Пути русской любви. Часть I – Золотой век

Нелицеприятное открытие. Буря в сети. Случайная связь. Прозрачные намеки. Голос в цифровой пустыне. Прошлое в настоящем. Пороки и пророки. Перекличка из-за океана

Примерно триста лет назад, в начале XVIII века, в России появилась любовь. В петровские времена, как считает известный русский Писатель, ее «завезли в Россию чужеземцы вместе с алонжевыми париками, земляным яблоком и кофеем». Он сделал это открытие в 2012 году, обнаружив отсутствие в древних источниках «старорусской любовной лексики», и, смело нарушая законы строгой логики, опубликовал оригинальные выводы в своем блоге.

В сети развернулась «не шуточная, а почти научная дискуссия». Кто-то не понял легкой иронии Писателя и на полном серьезе извещал об исторических событиях на Руси, окрашенных страстями. Кто-то вступался за любовь, доказывая ее неразрывное с человеческим родом существование от библейских времен. Ну а некоторые взяли себе на заметку и уличили Писателя в либерализме и исторической безграмотности, при этом для чего-то упомянули, что «он на бульварах супротив власти гуляет». Знаменательно и, как мы можем также смело предполагать, далеко не случайно, вопрос об автохтонности русской любви возник из небытия и обострился именно в разгар заискрившейся, но скоро погасшей «бульварной революции» в России. Удивляясь проявленной сетевой публикой активности по защите чести русской любви, Писатель посчитал благоразумным указать прямолинейным дамам и перпендикулярным господам на свой литературный троллинг, но все же не удержался намекнуть, что в его сказке о русской любви есть доля правды, указав на общеизвестную историю появления, исчезновения, оживания, расцвета и тиражирования европейской любви, также упомянув, что речь вообще-то идет о «возвышенной любви».

Один из искренних комментаторов, примеряя мысль Писателя об отсутствии любви в Древней Руси на современную действительность, сообщил, что ее и сейчас-то нет. Этот скептический вклад в стихийную дискуссию, по-видимому, был сделан, если не подразумевалось что-то сугубо личное, довольно наблюдательным человеком, который также имел в виду не просто порывы страсти, а именно настоящую любовь, которая может быть только одной «свежести» – высокой. Порой даже косвенный переход на личности может внести чувствительную свежую струю и развернуть массовый обмен мнениями в радикально ином направлении. Однако обостряющая дискуссию точка зрения была проигнорирована: активисты сети с патриотическим уклоном оказались готовы с пеной у рта защищать свое романтическое прошлое, нисколько не заботясь о состоянии нежных чувств в обозримом отечестве.

А зря. Тогда вообще никто не задумывался о том, что общество, которое упускает из своей жизни любовь, заменяет ее суррогатами во всех нишах – от эстрадной богемы и нуворишей с гламурными подругами до подсаженных на пивасик и ниже-плинтуса-юмор масс и не последних лиц государства с их двусмысленным семейным положением – обречено на сползание в свои самые печальные и губительные пороки. И в первую очередь усердно закрывали глаза и верноподданнически заблуждались те, которым по долгу их профессиональной роли вменялась пропаганда божественного откровения о том, что грехам может по-настоящему противостоять только любовь.

В том же году, когда в творческой жизни одного русского Писателя пересеклись линии настоящей любви и достоинство жителей огромной страны, в другой выдающейся во многих отношениях стране вышла книжка Мэрилин Ялом с перекликающимся заголовком: «Как французы придумали любовь. Девятьсот лет страсти и романтики». Книга рассказывала американцам о том, что существует некая возвышенная любовь, которая в человеческой истории зародилась почти тысячу лет назад во Франции, прошла извилистый путь, стала неотъемлемой духовной частью французов и до сих пор в тех или иных проявлениях дает о себе знать, например, в поцелуе руки при встрече с женщиной.

Любовный треугольник. Американский угол любви. Семья Ялом как призма американского общества. Прививка лучших мировых образцов. Терапия любовных страданий. Технологии нормативной любви. Живая связь времен и пространств

Посмотрим, куда нас может привести эта на первый взгляд случайная линия совпадения вопросов о происхождении любви. Перед нами своеобразный международный любовный треугольник: любовь изобрели французы; это древнее изобретение волнует современных американцев; русские отрицают любовную прививку извне и провозглашают свой особый извод любви. Пожалуй, эти три различные обители любви могут послужить вполне достаточными источниками сведений о том, чего от нее хотят, как с ней обходятся, как любовь выживает в современном мире, чтобы избежать предвзятого взгляда на интересующий нас вопрос о путях русской любви.

Раз уж у нас возник американский угол любви, обрисуем его в общих чертах. Чтобы составить представление о его остроте и образующих векторах, нам нужно просто поближе познакомиться с супругами Ирвином и Мэрилин Ялом и сферой их интересов. Вопросы, которыми профессионально занималась Мэрилин, лежали в области гендерных исследований и истории положения женщины в обществах разных культур. В частности, она задавалась вопросом: «Как брак, когда-то считавшийся религиозным долгом в средневековой Европе, превратился в средство самореализации в современной Америке». Коллеги Мэрилин по Стэнфордскому университету отмечали ее увлечение «французской салонной культурой XVIII века, в которой женщины играли ведущую роль в организации интеллектуального дискурса» и попытки привить эти традиции в своем комьюнити.

Ирвин и Мэрилин Ялом

Ее муж – известный экзистенциальный психотерапевт, который наблюдал переживания своих пациентов в экстремальных состояниях: в столкновении с неизбежностью смерти, в условиях изоляции в собственном внутреннем мире, в случаях затруднения выбора тех или иных наболевших решений и в стремлении к любви. Подводя итог своим наблюдениям, Ирвин Ялом констатирует присущий американцам трагический разрыв между упованием на любовь и губительной зависимостью от любви. Причина любовных разочарований заключается в облегченном восприятии любви как искры спонтанной влюбленности и при этом исключительной сильной привязанности. Такая замкнутая любовь обречена на саморазрушение. Настоящая любовь, по Ирвину Ялому, «скорее, форма существования: не столько влечение, сколько самоотдача, отношение не столько к одному человеку, сколько к миру в целом».

Обобщая американский угол любовной проблематики, можно отметить стремление как импортировать наилучшие мировые образцы, так и изобретать оригинальные форматы любви, а также предпочтение избавляться от любовных болезней и достигать некоего нормального состояния любви с помощью инструментов той или иной прагматической научной или псевдонаучной психотерапевтической школы.

Сам Ирвин Ялом вряд ли имел бы возможность испытать радости семейного долголетия, если бы его родители не иммигрировали в Соединенные Штаты из Российской империи в разгар Первой мировой войны. В это же время стал клониться к закату Серебряный (малый) век русской духовной культуры, завершая длинный цикл Золотого века ее расцвета, начало которого созревало в кругах тогдашнего великосветского (аристократического) общества, вдохновляемого французскими модами и нравами, а также военной победой над властителем умов – Наполеоном.

С корабля на бал. Изящные па нежных чувств. Новый фреймворк любви. Культ стремления к идеалу. Лики красоты. Воплощения романтической мечты. Мнимая реальность идеала. Божественное создание

Если вообразить некоего путешествующего во времени исследователя, отправляющегося после знакомства с супругами Ялом к истокам русской любви, то он бы непременно попал на бал, где бы встретил Пушкина, Лермонтова и других участников и летописцев расцвета романтической эпохи в России. Бал был средоточием любви – романтические фантазии вызревали в предвкушении бала, во время танца передавались сигналы влечения и вспыхивали искры возвышенных чувств, после бала траектория романтических переживаний устремлялась на крыльях обретенной надежды ввысь или погружалась в хаос душевных смятений.

Можно уверенно говорить, что любовь правила балом, как, впрочем, и то, что бал правил любовью – составлял ее антураж, задавал стиль, манеры, образцы, устанавливал негласные правила любви. Представить романтическую атмосферу бала можно на контрасте с подавлением открытого выражения чувств и влечений пола в эру Средневековья, знаменитую религиозным аскетизмом, обвинением красивых женщин в сатанинских грехах, церковной регламентацией брака. Однако веяниям бала был также чужд и строгий рассудок с холодным механицизмом эпохи Просвещения, возобладавшей над «Темными веками». Обнажающий себя на балах высший свет приветствовал в определенных рамках свободу чувств и нравов, но считал излишней демонстрацию ума. Исключение делалось лишь для гениев, в первую очередь поэтов. При этом их положение в высшем свете было незавидным, поскольку общественный статус и, соответственно, привлекательность жениха по-прежнему определялись богатством, родовитостью и государственным чином.

Сцена бала. Неизвестный художник, 1829

Все эти особенные черты новой среды, в которую погружались молодые умы и сердца в начале XIX века в России, складывались в довольно стройную и разветвленную модель культуры, которую теперь называют романтизмом. В романтизме все пронизано культом идеала и трепетом чувств в стремлении к нему.

Бал казался местом земного воплощения желанного идеала, там его можно было случайно встретить или найти, проведя для этого необходимую подготовку. Он являл лики красоты, образцы изящества и совершенства, благородства и достоинства – все то, к чему рано или поздно стремится и чего жаждет юная человеческая душа. Мнимая реальность и зримая близость идеала заставляли чаще биться сердца, волновали кровь, порождали планы воплощения заветной мечты и подталкивали к действиям для их осуществления.

Наряду с ожиданием встречи романтической мечты с ее воплощением бал задавал и нормы предъявления себя как в виде дресс-кода, так и в манере общения, умении танцевать и поддерживать светский разговор. Что-то из этого набора можно было купить, чему-то – обучиться, но больше всего ценилась природная красота, которая воспринималась как божественная. Жертвой страсти обладания такой неземной красавицей стал великий поэт Александр Пушкин.

Поэт и любовь. Гений чистой красоты. Созвучия божественных гармоний. Лирический герой. Трагедия одиночества. Опустошенное сердце. Наука страсти нежной. Судьбоносный жребий

Александр Пушкин еще до встречи с Натальей Гончаровой, судя по собственноручному «донжуанскому списку», неоднократно восхищался проявлениями божественной красоты, которые он отмечал в знакомых женщинах, и тому, какие удивительные чувства они вызывали в его душе («и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь»). В двадцать пять лет он пишет знаменитое стихотворение:

Душа поэта как уникальный музыкальный инструмент настроена на созвучия божественных гармоний. Порождаемое созерцаемой красотой вдохновение соединяется с любовью. При этом все грани любви – влечение, близость, привязанность, понимание, восхищение, наслаждение – осеняются вдохновением, как самым высоким трепетом души. Неслучайно влюбленные пишут и читают друг другу стихи. Возведите все это в высокую степень остроты ума и художественного таланта, сопоставьте с окружающей поэта реальностью – и вы получите картину судьбы, обреченной на трагедию одиночества.

Александр Сергеевич Пушкин (1799—1837)

«Романтическая концепция человека исходит из представления о его единственности, изолированности, вырванности из всех земных связей», – отмечал известный культуролог Ю. Лотман в аналитическом эссе о поэтах XIX века и указывал на суть трагедии их лирических героев, которая «заключается в противоречии между попытками прорваться к другому „я“, стремлением к пониманию, любви, дружбе, связи с народом, апелляции к потомству и невозможностью подобного контакта, поскольку он означал бы утрату для „я“ своей исключительности».

В таком ключе становится понятной глубина переживаний, возникающих из опустошения сердца в результате череды увлечений и разочарований, выраженная в стихотворении Александра Пушкина, написанном в 1821 году.

Несомненно, гений Пушкина облек все грани романтической любви – божественный восторг, «ревнивую печаль», «тоскующую лень» – в «золоченую скорлупку» и преподнес в подарок своим потомкам, соотечественникам, которые вольны только полюбоваться блестящей оберткой или вместе с поэтом разделить ядреную сладость и горечь любовных переживаний. Вместе с тем наряду со способностью откликнуться всей душой на сердечные чувства с их радостью божественных вдохновений от «глупости несчастной» и боязнью разочарований от «пламенной заразы» Александр Пушкин удивительно подробно описал и присущее «молодому повесе» Евгению Онегину, которого он считал своим другом, умение хладнокровно и лицемерно манипулировать чувствами по правилам «науки страсти нежной»:

Казалось, что земной путь подлинной искренней любви поэта завершен. В 1828 году он делится своим новым душевным состоянием со старой знакомой: «Признаюсь, сударыня, шум и сутолока Петербурга мне стали совершенно чужды – я с трудом переношу их». Друзья также замечают перемену, видя, как прежде неутомимый Пушкин «проводит целые дни молча, лежа с трубкой во рту на диване». О том, какие «волны, стихи и лед» сходились в его душе с какими «камнями, прозой и пламенем», можно только догадываться, например, отталкиваясь от упоминания в письме к другу между делом о «гении чистой красоты» мадам Керн, «которую с помощию божией я на днях…». Раздумья пришли к решению о женитьбе. Удивительным образом эти хладнокровные соображения были подхвачены любовью, которая неожиданно явилась в жизни поэта теперь уже как судьбоносный жребий.

Бегство от любви. Навстречу северной Авроры. Опасения безразличного сердца. Предвидение ада. Непроизвольная тоска. Надежная опора вдохновения. Перерождение души. Черный человек. Воплощения романтической поэзии

Двадцатидевятилетний Пушкин встретил юную (шестнадцатилетнюю) Наталью Гончарову – необыкновенную красавицу, влюбился, сделал предложение, получил неопределенный ответ и… уехал, гонимый «непроизвольной тоской». Через пять месяцев, побывав в армии на Кавказе, нанес визит Гончаровым в Москве, но встретил холодный прием. Он признается, что «первый раз в жизни был робок» и у него «не хватило мужества объясниться». Пушкин в «полном отчаянии» уезжает в Петербург. Кстати, он рвался дальше, за границу «надменной убегая», но его не пустил русский царь. 1 2

Прошло еще пять месяцев, и Пушкин получает известие, что к нему благосклонны. Но это не приносит радости, он погружается в раздумья и чувствует «себя более нечастным». И все же решается и идет навстречу «манящей звезде прекрасного». Затем последовали набирающие обороты события и неминуемые лица – повторное предложение, венчание, семейное счастье, дети, великосветские балы, камер-юнкерство, участие в судьбе сестер жены, интриги, мадам Полетика, Дантес, – завершившиеся предвидимым им самим смертельным риском воплощения своей роковой любви в брачном союзе.

Наталья Николаевна (Гончарова) Пушкина-Ланская (1812—1863)

В письме к матери возлюбленной за месяц до помолвки Пушкин считает необходимым объяснить причины своих метаний и опасений. Оставим в стороне «вопрос о денежных средствах», обратим внимание на беспокойство за «ее счастие» и попытаемся углубиться в собственные невольные сомнения поэта.

Пушкин считает, что может со временем возбудить привязанность Натали. Однако возможен и иной поворот «спокойного безразличия ее сердца». Восхищение, соблазны, мнения и в итоге – сожаление, которое может вызвать отвращение к «коварному похитителю», а мысль об этом для Пушкина – ад.

Ей станут говорить, что лишь несчастная судьба помешала ей заключить другой, более равный, более блестящий, более достойный ее союз… Не будет ли она тогда смотреть на меня как на помеху, как на коварного похитителя? Не почувствует ли она ко мне отвращения?

Вместе с тем, похоже, что упоминание о воображаемых адских муках связано не только с опасением за ее возможное несчастье. Возникает ощущение чего-то пропущенного в письме, но мелькнувшего в мыслях пишущего. Возможно, это умолчание о причине, могущей привести к необходимости пойти на смертельный риск ради Натали. Но о каком таком риске для мужа хорошенькой молодой жены может думать искушенный знаток нравов высшего света? Выходит, Пушкин вольно или невольно предвидел самые губительные последствия своей страсти, которая свела его с ума, вернее, возглавила все его разумные намерения.

И все же пришедшие «черные мысли» связаны не только с предвидением возможных осложнений для добропорядочной семейной жизни в полном соблазнов столичном Петербурге. Тревоги Пушкина изящнее увязываются с первой частью письма, где он говорит о заблуждениях своей ранней молодости, которые были «слишком тяжки и сами по себе» и усиливались клеветой. Тогда мы можем предположить следующую картину того, что мучило поэта. В воображении Пушкина грехи его молодости столкнулись с любовным головокружением и заключили его в свои мрачные объятия. На это указывает то, что, когда он получил на свое предложение неопределенный, но дающий надежду ответ, его охватила «какая-то непроизвольная тоска». О чем тогда мог непроизвольно и тоскливо думать Пушкин? О благоволении судьбы и призрачном шансе на искупление грехов «печальной молодости» или о невозможности такового, сожалея, что не сберег себя в душевной чистоте для настоящей любви? Судя по всему, Пушкин видел в этом запоздалом даре любви хоть и иллюзорную, но все же надежду на обретение душевного равновесия.