Девственники в хаки

11

Ничего страшного с ними не произошло. Поезд благополучно одолел всю дорогу через похожую на сталактит Малайю, и Бригг, – полумертвый от усталости, но неспособный уснуть от переполнявших его дурных предчувствий, – напрасно нервничал, вытянувшись на верхней полке, откуда было рукой подать до выпуклой крыши вагона.

Каждому было известно, что бандиты обожают стрелять по крышам поездов, и что они проделывают это почти каждую неделю. С удобством расположившись на лесистых вершинах холмов по обе стороны от полотна, они выпускали в проходящий состав по полному пулеметному магазину. Им не надо было даже перемещать ствол; достаточно было просто прицелиться как следует и подольше не отпускать курок. Поезд сам проходил через точку прицеливания, как если бы кто-то двигал каретку пишущей машинки, нажимая одну и ту же клавишу.

В каждом вагоне имелась инструкция, в которой подробно расписывалось, как следует вести себя в случае обстрела. Садясь в вагон, наиболее опытные солдаты старались выбрать место так, чтобы поблизости оказалась молоденькая малайка, китаянка или индианка. По тревоге, пассажирам полагалось падать на пол, и у каждого из них появлялся шанс полежать рядом с красоткой (а то и на ней), что, разумеется, можно было объяснить лишь достойным всякого настоящего джентльмена желанием защищать юных леди, не щадя своего бренного солдатского тела. Все остальные – не такие опытные или не совсем джентльмены – предпочитали упасть на пол первыми, в надежде, что сосед окажется недостаточно расторопным.

Что касалось ночного времени, то ветераны советовали не спать на верхних полках.

Под потолком в середине спального вагона горела неяркая лампа, при свете которой Лон-три, Таскер и двое гвардейцев затеяли партию в покер. Бригг участия в игре не принимал – он думал, зачем им выдали винтовки и патроны, если в случае тревоги все равно полагалось грохнуться на пол и не высовываться. Эта идея ему очень нравилась – и не только из-за девушек, которых он мог спасти. Да и случись что, стрелять все равно было не в кого. Джунгли надежно скрывали партизан, а потому лезть на крышу и подставлять голову под пули, чтобы сделать пару выстрелов наугад, не имело никакого смысла.

Синклер лежал на полке напротив Бригга и спал. Даже во сне его лицо сохраняло выражение, свойственное прилежным ученикам. Прошедший день стал для него одним из самых счастливых – Синклер специально приехал на сингапурский вокзал пораньше, чтобы как следует осмотреть локомотивы, поболтать на профессиональные темы с машинистом в засаленной тужурке и сфотографировать ходовую часть паровоза. Кроме паровозов Синклер сделал несколько снимков вспомогательного поезда, который каждую ночь бесстрашно отправлялся в путь впереди экспресса, на случай, если бандиты взорвали полотно.

Он попытался также исследовать прицепленный сзади к экспрессу бронированный вагон с двумя старыми пулеметами Льюиса на турели, но сержант-ирландец, командовавший пулеметным расчетом, приказал ему убираться.

Со своей полки Бригг мог видеть примерно три дюйма занавешенного окна. Отодвинув плотную светомаскировочную ткань, он выглянул наружу. Тропический ливень, как обычно, сопровождался сильным порывистым ветром, и Бриггу казалось, что капли воды несутся почти параллельно земле, исчезая из вида в той стороне, откуда шел поезд. Обычный тропический ливень, но Бригг был ему рад. Отчего-то ему казалось, что партизаны тоже не любят мокнуть под дождем.

В конце концов Бригг все-таки заснул. На рассвете поезд прибыл в Праи, и вся их компания пересела на паром. Паром долго тащился от одного берега до другого и прибыл на остров Пинанг, когда солнце уже начало припекать по-настоящему.

Армейский центр отдыха – он же профилакторий – располагался у самого берега моря и состоял из нескольких рядов аккуратных домиков и коттеджей. В конце первой недели своего отпуска Бригг лежал на кровати в одном из таких домиков и наслаждался послеобеденным отдыхом, абсолютным бездельем и полной безопасностью. Он только что вернулся с пляжа в прохладную тень коттеджа, и пробивающееся сквозь жалюзи солнце полосами ложилось ему на грудь и на полотенце, которым Бригг опоясался после душа.

В доме было четыре койки; две из них стояли заправленными, со сложенными одеялами, третью занимал рядовой Английской бригады, который спал, уютно устроившись во впадине продавленного матраса.

Бригг мало что о нем знал. Сосед держался довольно обособленно: он часто спал днем, а по ночам много курил, лежа на своей койке, и каждый раз, когда Бригг просыпался, он видел в темноте на другом конце комнаты похожий на крупного светляка мерцающий огонек сигареты. Рядового звали Чарли Уоллер. В одну комнату они попали потому, что Бригг подал свой рапорт перед самым заездом, а друзья Уоллера погибли за считанные часы до отправки в профилакторий.

О том, что они погибли, Бригг еще не знал. Он лежал, наслаждаясь прохладой мягких простыней и радуясь чистоте своего тела, которую оно приобрело после пресного душа, не только смывавшего пляжный песок и пот, но и освежавшего кожу. Прямо за стеной коттеджа, на свободной площадке между домами, несколько солдат азартно гоняли мяч и галдели, как школьники в перемену. После одного особенно громкого вопля Уоллер вдруг зашевелился и, выглянув из-под простыни, потянулся за сигаретами и зажигалкой, лежавшими рядом на тумбочке.

– Который час? – спросил он.

– Скоро пять, – ответил Бригг.

Все их разговоры были именно такими – составленными из отрывочных фраз, простых вопросов, односложных ответов и незамысловатых комментариев, которые еще ни разу не превращались в полноценную беседу. Днем Уоллер всюду ходил один, спал или курил; что касалось вечеров, то Бригг однажды видел, как он танцует в «Огнях Пиккадилли» со старой официанткой.

Уоллер выглядел совсем юным. У него было некрасивое, длинное лицо, почему-то ассоциировавшееся у Бригга с железной печной трубой, и только голос его оказался на удивление приятным. Солнце проникало сквозь жалюзи и на втором окне, и глубокие тени, лежащие на суровом лице Уоллера, походили на синяки.

Уоллер закурил сигарету и вдруг спросил:

– Сколько тебе еще осталось?

– После отпуска будет месяц с небольшим. – Произнеся это, Бригг почувствовал обычные в таких случаях гордость и сознание собственного превосходства. Когда бы его ни спрашивали, сколько он уже отслужил или сколько ему осталось, Бригг всегда чувствовал одно и то же: удовольствие и гордость. Как-то в Сингапуре их с Таскером остановила военная полиция – остановила за то, что они прогуливались по городу в гражданской одежде, да еще надели яркие гавайские рубашки навыпуск. Полицейский был один, а его новенькая форма красноречиво свидетельствовала, что он пробыл в Малайе совсем немного. Первым делом полицейский спросил их, сколько времени они служат на заморских территориях, и когда Бригг с Таскером ответили, тут же оставил их в покое и, не прибавив больше ни слова, побрел восвояси.

Но Уоллер отнесся к хвастливому ответу Бригга без всякого пиетета.

– А сколько осталось тебе? – уточнил уязвленный Бригг.

– Один год и четырнадцать дней. Завтра будет тринадцать, – ответил Уоллер, и Бригг от души рассмеялся.

– Ну, это совсем ерунда – особенно год, о котором ты упомянул.

Он, однако, чувствовал, что Уоллер затеял этот разговор не из праздного любопытства. Ему и в самом деле хотелось знать. Когда Бригг захохотал, он даже не улыбнулся. Очевидно, Уоллер не шутил, когда говорил о четырнадцати или тринадцати днях. Наверное, он мог бы назвать точное количество оставшихся до дембеля часов и минут.

– Долго пробыл на континенте? – спросил Уоллер.

– Нет, не особенно, – пробормотал Бригг, несколько смутившись. – Только в Джохоре. Есть там одно такое место, называется Баксинг.

Уоллер фыркнул.

– И сколько ты там был?

– Пару недель. Если точнее, то две с небольшим. Нас вывозили туда на учебные сборы.

– Понятно… Стало быть, все остальное время ты торчал в Сингапуре?

– Верно.

Уоллер выпустил изо рта клуб сизого дыма, и он повис над ним, пронзенный солнечными лучами. Солдат молча смотрел, как дым рас-

сеивается. Бригг уже собирался встать и уйти, когда Уоллер внезапно спросил:

– Как тебе удалось попасть именно туда, где служить легко и безопасно, и где никогда никого не убивают? – спросил он. – Как тебе удалось? За какие такие заслуги?!

Бригг почувствовал комок в груди; это была не то совесть, не то праведный гнев.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он как можно небрежнее, стараясь выдержать заданный Уоллером тон. – Никто никуда не «попадает», как ты выразился… Тебя просто берут и бросают туда, куда захочется какому-то старому бюрократу в мобилизационном управлении штаба. Если там решат, что ты должен служить с ручкой или карандашом в руке, значит будешь воевать с бумажками. Даже если сам ты хотел стать пулеметчиком или кем-то еще…

– Ты бы не захотел, – сказал Уоллер. Это была простая констатация факта.

– Не захотел чего?…

– Воевать с пулеметом или чем-то подобным в руках. Если ты, конечно, не псих.

– Некоторые из нас с удовольствием поменяли бы одно на другое, – заверил его Бригг. – Мы не пацифисты и не отказники, которые не хотят служить, прикрываясь религиозными или политическими соображениями. Просто нас засунули в эти дурацкие конторы и дали в руки всякие бухгалтерские книги. Многие из парней дорого бы дали, чтобы выбраться из нашей вонючей дыры. Это я тебе точно говорю. Уоллер усмехнулся и сказал:

– Мне просто было интересно, как ты ухитрился попасть в самое теплое и безопасное местечко во всей армии. Значит, ты полагаешь, что тебя с самого начала выбрали для этой службы, учтя твою, так сказать, мирную профессию? И чем ты занимался на гражданке – торговал молоком вразнос или вел бухгалтерские книги в лавке?

– Наверное, они действительно учли, кем я был раньше. – Бригг пожал плечами. – До того как попасть в армию, я был обычным клерком, клерком я и остался.

– Я тоже был не мясником на бойне, – сказал Уоллер все тем же ровным голосом. – Но мне дали в руки винтовку и отправили в джунгли.

Бригг вдруг услышал свой собственный беспомощный смех. Больше всего ему хотелось встать, надеть шорты и уйти.

– Теперь я знаю, в чем была моя ошибка, – раздумчиво проговорил Уоллер. – Я неправильно назвал свою профессию, когда меня впервые вызвали со всеми документами. Я, видишь ли, учился на архитектора, но мой босс постоянно давал мне самую неквалифицированную работу. Это повторялось на каждой стройке, потому что я был самым младшим, вроде ученика или подмастерья. Мне постоянно приходилось ковыряться в самой грязной грязи, поэтому на призывном пункте я сказал, – по злобе или с досады, – что я разнорабочий на стройке. Это была просто шутка, но они так и записали, и с тех пор я везде числюсь строительным рабочим. Сколько раз я пытался все объяснить, но начальство считало, что я выдумал это лишь бы выбраться из пехоты. Умора, верно? Сдохнуть можно со смеха! Никто не хотел меня слушать, и я так и остался строительным рабочим.

– Тяжелая служба? – осторожно спросил Бригг, стараясь продемонстрировать сочувствие к чужой беде, которую был не в силах понять.

– Тяжелая? – Уоллер криво усмехнулся. – Ужасная. Такая ужасная, что ты и представить себе не можешь. Вонючие болота, малярия, тропический лишай, потница – все тридцать три удовольствия.

– У нас в Сингапуре тоже потеешь почти постоянно, – робко вставил Бригг, но Уоллер не слышал.

– Это все равно что жить в канализации, – продолжал он. – В канализации, из которой нельзя выбраться. И не просто жить, а постоянно оглядываться, высматривать этих желтых обезьян, которых можно вообще никогда не увидеть, потому что они тоже ищут тебя – ищут, чтобы убить. У них это получается гораздо лучше, потому что они прожили в этих чертовых джунглях всю жизнь. Они прячутся лучше и ловчее, и убивают тебя как раз тогда, когда ты этого не ждешь.

Обезьяны занимаются этим уже много лет. Они ушли в джунгли еще при японцах, и с тех пор только и делают, что скрываются в «зеленке», а потом выскакивают оттуда, как чертик из табакерки, и стреляют в тебя. Пока они убивали япошек, их называли «Сопротивлением» и считали героями, а теперь они для нас – «прокоммунистически настроенные элементы». Мы как-то поймали одного, и оказалось, что он до сих пор получает пенсию британского правительства за участие в Движении сопротивления. У него при себе была пенсионная книжка, – вся в печатях, – из которой мы узнали, что раз в неделю он появлялся в Ипо, чтобы получить деньги и переспать со своей женой…

Уоллер захихикал, а вернее – закудахтал, как древний, высохший старик. Потом он приподнял голову и, отвернувшись к окну, стал наблюдать за игрой в футбол.

– Здесь хорошо, – сказал он. – Просто здорово. Можно лежать на чистом белье, можно сколько хочешь смотреть на солнце, а главное – над головой нет этих дурацких листьев. А еще я познакомился здесь с самой старой шлюхой в Пинанге. Она – настоящая душка и умеет танцевать старомодное танго. Да ты, наверное, видел ее в «Огнях Пиккадилли»…

– Кхм, – откашлялся Бригг. – Я действительно видел тебя с ней пару дней назад.

– Это старая греховодница, – сказал Уоллер нисколько не изменившимся голосом. – Когда я приехал, то долго не мог поверить, что она промышляет этим ремеслом; я думал – она служительница при туалете или уборщица. Но она просто великолепна в постели, и бывает очень благодарна за деньги и за все остальное… Чтобы тебя ублажить, она сделает все, что ни попросишь, да и цену не заламывает, так что моих сбережений хватит еще на много раз.

Когда я узнал, чем она «подрабатывает», я сразу сказал себе: «Эта милашка как раз для меня. С ней не будет никаких сложностей». Я не люблю сложностей и проблем и не собираюсь тратить силы, улещивая какую-нибудь молоденькую сучку, которая в конечном счете ничего нового мне не даст. На всякое дерьмо вроде ухаживаний у меня просто нет времени, к тому же если ухаживаешь за кем-то, приходится все время беспокоиться, как бы кто не влез со своим хоботом вперед тебя. А мне нужно, чтобы все было просто – чем проще, тем лучше. Да, я знаю, что эта баба страшна как семь смертных грехов; моя мать – и та выглядит моложе, но, в конце концов, в ее комнатенке достаточно темно.

– А почему ты приехал один? – спросил Бригг.

Уоллер потянулся.

– В том-то и беда. Со мной должны были приехать мои друзья – Эркли и Хаусман. Это они должны были лежать здесь на двух свободных кроватях. Мы вместе подали заявление на отпуск, чтобы развлечься по полной программе, включая молодых шлюх…

– Им не разрешили? – поинтересовался Бригг. Ответ он знал, знал почти наверняка еще до того, как Уоллер открыл рот, чтобы ответить.

– Разрешили, только отпуск им не понадобился. Их обоих убило в прошлый четверг. Примерно в три часа пополудни. Их и еще четверых.

– Господи Иисусе! – воскликнул Бригг.

– Старина Хаусман был мировым парнем, – сообщил Уоллер. – Просто отличным, а уж спокойным!… Тут он любому мог дать сто очков вперед. Вроде и не было в нем ничего особенного, а все равно мировой парень – иначе не скажешь. Да и Билл Эркли, старый кобель, был не хуже. Он не пропускал буквально ни одной юбки. Представляешь, однажды у него застрял где-то в сосуде сгусток крови, и его отправили в госпиталь делать уколы и всякое такое, а он взял, да и закадрил там сиделку! Слышал ты когда-нибудь, чтобы у человека был такой железный характер?

Он засмеялся, – словно зашуршали сухие листья в дренажной трубе, – и Бригг тоже хрипло хихикнул.

– Их не просто подстрелили, – сказал Уоллер. – Так глупо все получилось…

Он, похоже, не собирался рассказывать дальше, и Бригг вынужден был спросить:

– А как это произошло?

– К нам прибыл из Англии новый лейтенант. Лейтенант Фрэнклинг. Знал он много меньше нашего, но из самолюбия не хотел этого показывать. В тот день он с маленьким отрядом отправился прочесывать каучуковую плантацию всего в нескольких милях от нашего лагеря, и Эркли с Хаусманом тоже попали в его группу. Когда они подошли к плантации, им передали, что кто-то поджег грузовик, который вывозил заготовленный латекс. Они поспешили туда и попали прямо в засаду.

Двоих скосили сразу, остальные заползли в какую-то яму и стали отстреливаться. У офицера, Фрэнклинга, была ракетница Вери, чтобы дать красную ракету, если им понадобится помощь, и зеленую, если все в порядке. Но этот чудак взял с собой только белые осветительные ракеты, и наши, которые были-то в какой-нибудь паре миль, так и не узнали, что происходит. Впрочем, никто, наверное, не успел бы их спасти. Когда мы туда добрались, все они были мертвы, все лежали в одной яме… не яме даже, а просто в неглубокой выемке.

Уоллер неожиданно сел на койке.

– Но то, что мы там нашли, было намного страшнее, чем просто трупы. Я предпочел бы, чтобы они были просто мертвыми, хотя Эркли и Хаусман были моими друзьями. Но они были хуже, чем просто мертвыми…

– Как так? – переспросил Бригг с замиранием сердца. – Почему?…

– Потому что эти партизанские сволочи вырвали им зубы и унесли с собой. Как сувениры или трофеи. Словно краснокожие, ей-Богу, только те снимали скальпы…

Бригг вскочил и ринулся к выходу. Полотенце свалилось с него уже на улице, и футболисты засвистели и заулюлюкали ему вслед, но Бригг не остановился, пока не добежал до берега и не бросился в море. Глотнув горько-соленой воды, он нащупал ногами дно, встал, и его вырвало в набегающие маленькие волны.

Синклер почти каждый день ездил в Джорджтаун, – самый большой на острове город, – на дальней окраине которого жил в просторном бунгало состоятельный китайский торговец, выстроивший у себя в саду макет железной дороги. Синклер познакомился с ним через «Общество любителей железных дорог».

Это была отличная железная дорога. Ее блестящие игрушечные рельсы протянулись по всему саду, петляя между кактусами, кустами и клумбами, полными пламенеющих тропических цветов. Когда оба хозяйских сына возвращались из школы, они помогали Синклеру переключать огни, переводить стрелки, давать сцепные сигналы и опускать семафоры на перекрестках. К вечеру приезжал на машине и сам торговец, и уже вчетвером они допоздна засиживались в саду, запуская сразу все восемь маленьких поездов и следя за тем, как они с проворством мангустов снуют среди травы.

Трижды Синклер садился на паром, перебирался на континент и проводил самые жаркие дневные часы на вокзале, глядя на прибывающие и отходящие поезда. Ему даже удалось получить разрешение проходить в депо и смотреть, как рабочие чистят и смазывают огромные механизмы, как разводят пары мощные локомотивы-экспрессы, и как, сопя и лязгая буферами, тянут вагоны маневровые паровозы. В депо, словно в духовке, стояла адская жара, после которой высокое солнце казалось Синклеру прохладным и ласковым.

Что касается прочих развлечений, то ему как правило хватало ужина в профилактории и стакана пива; лишь время от времени он выбирался в город с Бриггом, Таскером и Лонтри. Но с ними отправлялось только тело Синклера; разум его где-то блуждал, и он совсем не обращал внимания ни на нарядные улицы, ни на пропахший специями звенящий воздух, ни на людей, которые прогуливались в свете ярких вечерних огней или неподвижно сидели на корточках в тени.

Обычно их вылазки заканчивались в «Огнях Пиккадилли», где друзья пили пиво и танцевали с женщинами. Здесь были китайские, малайские, евразийские и даже сиамские женщины, которые считались самыми лакомыми, но Синклер едва ли их замечал. Присев у легкого бамбукового столика, он принимался просматривать справочник серийных номеров локомотивов, зубрить колесные формулы или мечтать о райских кущах Свиндонской развязки, и не обращал никакого внимания на кипящую вокруг полную земных соблазнов жизнь.

Порой Бригг, Лонтри и Таскер дружески над ним подтрунивали, но на все замечания и шутки в свой адрес Синклер отвечал задумчивой улыбкой и предложением пропустить по стаканчику пива за его счет. Изредка им все же удавалось втиснуть ему в руку билет и отправить танцевать, однако Синклеру, похоже, было все равно.

Но высокий, задумчивый, очкастый Синклер неожиданно пришелся по душе одной из девушек-евразиек, которую все звали Крошка Нелл. Когда Нелл бывала свободна, она присаживалась за их столик и всегда очень радовалась, когда Синклер обращался к ней своим негромким, серьезным голосом. Он как раз говорил, что у нее волосы цвета паровозной топки, когда пьяный Таскер неожиданно заорал, что Нелл – прелестная штучка, с которой приятно будет порезвиться.

Ни Синклер, ни девушка не обратили на него никакого внимания. Затаив дыхание

Нелл слушала захватывающий рассказ о лондонской подземке и шепотом повторяла за Синклером названия самых трудных станций, – «Эрлс-Корт», «Морден» и даже «Тоттенхэм-Корт Роуд», – получая от этого видимое удовольствие. Впрочем, больше других ей запали в душу простенькие «Элефант» и «Касл». Глядя на нее, Бригг то и дело чувствовал в горле болезненный комок: Крошка Нелл напоминала ему Люси.

Нелл довольно быстро дала им понять, что ее дружба с Синклером – дело сугубо личное, и что она остается вполне доступной для них в профессиональном отношении. Все трое не раз танцевали с ней. Нелл обладала гибким податливым телом, которое, казалось, способно было приспособиться к мужчине любой комплекции, тогда как большинство ее товарок, танцуя с худым мужчиной, сразу становились похожими на уборщиц со шваброй. Толстяки же толкали партнерш выпяченными животами, словно бульдозеры, сгребающие грязь.

Иными словами, Нелл была почти идеальной женщиной для сексуальных упражнений.

– Я бы не прочь с ней покувыркаться, – заявил Таскер, когда на следующий день они втроем лежали после обеда на пляже. – Она, должно быть, чертовски хороша в постели. Все дело в том, как быть с Синклером? Наверное, по отношению к нему это будет не очень правильно.

– В том-то и дело, – согласился Бригг. – Нельзя обходиться с товарищем так по-свински.

– Я не согласен, – вмешался Лонтри, пропуская между пальцами горячий песок. – Нелл сама сказала, что если кому-нибудь из нас захочется воспользоваться ее услугами, она будет только рада. А старине Синклеру все равно. В конце концов Нелл не поезд и не мотодрезина.

Все трое захохотали.

– Я бы не прочь… – медленно и задумчиво повторил Таскер.

– И я, – поддакнул Бригг.

– И мне бы тоже хотелось, – заключил Лонтри. – Определенно хотелось…