов, ни денег.
– Постойте, – перебил их низкорослый человечек, работник с виноградника, так громко, что теперь и Луций слышал все. – Сегодня днем я зашел сюда поесть. Вдруг сотня преторианцев на лошадях. Несутся так, что искры летят. Потом скакал он, а за ним еще сотня преторианцев.
– Кто это "он", умник?
– Калигула. Он скакал на вороном жеребце.
– Он вчера выиграл первый приз на скачках! – крикнул из угла молодой парень.
– Калигула?
– Нет. Жеребец этот. Инцитат его зовут. Конь что надо!
А крестьянин с виноградника продолжал:
– У Калигулы поверх голубой туники был надет золотой панцирь и весь чеканный! Ох, и хорош же он был! Нас тут много сошлось. Мы кричали ему:
"Salve"[16].
– Почему же вы орали? – спросил тощий.
– Почему! Почему! Почему! Слыхали вы этого болтуна? Почему, говоришь?
Старик – иное дело. А Калигула – наш человек, все равно как его отец, Германик, понял? Тот бы непременно разрешил игры! Да, это было зрелище. Он махнул нам рукой. Плащ-то голубой, золотом расшитый, так и летит по ветру, и шлем на голове золотой…
– У него, говорят, голова в шишках, а шея покрыта щетиной, – на беду себе произнес тощий.
– Осторожней вы с ним! Это доносчик. Я его знаю, – помог доконать тощего выступивший из тени крестьянин.
Поднялась суматоха, тощего нещадно избили, досталось и гитаре – в щепки разлетелась она от его головы; напутствуемый пинками, он исчез в ночной темноте.
– Наверняка соглядатай, да нас на мякине не проведешь. Получил, что просил. Сыграй, бородатый!
Но сыграть было не на чем, от гитары остались одни щепки. Но что грустить, когда осталось вино? И снова они раскричались и принялись разыгрывать в микаре кувшин вина. В углу пошла запрещенная игра в кости, прочие же глазели или пели. Петь-то ведь легче, чем разговаривать, разве не так?
Луций хмуро смотрел и слушал. Вот он, римский народ! Какой сброд! И узурпатор для них свой человек, а сенаторы – враги! Ах вы, болваны!
Олухи!
Центурион вернулся к Луцию и вытянулся:
– Благородный префект претория просит тебя, господин, к своему столу.
Глава 6
Красная ткань на стонах, желтый занавес на дверях приглушали звуки. С потолка на цепях спускались чеканные масляные светильники с толстыми фитилями, они были подвешены в два ряда, золотились два ряда огоньков, и мягкий свет падал на людей, сидевших у стола. Их было трое.
Луций выпрямился, серебряное солнце на его панцире разбрасывало лучи.
Высокий угловатый мужчина в форме командующего преторианской гвардией встал, сделал несколько нетвердых шагов, обнял Луция и произнес грубым голосом:
– Приветствую тебя, Курион из Сирии. – Луций почувствовал по дыханию, что префект сегодня немало выпил. – Моя жена и дочь, – продолжал он. – Присаживайся!
Луций отвесил глубокий поклон и сел смущенный. Обе женщины были одного возраста, обе красавицы. У одной волосы цвета меди спадали на обнаженные плечи, у другой гладко причесанные черные волосы были перевиты серебряным жгутом. Макрон приказал трактирщику подать ужин гостю, фалернское вино, фрукты. Женщины улыбались, темноволосая спросила Луция, как прошло путешествие. Луций отвечал, не сводя с рыжеволосой восхищенного взгляда.
Неожиданно у него задергалось веко, будто его поймали с поличным. Он оторвал взгляд от красавицы и выпрямился, потому что заговорил Макрон.
– Я еду на Капри, к императору. На этот раз и женщин взял с собой, они потом измучили бы меня своими вопросами. А тут узнаем о твоем приезде.
Очень кстати. Я должен тебя вызвать в Риме? Здесь, пожалуй, спокойнее, можешь доложить о поездке сейчас. О себе не говори, Вителлий расхваливает тебя даже слишком. Что это? Снова письмо от него? – Макрон взял письмо и, не распечатывая, бросил через стол рыжеволосой женщине. – Сохрани. Я прочту потом. А ты, Луций, рассказывай. Что Вителлий? Все еще пьянствует и распутничает?
Луций был смущен. Как отвечать на такие вопросы? Он говорил о Вителлий с уважением, о легионе – восторженно.
У черноволосой от гнева над прямым носиком собрались морщинки. Почему не ей отдал он письмо? Почему доверяет дочери больше?
Хозяин в сопровождении рабов принес Луцию ужин и вино. Дамы благосклонно разрешили ему приняться за еду. После такой дороги! Он ел быстро и незаметно наблюдал… У черноволосой взгляд блуждающий, рыжеволосая смотрит мечтательно, глаз не опускает, когда встречается взглядом с Луцием, Какого же цвета эти глаза? Колышется пламя светильников, глаза женщины светлеют до зеленых и потом снова темнеют до индигово-синих тонов, как море на различной глубине. Да. как море!
Речь Макрона вполне соответствует его облику. Своеобразна, резка, простовата, кумир солдат совсем не изменился, став приближенным императора. Он не скрывает своего происхождения, не играет в благородство и утонченность. Он такой, какой есть. Он даже несколько кокетничает своим низким происхождением: теперь этот важный сановник может позволить шуточки насчет своего прошлого. Поэтому солдаты боготворят его, а патриции этим обеспокоены и смущены. Как вести себя с этим оригиналом, от которого разит навозом.
– С женщинами, гром и молнии, разве это путешествие, едем, как на мулах! – засмеялся Макрон. – Этим неженкам нужны удобства, хотя всю дорогу сидят в носилках на подушках, да еще на двойных…
– Невий, – одернула его черноволосая.
– Ну что я опять такое сказал, дорогая Энния?
Луций не спускал глаз с рыжеволосой. Никогда он не видел ее так близко.
Она великолепна. Действительно римская царевна, как ее называют в народе.
Он улыбнулся ей. Она вернула ему улыбку, хищно обнажив красивые зубы.
Луций вспомнил: когда император возвысил Макрона, Макрон выгнал первую жену и женился на молодой Эннии из всаднического рода. Макрон может все, что захочет. Как император.
– Выпьем, дорогие! – предложил Макрон.
Встали, возлили вино в честь бога Марса.
– За здоровье императора! – произнес Макрон.
Подняли чаши. Луций чокнулся с Макроном.
Когда сели, Луций спросил, скрывая напряжение:
– Надеюсь, император здоров…
Макрон нахмурил мохнатые брови, неподвижные жесткие зрачки настороженно уставились на Луция. Сейчас они уже не солдаты… Сейчас сподвижник императора, хотя и подвыпивший, внимательно изучает лицо сына старого республиканца Сервия.
– Какое там здоровье, милый. При последнем издыхании, кончается, – бросает он дерзкие слова.
Зрачки Луция загорелись, словно в них вспыхнули молнии.
– О боги, – овладел собой юноша. – Пошлите императору еще много лет жизни!
– Правильно, Луций, – сказал Макрон, и по лицу его, словно вырубленному из граба, скользнула незаметная усмешка, – это важно для всех нас и для тебя, Курион, ведь ты будешь награжден императором… – Макрон специально помедлил. – А там, кто знает, сирийский легион пока без легата, Вителлий остается на Востоке. Если император захочет, почему бы Риму не завести одного молодого легата? – У Луция дух захватило: этот человек слов на ветер не бросает. Он способен добиться и невероятного.
– Легион новобранцев мы перевели из Альбы на Дунай, – продолжал Макрон. – Там нас варвары беспокоят. Сирийский легион отдохнет в Риме и потом пойдет на север. А без легата мы его не отправим, это тебе ясно? – Он постучал пальцем по столу. – Все зависит от императора. Времена сейчас неспокойные, ему теперь нужно железное здоровье.
Луций почтительно склонил голову и сказал, изобразив на своем лице преданность и заботу:
– В общем, это в интересах всей империи. Жаль, что нельзя остановить время, а его преклонный возраст…
Макрон по своей привычке перешел в наступление:
– …его преклонный возраст вынуждает думать о том, что будет, когда Тиберий скончается, не так ли?
У Луция мурашки пробежали по спине; женщины инстинктивно почувствовали, что лучше всего не проявлять интереса к этой беседе, и начали перешептываться. Но не пропустили ни одного слова из разговора мужчин.
– Ну, как ты думаешь, что будет? – медленно спросил Макрон. – Республика?
Луций побледнел. Глаза Валерии, обращенные к Макрону, сверкали гневом.
Зачем он мучает Луция? Она знала, что отец Луция является главой республиканской оппозиции в сенате. Но разве юноша в этом виноват?
Неожиданно Макрон взял Луция за руку и дружески сказал:
– Ну ничего, мальчик. Я знаю: отец и сын – это не одно и то же. Ты уже почти наш человек.
Наш человек! Все в Луций запротестовало. Покупает меня императорской лаской. Обещанием назначить легатом. Нет, нет, ни за что. Он оглянулся, как затравленный зверь, который ищет, куда бы скрыться. Сердце колотилось где-то под самым горлом. Нет, я не ваш человек, у меня тоже есть честь, родовая, я не унижусь до роли императорского прихвостня. Губы у него тряслись, он не мог говорить.
Макрон рассмеялся:
– Хочешь знать, что будет! Слишком много, мой дорогой, хочешь знать.
Знаю ли я? – Он одним глотком опорожнил содержимое чаши. – Я не знаю ничего, мальчик, но думаю, что все будет просто. Разве у нас нет наследника? – рассмеялся он громко. – Разве у нас нет Калигулы?
Луций с трудом овладел собой. Он чувствовал, как хитрый царедворец играет с ним, словно кошка с мышью. Успокоился. Быстро нашел дипломатический ход.
– Ну конечно же, Гай Цезарь, – сказал он, пытаясь пылкостью речи усилить значение произносимых слов. – Лучше и не придумаешь.
– И для тебя хорошо. Ведь вы, кажется, давнишние приятели, – улыбнулся Макрон. – Вместе изучали риторику и состязались в играх.
Калигула тебя любит.
Луций скрывал за улыбкой свое восхищение – чего только не известно этому человеку о каждом! Но относительно любви Калигулы он ошибается.
Наоборот, Калигула всегда завидовал Луцию, который не раз его побеждал. Он ненавидел его за это. Что будет теперь, спустя столько лет?
Макрону надоел этот разговор, ему было лень подстерегать и нападать. И он заговорил о другом:
– А что нам, собственно говоря, известно, мой Луций? Возможно, Тиберий весной снова воспрянет, а мы тут попусту мелем чепуху. – Он повернулся к женщинам:
– Вы, неженки, радуйтесь вместе со мной, что мне удалось удрать от этих негодяев! Выпьем!
На вопросительный взгляд Луция Макрон ответил смехом, зазвенел и смех женщин, Эннии – похожий на звон рассыпавшихся бусинок, и глубокий, чувственный смех Валерии. Макрон рассказывал подробности и энергично размахивал руками:
– У меня в здешних местах нет виллы, понятно? Но почти у десяти сенаторов в Таррацине есть летние дворцы, и сенаторы приглашали меня к себе, когда прослышали, что я поеду мимо. Как ты думаешь, Луций? Кому отдать предпочтение? Ведь девять все равно будут оскорблены, а десятый бог весть что за это потребует. У этого болтуна Приска – ведь ты его знаешь?
– вилла ближе всех. Это крупный землевладелец да еще поэт. Срам, да и только. Бык и зяблик заодно. И этот балбес всю ночь напролет будет мне читать стихи о скотоводстве или как твой старый прадед Катон давать рецепты, как выращивать волов или как использовать навоз, – и все это гекзаметром! Ну скажи, Курион, нужно ли мне это? Что я навоза, что ли, вдоволь не нанюхался?
– Невий! – с упреком воскликнула Энния.
Луций вежливо улыбался, он был растерян. Умышленно или спьяну все это говорится? Вся империя знает, что Макрон – доверенное лицо императора – бывший раб и пастух. Но, услышав все это прямо от него, как к этому отнестись?
Всемогущий же Макрон, который пропустил сегодня не один секстарий вина, да еще вопреки приказу императора не разбавленного водой, был в прекрасном настроении.
– Валерия, эта рыжая лисица, – кивнул он в сторону дочери, – привыкла вращаться среди знати. У нее были прекрасные учителя, поэты, философы, – рассказывал Макрон. – И теперь она меня все время поучает:
"Отец, говорит, ты должен вести себя как благородный и выражаться изящно!"
– пародирует он манеру дочери. – А почему, собственно, мои милые, осмелюсь я спросить? – И добавляет грубо, как обычно:
– О, боги, стоит ли мне коверкать язык? Это не для меня, глупые выкрутасы. Я никогда не буду так красноречив, как наш удивительный Сенека. Каждому свое, не так ли?
– Отец!
– Хожу я, видите ли, как слон, топаю, как стадо кобыл, а когда разговариваю, то ору, как на пастбище, но я тебе скажу, рыжий гусенок, я могу орать, могу топать, могу все, понимаешь?
Женщины умолкли, очевидно, это привело в чувство подвыпившего префекта быстрее, чем их укоры. Он сплюнул, снова выпил и стал рассказывать о том, какой сброд живет в Риме. Эта ленивая и продажная толпа только и ждет удобного случая, чтобы устроить бунт. Поднимется цена и хлеб на один асе – скандал! При раздаче хлеба стоит снизить долю на человека на восьмую часть модия в месяц – скандал! Сошлем в изгнание пару дерзких комедиантов – скандал! И так без конца.
Луций размышлял: чего ждать от выскочки. Давно ли сам едва дотягивался до кормушки, а сегодня уже среди тех, которые ни в чем не испытывают недостатка. Макрон, не умолкая, говорил и хвастался, что со своими преторианцами раздавит чернь, как тараканов. Луций слушал рассеянно. Он не спускал глаз с рыжеволосой дочери Макрона. Он видел, что и девушка за ним наблюдает. Ее сочные губы молчали, но Луцию казалось, что он слышит голос, который ласкает его слух. Слова Макрона отрезвляют его, Луций стряхивает очарование и вновь погружается в него.
Настроение Макрона с каждым выпитым глотком становилось все радостней.
Он расспрашивал Луция о походе, пересыпая свои замечания грубоватыми шутками.
Луций рассказал, что пережил в сражениях с дикими парфянами, обдумывая при этом каждое слово, каждый жест, стараясь привлечь внимание Валерии.
Ему хотелось понравиться ей и ее отцу. Макрона это развлекало, Валерия не спускала глаз с Луция, взволнованного воспоминаниями о победных сражениях и дипломатических переговорах. Молодой аристократ ослепил ее. Он не такой утонченный, как римские юноши, с бледными напудренными лицами, с наманикюренными ногтями, с напомаженными кудрями, похожие на кукол. Она порозовела от внезапно охватившего ее чувства и мгновенно побледнела от страха. Страх был резкий, до боли – а ее прошлое? Но Валерия была достойной дочерью своего отца и никогда не отказывалась от борьбы. И боль свою она победит упрямством. Что бы там ни было, она хочет сейчас завладеть мужчиной, которого судьба неожиданно послала ей. Он, кажется, потомок одного из древнейших римских родов? Тем лучше. Во взглядах, которые она бросает на Луция, искусно чередуются стыдливость и страстные призывы. О, как она прекрасна! В искусстве обольщения она использует все: едва заметным движением показывает, как совершенна ее грудь под прилегающей тканью, волнует глубоким смехом, льющимся с чувственных губ, ниспадающей медной гривой да просто пустячным словом, сказанным нежным голосом, полным любовной истомы.
Макрон наблюдает за дочерью. Он давно знает, что, где бы ни появилась римская царевна, любой мужчина начинает увиваться за ней. И Валерия с ними играет, как жонглер мячиками. И с тобой поиграет, милый Курион. А с тобой эта игра будет особенно пикантна: сын вождя сенаторской оппозиции и сановник императора в одном лице. Да к тому же еще и честолюбив! Юпитер Громовержец, этот кусочек приготовлен специально для моей маленькой шельмы. Отлично, девочка. Не подкачай!
Беседа бурлит, как игристое вино в бокале. Луций разошелся и совершенно выбит из колеи, напрасно он сжимает серебряную чашу, это не поможет, он теряет контроль над собой. Что же, Макрон не злой человек. Скорее наоборот. Великодушный! Великий! Раза два-три Луций вспомнил об отце.
Какой бы у него был вид, если бы он меня сейчас увидел? И, подогретый винными парами, легкомысленно отвечает: "Ничего плохого я не делаю. Пирую со своим начальником. Вот и все. И наконец, я уже не мальчик, мне двадцать пять лет, как и Калигуле, который должен стать императором". Луций счастлив, что оказался в центре внимания такого знатного общества. Но больше всего его радуют улыбки Валерии. Олимпийские боги, вы свидетели: никогда еще я не испытывал ничего подобного. Однако я не должен выражать это слишком явно. Он учтиво обращается к даме, которая под шлемом смоляных волос сидит, словно вырезанная из слоновой кости, только глаза ее горят.
Луций снова рассказывает про Сирию, Все на нем сверкает, так что глазам больно. Сверкает его панцирь, его древний род, его образование, его богатство. Как бы случайно он дотрагивается до руки Валерии. Она не отдергивает ее. А прикосновение жжет. Воодушевляет. Потом она прикасается к его руке сама, мимолетно, пугливо, как это делает Торквата. Вспомнив о невесте, Луций умолкает и чувствует, как краснеет. Макрон тоже замечает, но приписывает это чарам своей дочери. Где-то мелькнула мысль, что Луций помолвлен с дочерью самого богатого римского сенатора Авиолы, и он усмехается. Что ж такого? Он знает свою дочь. Она достойна отца: если за что-нибудь возьмется, не отпустит. И правильно делает, вот хотя бы сейчас. у отца Луция в Риме много друзей. И Макрону тоже важно иметь как можно больше сторонников. А этот юноша, жаждущий успеха, еще не знает, чью сторону принять. Как он возмутился, когда я назвал его "нашим человеком"!
А если не сейчас, то скоро. В наступление, девочка!
Валерия попросила Луция набросить ей на плечи муслиновую шаль, этакое золотисто-белое облачко, которое ничего не скрывает, а, скорее, наоборот, подчеркивает. Она вышла на террасу: там, внизу, совсем близко, шумело море.
Они молча стояли рядом. Подул ветер. Тонкие пахучие пряди волос прильнули к щеке Луция. У него холодок пробежал по коже. Он как бы нечаянно коснулся ее волос губами и прошептал стихи Проперция:
Все недуги людей исцелять помогает лекарство,Только страданья любви вовсе не терпят врачей…Валерия засмеялась глубоким смехом, который взволновал его еще больше; в полутьме поблескивали два ряда зубов и мягко звучал загадочный голос: