ОДИССЕЯ: ИСТОРИЯ ОДНОГО АЛИБИ

Глава 1. Итака в трауре

Двадцать лет прошло с тех пор, как Одиссей увёл двенадцать кораблей воевать под Трою — защищать честь чужой жены, которая вообще-то сбежала от другого царя, а Одиссея это дело касалось постольку-поскольку. Десять лет на саму войну. Ещё десять — на обратную дорогу, хотя от Трои до Итаки при попутном ветре плыть от силы пару недель, если, конечно, не заворачивать по пути в гости к людоедам, ведьмам и одноглазым пастухам. Но до этого мы ещё дойдём. Сейчас — Итака, где никто, включая саму Пенелопу, толком не знает: жив царь острова или давно кормит рыб где-нибудь у берегов Малой Азии.

Дворец у моря стоит роскошный — насколько вообще может быть роскошным дом, в котором который год хозяйничает не хозяйка, а её незваные гости. Сто восемь молодых мужиков — слуги их пересчитывали с той же дотошностью, с какой считают недоеденные бараньи туши, — обосновались во дворце так прочно, что иные уже подзабыли, как выглядит собственный дом.

Формально они здесь свататься. Царь пропал без вести, царица — вдова, трон вакантен, логично, что претенденты слетелись пытать счастья. Фактически же дворец Одиссея — единственное на острове место, где можно круглые сутки жрать и пить бесплатно и никому за это ничего не будет. Свататься — красивое слово. На деле это затянувшаяся на три года попойка, только вместо студентов — взрослые мужики с видами на трон, а вместо съёмной хаты — целый царский дворец.

Каждый день во дворе режут пару быков и с полдесятка коз. Каждый день из погребов выкатывают вино — то самое, которое Одиссей когда-то откладывал на особые случаи, даже не подозревая, что особым случаем станет двадцатилетний загул чужих людей в его собственном доме. Служанки помоложе давно не удивляются рукам, которые тянутся к ним из-за столов, а те, что постарше, стараются пореже мелькать на глазах — пьяные женихи не особо разбирают, кому отпускать комплименты, а кому нет.

Пенелопа всё это видит каждый день из окна своих покоев, куда уходит под предлогом мигрени, хотя причина проще: смотреть, как чужие люди методично проедают наследство её сына, и не иметь права хоть что-то с этим сделать, — невыносимо. Женщина без мужа на Итаке юридически беззащитна, что бы там ни говорили о её уме.

А ум у неё, надо сказать, отменный.

Хитрость с саваном — лучшее, что придумала Пенелопа за десять лет. Пожалуй, лучшее, что вообще придумал на этом острове хоть кто-нибудь за последнее десятилетие, включая местных старейшин и жрецов, любящих порассуждать о судьбах Итаки за кружкой вина, не приходя при этом ни к чему конкретному.

Идея была проста до гениальности. Пенелопа объявила женихам: так и быть, она выберет себе мужа — но сперва довяжет погребальный саван для свёкра, старика Лаэрта. Формально он ещё жив, но уже совсем плох, и готовиться к худшему разумно заранее. Отказать в такой просьбе — значит прослыть на весь остров хамами, торопящими вдову замуж раньше похорон свёкра. Женихи, скрипя зубами, согласились ждать.

Дальше — чистая магия. Днём Пенелопа садилась за станок и на глазах у всех прилежно ткала. Ночью, когда во дворце гасли последние факелы, а женихи расходились переваривать очередного чужого быка, она вместе с парой доверенных служанок при свете одной лампы аккуратно распускала всё, что соткала за день. Утром бралась за работу заново, будто накануне ничего и не было.

Три года эта схема работала без единого сбоя — и здесь стоит отдать должное не только хитрости Пенелопы, но и обычной невнимательности женихов, которым и в голову не приходило спросить, почему кусок ткани за тридцать шесть месяцев так и не подрос ни на локоть.

Прокол вышел, как водится, из-за длинного языка. Одна из служанок — то ли из зависти к особому положению доверенных нянек, то ли просто заранее выслуживаясь перед будущим победителем, среди которых у неё явно был свой фаворит, — слила секрет самому наглому из женихов, Антиною.

Тот ворвался ночью в покои Пенелопы с парой свидетелей и застал её прямо за делом — она распускала при лампе то, что соткала днём.

— Вот, значит, в чём фокус, — протянул Антиной с той особой интонацией, с какой человек, три года евший чужой хлеб, вдруг чувствует себя умнее хозяйки дома. — Три года ты нас всех дурила, царица.

Пенелопа даже не покраснела.

— А вы три года ели быков моего мужа, — ответила она, не отрываясь от станка. — Так что, по-моему, мы квиты.

Саван, впрочем, пришлось-таки доткать — обещание есть обещание, даже вырванное обманом. Но с этого момента у Пенелопы не осталось ни одной законной отсрочки. Женихи, почуяв слабину, насели ещё жёстче: почти каждый день кто-нибудь заводил разговор, что пора определяться, и намекал, что не прочь занять итакийский трон хоть сейчас, не дожидаясь официальной свадьбы, — а трон, знаете ли, без хозяина долго простаивать вреден для государства.

Пока мать держит этот бесконечный, изматывающий фронт, Телемах растёт.

Растёт он, надо сказать, в самых неудачных декорациях, какие только можно придумать для парня, ищущего себя. Представьте: вам двадцать, отца вы никогда не видели — уплыл, когда вам не было и года, — вы единственный мужчина в доме, если не считать деда Лаэрта, который давно сбежал хозяйствовать за город, лишь бы не смотреть на этот балаган. А теперь представьте, что каждый день вашего взросления во дворце толкутся сто с лишним чужих мужиков, вслух прикидывающих, кто из них женится на вашей матери и унаследует ваш трон, — будто вас, законного наследника, вообще не существует.

Телемах пытался бунтовать. Один раз даже созвал народное собрание — вполне законный шаг — и произнёс речь: женихи ведут себя недопустимо, объедают дом, оскорбляют хозяйку, творят беззаконие в чужом доме. Речь вышла искренняя, местами даже трогательная — молодой человек, у которого дрожит голос, когда он защищает честь матери, вызывает сочувствие у любого нормального человека.

Беда в том, что в зале сидели не нормальные люди, а женихи и их приятели, для которых собрание было развлечением средней паршивости — вроде бесплатного спектакля с заранее известным комическим финалом.

— Мальчик, — поднялся тогда Антиной с видом человека, оказывающего снисхождение, — не терпится тебе — вели матери выбрать мужа, и мы все разойдёмся по домам. Мы, между прочим, торчим тут не по своей блажи, а потому что твоя мать который год водит нас за нос — то саван, то ещё что-нибудь. Так что не нам предъявляй.

Зал одобрительно загудел. Телемах сел на место с ощущением, что только что проспорил дебаты собственному дому.

Именно после этого позора — а не до — в его жизни появляется странник, назвавшийся старым другом семьи по имени Ментес. На самом деле это, конечно, Афина, но Телемах поймёт это гораздо позже, задним числом сложив пазл из слишком уж вовремя случившихся совпадений и слишком уж толковых советов. Незнакомец говорит простую и оттого особенно обидную вещь:

— Хватит сидеть и ждать чуда. Съезди сам, разузнай про отца. Хотя бы попробуй.

Телемаху идея нравится сразу по двум причинам. Во-первых, впервые за много лет появляется шанс сделать хоть что-то, а не беспомощно смотреть, как захватывают родной дом. Во-вторых — в этом он себе едва признаётся — это способ ненадолго уехать подальше от сотни мужиков, которые обращаются с ним как с мебелью.

Матери о плане он не сообщает.

Тут стоит заметить: привычка сперва делать, а объяснять потом — если вообще объяснять, — у Телемаха явно семейная. Одиссей, как мы ещё не раз убедимся, поступает точно так же на протяжении всех своих странствий, причём в ситуациях, где промолчать было бы куда безопаснее очередного геройского порыва. Яблоко от яблони, что тут скажешь.

Пенелопа узнаёт об отъезде сына так же, как хозяйки больших домов узнают обо всём важном, — от прислуги, причём не сразу, а через пару дней, когда скрывать пропажу молодого хозяина уже невозможно.

Первая реакция — паника, самая обычная материнская: парень, который в жизни не покидал острова, ушёл в открытое море один, никого не предупредив, без охраны и опыта, зато с корабликом, тайком снаряжённым от собственной матери.

— Как вы допустили, чтобы он уехал?! — набрасывается она на старую няню Эвриклею, единственную в доме, кто знал о плане заранее и молчал по просьбе Телемаха.

— Госпожа, — отвечает та со спокойствием женщины, вынянчившей не одно поколение этой семьи и повидавшей всякое, — он взял с меня слово молчать, пока не станет поздно его останавливать. Что мне было делать — нарушить слово или сдержать его?

Пенелопа опускается на скамью и долго молчит. В этом молчании — вся её беда: сына не удержать, не защитить, даже толком не за что винить — виноват не он, виноват отец, который двадцать лет назад уплыл воевать за чужую честь и с тех пор не удосужился прислать хоть весточку.

Женихи узнают об отъезде Телемаха и реагируют совсем иначе, чем убитая горем мать, — деловито. Мальчишка уплыл — значит, наследник остался беззащитен вне дворцовых стен, а это отличный повод разом закрыть вопрос о будущем конкуренте на трон. План созревает быстро, с той же наглостью, с какой три года подряд ели чужой скот: подкараулить корабль Телемаха на обратном пути, в узком проливе между Итакой и соседним островом, и устроить засаду.

Один из немногих во всей этой компании порядочных людей — Амфином — робко возражает: убивать наследника престола — дело рискованное перед богами и перед людской молвой. Его сомнения тонут в общем гуле — остальные уже делят между собой, кому какая роль достанется в засаде.

Весть о заговоре доходит до Пенелопы через глашатая Медонта, который, в отличие от большинства обитателей дворца, совесть всё же сохранил и предупреждает царицу тайком.

Для Пенелопы это уже слишком. Двадцать лет ожидания мужа она как-то выдержала — тяжело, но выдержала. Три года осады женихов тоже выдержала — на одной хитрости с саваном. Но угроза жизни единственного сына — это уже за гранью того, что можно молча стерпеть с достоинством.

— Пусть боги вас всех покарают, — говорит она вслух, ни к кому не обращаясь, глядя в окно на море, куда уплыл сын и где двадцать лет назад скрылся из виду корабль мужа. — Если в этом мире осталась хоть капля справедливости, пусть она наконец вспомнит про этот дом.

И, как ни странно, справедливость и правда начинает шевелиться — пожалуй, единственная по-настоящему хорошая новость этой главы. Пока Пенелопа произносит эти слова в пустоту дворцовых покоев, на Олимпе Афина как раз убеждает Зевса: пора вмешаться в дела этого многострадального острова, причём сразу с двух сторон — подстраховать неопытного парня в опасном плавании и наконец сдвинуть с мёртвой точки судьбу его отца, который вот уже семь лет торчит пленником у одной чрезмерно гостеприимной нимфы. Но это — уже следующая глава.

А пока на Итаке сгущаются сумерки. Слуги в очередной раз режут для женихов быка, служанки разносят вино, а те рассаживаются за стол и жрут, даже не спросив, чьё это мясо, — а Пенелопа сидит у окна и ждёт. Она давно перестала верить, что ожидание к чему-то приведёт, — но привычка сильнее веры, и она продолжает ждать так же упрямо, как двадцать лет назад, так же упрямо, как три года подряд по ночам распускала собственное дневное тканьё.

Дом мужа тем временем медленно, но верно превращается в декорацию для чужого пира. Единственное, что удерживает эту декорацию от полного разорения, — упрямство одной женщины, слишком умной, чтобы сдаться, и слишком гордой, чтобы плакать на людях.

А где-то в море, на маленьком корабле, юноша по имени Телемах впервые в жизни держит курс не по чужой указке, а по собственному решению — и пока не знает, что уже сам, того не подозревая, идёт следом за невидимой провожатой прямиком в развязку семейной истории, которая скоро наконец начнёт двигаться с мёртвой точки.

Но это, как водится, уже другая глава.

Глава 2. Телемах отправляется в путь

Собрать корабль тайком от собственной матери — задача, прямо скажем, нетривиальная, особенно если мать держит в голове бухгалтерию всего дворцового хозяйства до последней амфоры оливкового масла. Но у Телемаха, к счастью, нашёлся помощник, готовый закрыть глаза на любые организационные сложности, — тот самый странник по имени Ментес, он же, как мы помним, Афина под личиной.

Правда, к моменту сборов Ментес уже сменил обличье. Явился он теперь под видом Ментора — старого приятеля Одиссея, которому царь, отчаливая под Трою, будто бы поручил присматривать за домом и сыном. Была ли эта история правдой хоть отчасти, или Афина просто выбрала первое подходящее по легенде лицо, чтобы не вызывать лишних вопросов, — вопрос, на который никто во дворце так и не удосужился получить ответ. Зато под видом старого доверенного лица можно было делать вещи, которые от случайного странника выглядели бы подозрительно: например, распоряжаться слугами, договариваться о корабле и подбирать команду гребцов, никого особо не спрашивая, на каком основании.

— Двадцать человек, — сказала Афина, оглядев собравшихся на пристани добровольцев, среди которых были и старые товарищи отца, и просто молодые парни, которым до смерти надоело смотреть, как женихи хозяйничают в чужом дворце. — Больше не нужно, меньше — рискованно.

Телемах кивнул с таким видом, будто сам всё это давно продумал, хотя на самом деле весь план — от корабля до команды — от начала до конца организовала Афина, а он лишь старался не путаться под ногами и выглядеть решительно.

Провизию грузили ночью — не потому что боялись богов или дурного глаза, а потому что днём во дворе постоянно крутились люди Антиноя, и заметить, как со склада тайком вывозят вино и муку, для них было бы плёвым делом. Эвриклея, старая нянька, отвечавшая за кладовые, отсыпала припасов без единого лишнего вопроса — она давно решила для себя, на чьей стороне в этом доме правда, и вопрос лояльности для неё уже не стоял.

— Только матери ни слова, — попросил Телемах в последний раз, укладывая на телегу последний бурдюк с вином.

— Я и так молчу третий день, — вздохнула Эвриклея. — Но учти: когда она узнает, а она узнает обязательно, отвечать перед ней будешь сам. Меня в это не впутывай.

Телемах пообещал. Врать сам он, впрочем, тоже не собирался — просто рассчитывал, что к моменту разговора у него уже будет что предъявить в своё оправдание, кроме голого упрямства.

Отплывали затемно, когда во дворце давно погасли последние огни, а женихи, наевшись до отвала, дрыхли по своим покоям, не подозревая, что сын хозяйки в эту самую минуту тихо спускается к берегу с горсткой преданных людей.

Корабль назывался просто и без затей — чёрный корабль, как называли тогда любое судно с просмолённым бортом, и в этом названии было что-то от предчувствия: плавание предстояло не праздничное, а вынужденное, продиктованное отчаянием больше, чем расчётом.

Телемах взошёл на борт последним. Постоял немного на носу, глядя на тёмные очертания дворца на холме — там, в одном из окон, спала (или не спала, а просто лежала без сна, как это часто с ней случалось) его мать, которая узнает об этом путешествии в лучшем случае завтра к обеду, и то не от него.

— Не передумал? — спросила Афина, вставая рядом в облике старого Ментора.

— Куда уж теперь, — ответил Телемах и махнул рукой гребцам.

Вёсла опустились в воду разом, слаженно, будто эти двадцать человек всю жизнь только и делали, что гребли вместе, — верный знак, что кто-то невидимый в этот момент подгонял течение и ветер именно в нужную сторону.

Первую ночь в море Телемах не спал вовсе. Он сидел на корме, кутаясь в плащ, и смотрел, как исчезают вдали огни родного острова, и думал о том, насколько нелепо, в сущности, выглядит его собственная авантюра. Двадцать лет никто из взрослых мужчин острова не удосужился всерьёз разобраться, что случилось с царём Одиссеем, — а он, двадцатилетний парень, никогда прежде не выходивший дальше рыбацкой лодки в бухте, вдруг решил, что справится там, где не справились опытные советники и жрецы. Мысль эта то придавала ему решимости — раз уж взрослые бездействуют, значит, дело за ним, — то, наоборот, повергала в отчаяние — а вдруг он просто плывёт наугад, тратя чужие жизни и корабль на бессмысленную затею.

— Ты слишком много думаешь, — заметила Афина, присаживаясь рядом всё в том же облике старика Ментора. — Твой отец в твоём возрасте тоже много думал, но при этом ещё и действовал. Одно другому не мешает, если не давать мыслям тебя парализовать.

— А если я никого не найду? — спросил Телемах. — Если проеду половину греческого мира, а в итоге узнаю только, что он давно погиб, и мать зря надеялась двадцать лет?

— Тогда, по крайней мере, ты будешь знать правду, — ответила Афина. — А правда, даже горькая, всё-таки лучше, чем то, что творится сейчас у вас во дворце: сто человек делают вид, что твоего отца не существует, лишь бы им было удобнее.

Телемах промолчал, но что-то в этих словах ему запомнилось надолго — куда крепче, чем любые формальные наставления советников, которых он слушал всю жизнь и которые никогда толком ничего не советовали, кроме как «потерпи» и «время покажет».

К утру ветер стих, и грести пришлось уже своими силами, без божественной подмоги, — видимо, Афина сочла, что для первого дня плавания парню и его команде полезно почувствовать себя обычными смертными, которым приходится трудиться, а не просто плыть по волшебному попутному течению.

Гребцы, кстати, оказались людьми на удивление приятными — не придворная челядь и не наёмники, а в основном молодые мужчины из тех семей на Итаке, что давно недолюбливали компанию женихов и были рады случаю хоть чем-то насолить Антиною и его приятелям, пусть даже просто тем, что помогут сыну законного царя.

— Мой отец три года кормил своим зерном одного из этих женихов, — рассказывал за вёслами один из гребцов, кряжистый парень по имени Пирей, с которым Телемах успел подружиться ещё до отплытия. — Тот приходил к нам якобы за долгом, которого никогда не было, а на самом деле просто клянчил еду, потому что во дворце ему, видите ли, надоела баранина, захотелось козлятины для разнообразия. Так что я тут не только ради тебя, чтобы ты знал. У меня свой счёт.

Телемах слушал такие истории одну за другой и постепенно понимал то, чего не замечал, сидя взаперти в собственном дворце: женихи успели надоесть не только его семье, а всему острову целиком, просто у большинства жителей Итаки не было ни повода, ни возможности что-то с этим сделать. Его собственная беда, оказывается, давно стала общей — просто никто раньше не додумался спросить у людей напрямую.

Путь до Пилоса, царства старого Нестора, занял чуть больше суток — с попутным ветром, который Афина, судя по всему, всё-таки не поленилась наколдовать заново, стоило команде как следует размяться вёслами и проникнуться духом коллективного недовольства женихами.

Ещё на подходе к берегу они увидели непривычную картину: весь пляж у пилосской гавани был заставлен рядами людей, приносящих в жертву быков — не одного и не двух, а, кажется, сразу несколько десятков, чёрных, один к одному, с позолоченными рогами, поблёскивающими на солнце.

— Что это у них, праздник? — спросил Телемах, разглядывая многолюдное действо с некоторой опаской: являться незваным гостем на чужой религиозный праздник казалось делом деликатным.

— Праздник в честь Посейдона, — пояснила Афина. — Раз в году здесь режут быков сотнями — по девять на каждое из девяти сословий города. Тебе повезло: застал момент, когда весь Пилос в сборе и в хорошем настроении. Лучшего времени для визита не придумаешь.

«Повезло» — слово, пожалуй, слишком мягкое: Телемах, никогда прежде не покидавший родного острова, теперь должен был явиться на глаза величайшему живому герою Троянской войны прямо посреди массового ритуального убийства скота, да ещё и с просьбой поговорить о судьбе отца, которого тот, возможно, помнил в последний раз плывущим домой из-под сожжённого города.

Команда причалила, вытянула корабль на песок, и Телемах вместе с Ментором-Афиной направился прямиком к прибрежным кострам — благо, обычаи здесь были простые: незваного гостя, случайно оказавшегося на празднике, не прогоняли, а сажали за стол, наливали вина и уже потом спрашивали, кто он и откуда.

Первым, кого они встретили, оказался младший сын Нестора, Писистрат, — юноша примерно того же возраста, что и сам Телемах, приветливый и, судя по всему, привыкший к тому, что во дворце отца постоянно кто-то гостит.

— Вы как раз к жертвоприношению, — сказал он, протягивая гостям чаши с вином. — Отец будет рад новым лицам, он вообще любит рассказывать истории, а свежие уши для этого дела самое то.

Телемах невольно улыбнулся — что-то в этой фразе прозвучало настолько по-человечески просто и без всякой политики, что после недель напряжения во дворце, где каждое слово было либо угрозой, либо издёвкой, он впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на облегчение.

— Как мне представиться твоему отцу? — спросил он тихо у Афины, пока Писистрат отвлёкся, чтобы усадить их поудобнее у самого почётного края застолья.

— Своим именем, — ответила та без колебаний. — Скрывать тебе нечего, а сын Одиссея на этом побережье — гость, которого встретят с уважением, а не с подозрением. Люди здесь ещё помнят твоего отца живым, а не как имя из старых песен.

Прежде чем сесть за стол, Телемах, как учил его этикет — а этому этикету его, к слову, наспех и на ходу обучала всё та же Афина, поскольку никакого опыта дипломатических визитов у молодого человека попросту не имелось, — должен был совершить положенное приношение самому Посейдону.

— Проси у него удачи в пути, — шепнула Афина, вкладывая ему в руки чашу для возлияния. — И постарайся звучать искренне. Боги, знаешь ли, чувствуют, когда молитва произносится для галочки.

Телемах, стоя у самой кромки воды, произнёс слова молитвы — не заученные, а свои собственные, коряво составленные на ходу, — и попросил бога моря о том единственном, что действительно волновало его в этот момент: чтобы поездка не оказалась напрасной, чтобы вернуться домой не с пустыми руками, а хоть с каким-то следом отца, живого или мёртвого, — лишь бы наконец знать правду, а не жить дальше в этом бесконечном подвешенном состоянии, в котором вырос весь его дом.

Закончив, он оглянулся на своего спутника — и на мгновение ему показалось, что глаза старика Ментора блеснули как-то по-особенному ярко, почти нечеловечески, хотя, конечно, спишем это на солнечные блики на воде и общую взволнованность момента.

— Хорошая молитва, — сказала Афина. — Идём, старик заждался новых слушателей.

И они направились к длинным столам, где во главе почётного места, окружённый сыновьями и невестками, восседал сам Нестор — старик, повидавший, кажется, не одну войну, не одно поколение царей и уже, судя по всему, готовый в очередной раз пересказать всё, что видел, любому, кто согласится слушать достаточно долго.

Но это, впрочем, уже отдельная история — и отдельная глава.

Глава 3. У Нестора в Пилосе

Нестор оказался именно таким, каким его и представляли по рассказам, — крепким для своих лет стариком с пышной седой бородой, зычным голосом и совершенно неистребимой любовью к собственным воспоминаниям. Прожил он, по слухам, три человеческих века — то есть пережил два поколения ровесников, — и за эти годы, судя по всему, накопил столько историй, что рассказывать их мог часами, почти не переводя дыхания и почти не нуждаясь в вопросах слушателей.

Когда Телемах и его спутник подошли к почётному столу, старик как раз заканчивал очередной тост — что-то про доблесть, богов и правильное отношение к жертвенным быкам, — и, заметив новых гостей, тут же расплылся в широкой хозяйской улыбке.

— Садитесь, садитесь, — замахал он рукой, будто места за столом вот-вот кончатся, хотя стол растянулся на добрую сотню шагов вдоль берега. — Гостей грех оставлять голодными, особенно в такой день, как сегодня.

Писистрат, младший из сыновей Нестора, усадил Телемаха и мнимого Ментора рядом с собой и первым делом протянул им лучшие куски мяса и полные чаши вина — прежде чем задать хоть один вопрос о том, кто перед ним и откуда. На Итаке, где давно забыли о таком понятии, как гостеприимство без задней мысли, эта простая забота показалась Телемаху почти чудом.

Только когда голод был утолён, а чаши опустошены хотя бы наполовину, Нестор наконец повернулся к гостям с закономерным вопросом.

— Откуда вы, чужестранцы, и куда держите путь? По делу плывёте или просто так, скитаетесь по морю, как разбойники, которые нынче промышляют не пойми чем от одного берега до другого?