Калигула или После нас хоть потоп
- -
- 100%
- +
Сквозь строй преторианцев поднялся Макрон со своей маленькой свитой на палубу военной триремы, готовой к отплытию.
Капитан корабля, старый морской волк, щетинистый, с грубым лицом, будто из крокодиловой кожи, и зычным голосом, привыкшим спорить с бурей, приветствовал его, пожелав, чтобы господин и обе госпожи счастливо доплыли, чтобы море во время путешествия было спокойно и чтобы в добром здравии они достигли александрийской гавани. Каюты в трюме приготовлены со всеми удобствами, багаж погружен, корабль отплывает через минуту.
Макрон поблагодарил и спустился вместе с женщинами вниз осмотреть каюты, в которых они проведут несколько недель. Каюты были небольшие, но удобные. С палубы сюда доносились команды, рабы сели в три ряда к веслам и стали привязывать их к уключинам.
– Идемте наверх, на палубу, – позвал Макрон жену и дочь. – Попрощаемся с родиной. – И засмеялся:
– Правда, может быть, ненадолго.
– Мы придем следом за тобой, – сказала Энния.
Он поднялся на палубу.
– Ты бледна, – заметила Валерия мачехе. – Ты страшно бледна.
– Ты плакала? – ответила вопросом Энния, которая уже не испытывала зависти к падчерице. – У тебя красные веки. Тебя угнетает…
– Нет, – ответила Валерия упрямо. – Ничто меня не угнетает.
Энния обняла ее за плечи.
– Мне так тоскливо, Валерия, так тоскливо, что я едва могу дышать. Я не понимаю этого…
– Чего ты боишься?
– Я сама не знаю. – Она мягко добавила:
– Ты плакала из-за Луция, дорогая?
Валерия закусила губы. Энния продолжала:
– Я его недавно застала с Ливиллой. Эта девка даже не опустила задранный пеплум. Она смеялась надо мной: тебе недостаточно братца и Макрона? Тебе и этого захотелось?
Валерия схватила мачеху за плечи и, бросив на нее дикий взгляд, закричала:
– Ты правду говоришь?
Энния нервно оттолкнула ее:
– Глупая, ты еще ревнуешь?
Валерия подняла сжатые кулаки, глаза ее метали молнии:
– Только одно меня мучит, что я его не убила. Но я еще жива.
Энния вспомнила, как Валерия подослала убийцу к Торквате, и задрожала:
– Ты ужасна!
Валерия покачала головой:
– Я любила его.
Стояла тишина, только с палубы доносились команды. Загрохотали цепи якорей.
– Что ожидает нас там? – вздохнула Энния и зашептала:
– Я видела сегодня удивительный сон. Я посадила в цветочный горшок лилию. Она начала расти у меня на глазах, через минуту она была уже ростом с две стопы и вдруг сломалась. Я посадила вторую, и с ней произошло то же самое. Только третья выросла и не сломалась. Я не могу объяснить этого. Я боюсь.
– Так, девочки! Где вы там застряли? – раздался голос Макрона. – Мы отплываем.
Они вышли на палубу. Макрон стоял на корме. смотрел на низкий берег, на Остию и на Рим. Весла ритмично скользили по волнам, корабль выходил в открытое море.
Статуя Нептуна на берегу уменьшалась, берег сливался с морем, превратился в длинную тонкую полосу. Мраморные колонны остийского храма Аполлона возносились в небо. Там далеко был Рим. Макрон помахал рукой и засмеялся:
– Что ж, тебе захотелось от меня избавиться. Хотел ли ты меня возвысить или унизить – это все равно, мой Сапожок! Здесь ты меня уже не достанешь!
Его голос звучал сильно, звонко. Он раскинул руки, хотел сказать еще что-то и повернулся к женщинам. Руки его застыли на весу, глаза вылезли из орбит. Перед ним полукругом стояла центурия императорской гвардии с мечами наголо. Центурион подал Макрону свиток и произнес:
– Тебе послание от императора.
Макрон развернул свиток и начал читать. Император приказывал ему в тот момент, когда он получит послание, свести счеты с жизнью.
Макрон заломил руки, свиток упал на палубу. Энния его подняла, и обе женщины прочитали приказ императора. Энния расплакалась, опустилась на колени перед центурионом.
– Смилуйся над ним! Сохрани ему жизнь! Он невиновен!
Макрон подошел к центуриону, это уже не был тот великий Макрон, он сгорбился, голова поникла, руки повисли.
– Спаси меня, Тит. Я ни в чем не виноват перед Гаем Цезарем. Клянусь.
Валерия смотрела на отца мрачно, со злобой.
– Не проси! – крикнула она.
Энния в отчаянии обняла колени центуриона:
– Сжалься над ним и надо мной!
Макрон страстно хотел жить и продолжал униженно просить.
– Я сделаю тебя легатом и Египте, Тит, – шептал он. – Солдаты меня любят, ч я солдат тоже, ведь ты знаешь. Твоих людей я награжу золотом!
– Не проси! – снова крикнула Валерия.
Командир стоял окаменев. Молчал. Макрон выпрямился, улыбнулся Валерии, поднял Эннию и поцеловал ее. Энния обняла его. С прекрасных губ, орошенных слезами, срывались слова гнева в адрес предателя-императора.
– Ах, этот зверь, этот негодяй, этот подлый изверг, пусть он захлебнется в море!
Макрон освободился от объятий жены – это была только минута. Выхватил из ножен кинжал и вонзил себе в сердце. Он стоял еще секунду, две, три.
Потом упал. Падение было тяжелым, словно повалилось срубленное дерево.
Энния остановившимися глазами следила, как грузно падал Макрон, и не видела уже ничего другого.
Она не видела Валерии, солдат, корабля, моря, видела только Макрона, лежащего перед ней, лицом вниз. Встав на колени, она с трудом повернула его тяжелое тело на бок, вытащила окровавленный кинжал из раны и, прежде чем ей успели помешать, вонзила его себе в грудь. Она опустилась на труп мужа, на губах выступила кровавая пена, женщина захрипела и вздрогнула.
Валерия и центурион бросились на помощь, но было уже поздно, Энния скончалась у них на руках.
Трирема, подгоняемая восемьюдесятью веслами, плыла на юг, к Капри, к Сицилии, все время вблизи побережья.
Валерия сняла с плеч зеленую шелковую шаль и прикрыла Эннию. Центурион накинул парусину на труп Макрона и велел готовить похороны в морских волнах.
Валерия осталась на палубе одна с трупами. Только издали украдкой солдаты бросали взгляды на великолепную женщину, руки, плечи и шея которой были усыпаны драгоценностями.
Она присела на канаты возле мертвых. Кинжал, вынутый из груди Эннии. лежал у ее ног, на нем засыхала кровь. Женщина сидела без движения, как сфинкс. Из трюмов доносилось монотонное пение рабов-гребцов, стон флейты и выкрики гортатора. Ветер бил ей в лицо и развевал медные волосы.
Кинжал дразнил ее. Валерия перевела взгляд на мертвого отца. Внешне холодная и уверенная, она внутренне содрогалась от печали и ненависти: не Калигула, а Луций – убийца ее отца. Луций виновен во всем.
Отчаянное, жестокое желание отомстить не только за себя, но и за отца охватило ее. Отец был единственным человеком, который понимал ее. который был ей ближе всех и действительно любил ее. Он никогда не упрекал ее за прошлое, никогда не оскорблял ее. Дал ей все. В глазах Валерии, до сих пор затуманенных, появился хищный блеск. Жажду мести может утолить только месть. Однажды я вернусь в Рим, говорила она себе. Может быть, спустя годы. Все равно когда. Я вернусь, я должна вернуться, хотя бы на час, хотя бы на минуту, мой Луций!
Глава 47
На римском небосклоне взошла новая звезда первой величины – Авиола.
Она воссияла неожиданно и горела тем более ярко, что во времена Августа и Тиберия ее блеском пренебрегали. Новая звезда потянула за собой целую плеяду звезд более мелких, но и они сверкали золотым блеском.
Это было обновление, прямо-таки воскрешение погони за золотом, которой старый император долгие годы подрезал крылья, которую прижимал к земле своими законами. Не нужна была больше постоянная маскировка, не нужно было больше сенаторам-промышленникам, ростовщикам и банкирам скрываться за своими вольноотпущенниками или родственниками.
В тот миг, когда император сделал Авиолу своим финансовым советником, словно прорвалась плотина и хлынули сдерживаемые ею жадные до золота орды.
Они обрушились внезапно и половодьем затопили Рим, Италию, всю империю.
Всадники и сенаторы сосредоточили в своих руках все производство и торговлю. Они безжалостно устранили конкуренцию всякой мелкоты, не задумываясь растоптали строптивых и быстро пришли к согласию и единодушию между собой, чтобы завладеть рынком и диктовать цены.
Авиола, владелец оружейных мастерских, стал кумиром и любимцем всех, кто на щите своем начертал девиз: "В наживе – счастье". Для их счастья и наживы цвела, зрела, работала вся Римская империя и все провинции, все средства шли на украшение мраморного Рима, на его золотые крыши, термы, цирки, амфитеатры, сады, фонтаны и статуи, на блестящую жизнь патрицианских семей, на бесконечные пиры и попойки.
Авиола приказал сделать для себя по описанию Страбона карту мира. Эта карта разожгла его фантазию. Он видел далекие земли с их богатствами и увлеченно размышлял о том, как эти сокровища на кораблях, повозках, верблюдах, слонах и мулах переправляются в Рим.
Сегодня он хотел показать эту карту Торквате, чтобы немного развлечь ее. До сих пор ему это не особенно удавалось, хотя каждый день он придумывал что-нибудь такое, что могло бы заинтересовать дочь. Как-то он принес ей невиданную ткань, в другой раз – редкостный камень, купил новую рабыню, попугая. В присутствии отца она делала вид, что радуется, но стоило ему выйти из комнаты, как он слышал тихий плач, от которого у него разрывалось сердце, и с этим Авиола поделать ничего не мог.
Торквата понемногу выздоравливала. Она уже поднялась с постели, рана совсем зажила. А когда отец сообщил ей, что Макрон с женой и Валерией отправляются в Египет, она даже верить не хотела своему счастью: Луций вернется! Торквата знала, что император непременно хочет заполучить ее виллу в Анции, и ради этой прихоти Луций несколько раз заходил к ее отцу.
Тогда она подкрадывалась к занавесу, отделяющему отцовский таблин, чтобы хоть услышать голос Луция. Каждый раз, когда номенклатор возвещал о его приходе, она надеялась, что отец приведет к ней Луция, что тот сам захочет ее увидеть.
Но он не захотел. И удостоил ее лишь тем, что после коварного покушения прислал букет роз и пожелание скорее поправиться. Почему он не приходит сам? Неужели она и вправду больше не нужна ему? Совсем недавно тетя Мизия ей сказала: Луций увивается за сестрой императора Ливиллой. Торквата расспрашивала отца. Он не хотел говорить об этом, но теперь пришлось. Да, это так, моя дорогая, но ты не печалься. Нечего тужить об этом обманщике.
Каким мужем он был бы тебе? Ненадежным. А это – большое зло, девочка, это беспорядок, гибель всего доброго. Откажись от этого честолюбца, забудь его, столько знатных молодых людей бывает у нас, а ты всем отказываешь; принимай их, развлекайся, вот увидишь, ты еще лучше найдешь, стократ лучше.
Два дня и две ночи она проплакала. Не в конце концов в тихой и нежной девушке проснулась гордость. Она села и написала Луцию сухое письмо, в котором сообщала, что не хочет его больше видеть. Возвращает ему подарки.
Возвращает свободу. Она не считает себя больше его невестой.
Луций прочел ее послание с облегчением. Этого он и хотел. Теперь дорога к Ливилле свободна, никаких препятствий. Ливиллу он не любил. Но ему хотелось жениться на ней, чтобы войти в императорскую семью.
Торквата пришла по зову отца. Села в кресло и склонилась над большой картой. Авиола с любовью смотрел на дочь. Он любил ее так же сильно, как свои сундуки с золотом. Они были даже как-то связаны между собой: золотая Торквата – золотое золото. Он осторожно накинул на нее шаль из голубой шерсти, встал сзади и обнял ее за худенькие плечи:
– Посмотри, любимая, что у меня есть! Это карта мира по Страбону. Эти красные значки – большие города, это – реки, это – горы. Сказка, а?
Весь мир, в котором живет сто миллионов людей и невесть сколько рабов, ты можешь охватить своими ручками.
Она улыбнулась отцу.
– Хочешь, я расскажу тебе, какая часть мира что приносит Риму?
Она кивнула, не только для того, чтобы доставить удовольствие отцу, но и потому, что карта действительно заинтересовала ее.
Он погладил дочь по мягким волосам, склонился над картой и стал рассказывать:
– Смотри: Испания. Там у нас много добра. Железные рудники принадлежат мне давно, а на этих днях я получил от императора в аренду медные. Процент он запросил невиданный, но я на этом ничего не потеряю. Это, детка, неисчерпаемые рудники. А медь, дорогая, вместе с железом – это для оружейников то же самое, что для тебя солнышко. И олово поставляет нам Испания, и золото. Ну, и, конечно, рабов.
Торквата механически поигрывала золотым браслетом.
– Ты говорил, что рабов нам поставляют все провинции нашей империи, отец?
– Отлично, моя прелость. Правильно. Все. От Гвадалквивира до Евфрата, от Дуная до Нубийской пустыни. И Галлия, видишь, вот она, тоже. Кроме рабов, она поставляет нам стада вепрей и овец, лен и эмаль. Германия дает нам солдат, вспомни личную охрану императора. Эти гиганты – германцы.
На бледном личике Торкваты появилась улыбка:
– Из Германии мы вывозим соль, медь и янтарь…
– Ах ты моя умница. – Авиола погладил дочь. – Да ты все у меня знаешь.
– Я хотела бы янтарное ожерелье, я видела однажды янтарь, он светлый, как мед.
Авиола обрадовался. Наконец-то ее что-то заинтересовало! Наконец-то она высказала какое-то желание! Он загорелся. Сжал холодную руку девушки:
– Ты его получишь! Ты получишь не только ожерелье, но и все, что пожелаешь!
"Не получу я всего, что желаю", – подумала Торквата и легонько вздохнула.
Авиола торопливо продолжал:
– Германия еще поставляет нам кожу. Для солдатских щитов. А еще, – засмеялся он, – стада зубров и медведей для цирковых игр. Ну да ладно, это зрелище ты не любишь. Британия, вот этот остров, дает шерсть для тог и плащей. Наши красильщики – неучи. Красят шерсть только в серый и коричневый цвет. Я прикажу им изготовить и светлые краски для таких прелестных девушек, как ты. – Он заметил, что губы ее слегка дрогнули, и заторопился дальше. – Видишь? Это Норик. Там железо, это очень важно! А вот Далмация, здесь олово и серебро, в Македонии и Фракии – пшеница и отличные гладиаторы, в Дакии – руды, в Эпире – лошади, в Элладе – мрамор и статуи…
Она пригнулась к карте.
– А что дает Риму Африка?
– Изумительные вещи, сладкая моя. Мавритания – слоновую кость, это я говорю только о самом замечательном. Нумидия – овец и желтый мрамор, Карфаген – свинец, Киренаика – финики и бананы, а Египет? Безмерные богатства. Горы пшеницы, стекло, полотно, папирус. Соседняя Эфиопия – эбен, Аравия – мирру, ладан, золото, благовония и драгоценные камни. Я приказал Марку Балену купить для тебя в Аравии рубины, смарагды, топазы…
А теперь – Восток. Из Сирии мы вывозим пурпур, из Ливана – кедр, у тебя будет великолепная новая лектика из него, из Каппадокии – скаковых лошадей, из Колхиды мы вывозим фрукты, из Сарматии и Скифии – меха, из Гиркании – войлок, парфяне поставляют нам хлопок, из Индии мы вывозим муслин, из Китая – шелка для моей милой красавицы доченьки…
Он был полон нежности к несчастной девушке, и намерения у него были самые лучшие. Но вышло все наоборот.
– Отец!
– Нет, нет, дорогая. Я молчу уже. Рабы только что привезли лакомство: бананы из Кирены. Посмотри за тем, чтобы их уложили как следует. Я хочу пригласить императора, он любит бананы. – Авиола улыбнулся. – У него вкус лучше, чем у старика Тиберия. Тот предпочитал огурцы… Пойди, моя милая, скушай бананчик.
Он смотрел вслед дочери. Луций до сих пор владеет ее сердцем. Подожди, детка, мы еще поглядим, что нам сделать с Курионом. Может, я еще и куплю его для тебя, как подарок ко дню рождения, если он тебе все еще будет нужен. А пока надо с ним по-хорошему. Я все же благодарен ему за то, что в моих руках оказалась уздечка этого помешанного… скажем, Инцитата.
Авиола остался один. Он вспоминал недавний ужин у императора: никаких актеров, никаких возниц, никаких гетер. Вместо них у столов возлегли промышленники, финансисты, разбогатевшие вольноотпущенники. Здорово я изменил его окружение, что правда то правда, мысленно нахваливал себя Авиола. Если бы еще удалось обуздать его идущую от мании величия опрометчивость! Придя к власти, он слишком перехватил со своей филантропией. Отменить налоги! Снизить цены на пшеницу и хлеб! А эта расточительность в раздачах! Какая глупость, о боги! Калигула должен будет отменить свои затеи и распоряжения. Это придется не по нраву и ему и Риму, восторгов по этому поводу не будет, это ясно. Поднимется крик, но против этого есть испытанные лекарства, давно известно, как заткнуть рты и избавиться от слишком любопытных глаз: откроется Большой цирк, будут игры, будут зрелища!
Император сначала упирался. Ведь он уже сказал однажды, что не желает снова вводить налоги. Что скажет на это народ, который обожает его? Он хочет видеть толпу смеющейся, а не бранящейся и гневной! Авиола не стал сразу настаивать и лишь недели через две снова завел об этом речь. И всегда он умел неприятности обратить к выгоде императора. Сначала о налогах, а потом угощение на форуме и двадцать гладиаторов на арену впридачу. Все зависит от того, как это народу подать и объяснить, сказал он и ехидно предложил, чтобы Луций Курион, доверенное лицо императора, блестящий оратор и любимец римской молодежи, сам оглашал и истолковывал с ростр народу императорские нововведения.
Первое выступление Луция перед римским народом имело успех. Это когда до Рима долетела весть о бесславном конце Макрона и Эннии. Сердца тех, кто любил императора, были опечалены: откуда у Макрона такое бессердечие и неблагодарность, ведь он стольким обязан императору?
Рим глухо роптал. Повсюду собирались толпы, отдельные возгласы выдавали умонастроение толпы.
Луций тогда громогласно проклял предателя, который в союзе с Эннией – тогда супругой императора – хотел отравить Гая Цезаря и захватить власть.
На кресте его следовало распять! Подвергнуть всем пыткам за такое преступление! Какое милосердие проявил император, даровав ему почетную смерть!
Форум сотрясался от проклятий, посылаемых Макрону и Эннии. Сенат уничтожил имя подлого предателя в анналах империи.
Об изменениях, которые предлагал Авиола, император пока не хотел и слышать. Однако эрарий был пуст. Что же делать? Пришлось действовать.
Он издал распоряжение о немедленном повышении налогов, пошлин и дани во всех римских провинциях; они стали просто непосильными. Но Рима это не касалось, и Луций был вознагражден рукоплесканиями за свою речь о том, как ревностно печется император о государственной казне.
Авиола потирал руки: прошло! Вскоре он явился к императору с новым предложением: нарушить обещание о том, что к первому января года 791 от основания Рима будут назначены выборы в народное собрание и что магистраты впоследствии будут избираться народом.
Император на Авиолу разгневался:
– С чем ты ко мне являешься, сумасшедший? Я должен нарушить свое обещание? Обещание римского императора народу римскому? Почему, я тебя спрашиваю? Ты должен заботиться о моей казне! А до остального тебе нет дела!
При этом запавшие глаза Калигулы метали молнии.
Авиола скривил губы: как будто Калигула не совершал преступлений более тяжких. Не испугался. Однако он не мог сказать императору, что всем сенаторам,занимающимсяпроизводством товаров,земледелием, ростовщичеством и торговлей (таких сенаторов было значительное большинство, а всадники просто все), что всем им нужны для их дел свои люди в магистратурах, чтобы даже возлюбленный император и отечество не путались под ногами, чтобы повсюду были продажные, падкие на деньги души.
А выборы могли все значительно усложнить или вообще испортить. Поэтому он жонглировал перед императором словами, выставляя свой опыт, древность рода и не известно, что еще.
Калигула почуял, что он прижат к стене какой-то силой, которая ничуть не уступает его собственному могуществу, могуществу властителя мира.
Он сопротивлялся нажиму. Сын Германика чтил святость слова, данного народу. И не хотел его нарушать. Сомнения были справедливы, мысль благородна. Однако подспудно его угнетало совсем другое: он страшился потерять народную любовь. Авиола не сдавался. Он все подкапывался и подкапывался. От своего имени и от имени всех богачей отказывал императору в займах на военные расходы, ставил под угрозу цирковые игры тем, что "не мог достать" денег на покупку и доставку зверей. И император поддался.
Тяжело было Луцию, когда по приказу императора за несколько дней до Сатурналий он поднимался на ростру. Перед собравшимся народом он заявил, что долгая болезнь и медленное выздоровление помешали императору самому заняться подготовкой к выборам. Правитель желает сам участвовать в изучении положения о выборах, он желает самолично убедиться в достоинстве и честности кандидатов, он намерен позаботиться о том, чтобы выборы принесли римскому народу не только ощущение свободы, но и действительную, реальную пользу, в связи с этим император решил отложить выборы до весенних месяцев следующего года.
Прим Бибиен, Юлий Агриппа, Деций Котта, Устин, Вилан и другие приятели Луция, золотая римская молодежь, которая видела в нем образец для себя, образовали добровольную, восторженную клаку, которая после речи Луция разразилась бешеными рукоплесканиями.
Толпа слушала, ворчала, переминалась с ноги на ногу, но клака ее одолела. Отовсюду неслись слова благодарности любимцу народа.
Обещание, которое сын Германика дал римскому народу, разлетелось вдребезги…
***Наступили Сатурналии, любимый рабами и самый неприятный для благородных праздник в Риме.
Дни отдыха, когда прекращались все работы, когда даже Авиола принужден был на неделю закрыть мастерские, в бешеном темпе изготовлявшие оружие для новой войны. На эти отвратительные дни он с дочерью и сестрой всегда уезжал на одну из своих загородных вилл. Но в этот раз остался; боялся выпустить из поля зрения Калигулу. Император слушался его советов, но слушался неохотно. И было в этих запавших глазах что-то такое, что беспокоило Авиолу.
Поэтому с тяжелыми вздохами и тихими проклятиями ему пришлось подчиниться древним обычаям Сатурналий. Он пошел в цирк на состязания и аплодировал зеленому цвету, который, как ни странно, всегда побеждал.
Пошел и в амфитеатр Тавра и смотрел на кровавую битву гладиаторов.
Но когда улицы Рима заполнили разнузданные и пляшущие толпы, Авиола заперся в своем дворце с Торкватой и Мизией, настало самое худшее: ему пришлось исполнить принятый в Риме старинный обряд. Покорившись судьбе, он надел рабскую тунику и прислуживал за столом, вокруг которого расселись его рабы в тогах и суконных шапках свободных граждан. До чего это было противно! Прислуживать собственным слугам, быть рабом своих рабов, которые только в этот единственный день, с изумлением могли почувствовать себя господами. Он роздал всем, как этого требовал обычай, по восковой фигурке какого-нибудь бога, который должен был защищать интересы одаряемого, он накупил десятки Меркуриев да еще несколько Венер, не беда, что Меркурий достался молодой рабыне, которой наплевать было на бога торговцев, а Венера – скопцу. Все едино, лишь бы исполнен был старый обычай. По примеру Августа сыграл Авиола с рабами и в кости и очень веселился оттого, что выиграл больше ста сестерциев. Не то, чтобы он радовался такой пустячной прибыли, нет, такая чепуха и плевка-то но стоит, но принцип есть принцип. Деньги делают деньги, а от них опять деньги родятся. Так и следует. Авиола был счастлив, когда праздники кончились и его мастерские снова заработали.
В Новый год Авиола отправился во главе сенатской депутации с поздравлениями к императору. За каждым сенатором шли рабы и несли императору подарки. Подарки были нешуточные. Золотые или алебастровые восточные фигурки, украшения и бриллианты, наполненные хрусталем сундуки из эбена, драгоценные материи, редкостные лакомства.
Император стоял в атрии своего дворца в пурпурной тоге с золотым венком на голове. Слева от него стоял Кассий Херея в форме префекта преторианцев, справа – Луций Курион в белоснежной тоге, отороченной двумя пурпурными полосами. Император внимательно разглядывал подарки, которые складывали к его ногам рабы, в то время как номенклатор оглашал имена дарителей. Ни один сенатор не уклонился.
Но не все подарки принял император благосклонно. Он повернулся к Луцию и тихо заговорил, не спуская глаз с новых и новых подношений, которые высились перед ним.
– Обрати внимание, Луций, Аплувий и Котта подносят мне свитки со стихами Катулла и Овидия! Ну и подарочек, а? Пф!
– Это, безусловно, редкостные свитки. И переплеты великолепные, – осмелился заметить Луций, но тут же Калигула прервал его.
– Глупости! После деда осталась библиотека, и там все стихи есть. Куда их девать? А Гатерий Агриппа? Такой богач, а всего-то расщедрился на серебряную лютню! Ты подумай только, серебряную! Странно, что она не из железа! А Лавиний посылает мне урну!