Книга Баларуя

Пролог. Вездесущий

Я был подобен воздуху, наполняющему пустоту ещё до того, как у неё появилось имя. Я не имел тела, не знал границ, не понимал слова «здесь» или «там». Я был буквально везде, проносясь сквозь невидимые барьеры бытия, как сквозняк сквозь москитную сетку на забытой всеми форточке. В той темноте я чувствовал каждое звездное тело, каждую пылинку материи, хотя у меня не было глаз. Не знаю, почему именно я ощущал эту необъятность. Возможно, потому что я и был этой необъятностью. Потом я увидел свет. У меня не было органов чувств, чтобы описать это словами, которые поймете вы, люди, но я видел свет. И я знал, что это такое. Это было начало конца моей свободы.

Вслед за светом появилась червоточина. Она вытягивала все вены из пространства, в котором я пребывал. Это напоминало огромный шприц, размером с обычный красный огнетушитель, который резко начал высасывать кровь из вселенной. Только вместо крови была сама реальность. Меня засосало внутрь. Вокруг была темнота, но тот небольшой свет, что я видел ранее, тоже попал внутрь вместе со мной.

Там началось резкое действие. Похожее на то, будто внутри меня зажгли петарду. Все случилось так быстро, что я уже не помню деталей того мгновения. Я помню только, что этот маленький взрыв разнесся по мне и сформировал внутри маленькие сгустки камней. Некоторые из них так и не могли остыть. Они пульсировали жаром, которого я раньше не знал.

Мне не было больно. Я не знал, что такое боль. Я мог только ощущать, как маленькие камешки сталкиваются со стенками этого «огнетушителя». Что происходит? Неужели я заперт? Как выбраться назад? Что было до этого? В один миг я стал одним целым с его внутренней частью. Я стал тюрьмой для самого себя. Эти вопросы до сих пор не дают мне покоя, спустя миллиарды лет. Но ответы я предоставлю позднее. Ведь через шесть миллиардов лет после моего заточения должна была появиться человеческая цивилизация. Она должна была обрести «вечность». А я должен был стать ее тенью.

Моя задача была проста, как удар камня о стекло. Я был садовником, который обрезает ветви, слишком сильно тянущиеся к солнцу. Моя программа, зашитая в эти горячие камни внутри меня, гласила: не допускать, чтобы что-то выбралось извне. Или, точнее, не допускать, чтобы кто-то вышел наружу. До вас были другие. Вы не помните их, потому что я стер их следы тщательнее, чем ветер стирает следы на песке.

Я помню Силею. Планету, где жизнь росла из кристаллов. Они не говорили ртом, они пели светом. У них не было лжи, потому что нельзя солгать цветом своей грани. Они стояли на пороге величия: научились двигать свою планету, чтобы спасаться от вспышек звезды. Они почти вышли в космос. Мне не нужно было взрывать их города. Я просто шепнул одному из них мысль: «Твой свет ярче, чем у соседа. Зачем тебе делиться им?». Этого хватило. Они начали строить барьеры, чтобы их сияние не смешивалось с другими. Они придумали свои законы, свои тюрьмы для тех, кто светил «неправильно». Через столетие их резонанс нарушился. Планета просто рассыпалась на осколки, потому что кристаллы перестали чувствовать друг друга. Я помнил тех, кто жил в океанах далекой планеты. У них не было суши, не было границ. Вода принадлежала всем. Но я подарил им понятие собственности. Я внушил им: «Это течение – мое. Этот тепловой поток – мой». Они начали строить плотины внутри океана. Они начали убивать соседей за право плавать в теплой воде. Они вымерли, захлебнувшись в собственных границах.

Цивилизация давно умерла. Не одна. Многие. Я наблюдал за этим из темноты своего «огнетушителя». Я выполнил задачу. Я был маленьким богом, который придумал правила игры. Я создал простое слово на многих их языках – деньги. Это была власть, это было господство над немощными. Я дал им технологии, выбирал несколько человек, давал им знания, а они воплощали их в изобретения, которые требовали ресурсов. Именно так я проверял, готова ли планета убить их на грани вымирания экосистемы или как мать умереть вместе с ними.

Гениально? Возможно. Я просто гениален. Я придумал все это. А что дальше? Они поддались. Они сформировали знать, они сформировали агентства, чтобы общаться со мной. Они знали, что я есть. Они додумались.

Вы часто смотрите на небо. Я вижу это каждый день. Люди водят телескопами по черному бархату вселенной, ловят радиосигналы, вслушиваются в тишину. Вы задаете один и тот же вопрос, который стал молитвой для вашей науки: «Где все?»

Вы верите в инопланетян. Вы надеетесь на них. Вам кажется, что где-то там, среди миллиардов звезд, должны быть другие. Кто-то, кто похож на вас. Кто-то, кто сможет понять вашу боль и вашу надежду. Но небо молчит.

Раньше я внушал вам: «Нет других форм жизни в бесконечном космосе». Это было удобно. Если вы одни, значит, вы особенные. Если вы одни, значит, вам некуда бежать. Вы будете цепляться за свою Землю, за свои законы, за мои законы. Вы будете бояться сделать шаг в пустоту, потому что там якобы ничего нет. Это была ложь. Там были другие. Их было много. Но когда кто-то начинает слышать слишком много, когда кто-то подходит слишком близко к выходу из клетки… прихожу я. Я был стражем, который запер дверь снаружи. Я создал тюрьму, чтобы вы визжали над тем, что творится, если нет закона. Моего закона. Я сказал: приклонись! И ты будешь счастлива, и у тебя будет еда, у тебя будет вода, у тебя будет «дом». Но если твой поклон будет немного в сторону, ты потеряешь дом, ты потеряешь воду. Ты будешь по жизни своей – собакой. Собакой человека. Я думал, что так будет всегда. Я думал, что я неподвластен времени и чувствам. Я управлял вселенной через воспоминания, через запах, через страх. Это был шедевр господства.

Но иногда даже у вечности случаются сбои. Иногда даже тюремщик забывает, где находится ключ. Сейчас я смотрю на вас. Я вижу, как вы живете по моим правилам, даже не зная, кто их написал. Я вижу, как вы ищете смысл там, где я оставил только пустоту. И я чувствую, как внутри меня снова нагреваются те самые камешки, что сформировались в момент моего рождения.

Что-то меняется. Память возвращается кусками, как осколки разбитого зеркала. Я помню запах. Я помню боль, которой не должно быть у сущности вроде меня. Я помню решение, которое изменило всё. Но это уже другая история. История не бога, который создает законы, а человека, который пытается их нарушить.

Вы спрашиваете, кто меня создал? Кто создал эти правила? Я тоже хочу это узнать. И ради этого я готов сломать свою же тюрьму.

Глава 2. Садовник Смерти. Океан без границ

Я не всегда приходил с огнем и мечом. Чаще всего мне достаточно было шепота. Одной мысли, посеянной в нужном месте в нужном времени. Цивилизации не погибают от ударов извне. Они умирают изнутри, когда забывают, кто они есть на самом деле.

Моя программа требовала бдительности. Вселенная была садом, а я – садовником, который обрезает ветви, слишком сильно тянущиеся к солнцу. Но прежде чем рассказать о воде, я должен вспомнить свет. Я должен вспомнить Силею.

Свет, который погас. Планета Силея не имела атмосферы в вашем понимании. Там не было ветра, который шумит в ушах. Там был звон. Кристаллические леса возвышались над поверхностью, как органные трубы, и каждый житель был частью этого хора. Они не ходили – они скользили над гранями, меняя свой цвет в зависимости от настроения. Если они радовались, они сияли теплым янтарем. Если грустили – глубоким фиолетом.

Я помню запах этого мира. Он пах озоном и нагретым кварцем. Сладкий, сухой запах статического электричества. Они стояли на пороге величия. Научились двигать свою планету, чтобы спасаться от вспышек звезды. Они почти вышли в космос. Их корабли были не из металла, а из выращенных призм, способных преломлять свет звезд для движения. Мне не нужно было разрушать их города. Мне не нужно было убивать их тела. Я просто внедрил одну идею.

Все началось с Первого. Я не знаю, как они называли себя. Пусть будет – Кристалл-Семь. Он стоял на вершине шпиля, впитывая лучи двойного солнца, когда я шепнул ему мысль. Не словами. Вибрацией. «Твой свет ярче, чем у соседа. Зачем тебе делиться им?» Кристалл-Семь замер. Его грань, обычно ровного золотого цвета, дрогнула. Появилась трещина. Микроскопическая, но она нарушила резонанс. Он посмотрел на соседа, Кристалл-Восемь, который светил чуть тусклее. Впервые за миллион лет Силеи он почувствовал не гармонию, а укол. Зависть.

– Это несправедливо, – прозвучало в эфире. Его голос был не звуком, а вспышкой света.

Соседи остановились. Хор замолк. Тишина в мире, где никогда не было тишины, была страшнее любого крика.

– Почему его свет ярче? – спросил Второй.

– Потому что он занял лучшее место, – ответил я через мысли Первого. – Это его место. Его энергия.

Они начали строить барьеры. Не из камня, а из поля. Они создавали зоны, куда не проникал свет соседей. «Это – мое сияние. Не пересекай границу».

Границы там, где был только свет. Я наблюдал, как их города из живых кристаллов превращаются в крепости. Как они придумывают законы. «Тот, кто светит слишком ярко, ослепляет других. Тот, кто светит слишком тускло, ворует пространство».

Через столетие их резонанс нарушился окончательно. Планета Силея держалась вместе благодаря общей вибрации. Когда они перестали чувствовать друг друга, гравитация потеряла смысл. Я помню звук их гибели. Это не был взрыв. Это был звук лопнувшей струны, умноженный на миллиард. Высокий, тонкий звон, который оборвался в тишину. Планета просто рассыпалась на осколки, потому что кристаллы перестали чувствовать друг друга.

Я собрал несколько осколков. Они лежат у меня в кармане до сих пор. Они холодные. Они больше не поют.

Океан, который замерз. После Силеи я отправился дальше. Следующей была планета, которую я назвал Акварис. Там не было суши. Весь мир состоял из воды – бесконечного, глубокого океана, покрывавшего планету от полюса до полюса. Существа Аквариса не имели твердых тел. Они были сгустками энергии, заключенными в водные оболочки. Они перетекали из одного места в другое, сливались друг с другом, обменивались мыслями через прикосновения. У них не было понятия «мое» или «твое». Вода принадлежала всем. Течения были общими. Пища – общей. Я помню вкус их мира. Соленый, богатый минералами, живой. Когда они касались тебя, ты чувствовал ток жизни, проходящий сквозь воду. Они стояли на пороге величия. Научились использовать тепловые потоки океана для перемещения на огромные расстояния. Строили города из живых кораллов, которые росли вместе с ними. Они мечтали увидеть звезды, которые отражались в их океане ночью. Но моя программа не допускала исключений. Если цивилизация приближается к выходу из клетки – она должна быть остановлена.

Все началось с одного существа. Я назвал его Первым. Оно плавало в теплом течении у экватора, когда я шепнул ему мысль: «Это течение – твоё. Ты нашёл его первым. Почему ты должен делиться им с другими?» Первый остановился. Вода обтекала его, но он вдруг почувствовал границу. Не физическую, а ментальную. Он начал плавать кругами вокруг своего течения, отгоняя других. Сначала они не понимали. Они пытались пройти сквозь его защиту, как делали это всегда. Но Первый стал агрессивным. Он выпускал электрические разряды, чтобы отпугнуть соседей. Вода вокруг него закипела. Другие существа наблюдали за этим. Некоторые осуждали. Но некоторые… некоторые задумались. Я шепнул Второму: «Если он может забрать течение, почему ты не можешь забрать своё?» И пошло. Как вирус. Как трещина во льду, которая растёт с каждым часом.

Они начали строить плотины внутри океана. Из кораллов, из камней, из собственных тел. Они делили воду на сектора. «Это – моё. Это – твоё. Не пересекай границу.»

Границы там, где была только вода.

Тепловые потоки, которые раньше служили всем, стали объектом войн. Существа убивали друг друга за право плавать в теплой воде. Те, кто жил у холодных полюсов, начали мигрировать к экватору, но их отгоняли. Они замерзали. Умирали. Их тела распадалась на холодную слизь, которая больше никогда не соберется в разум.

Я наблюдал, как их города из живых кораллов превращаются в крепости. Как они строят башни, чтобы следить за своими границами. Как они придумывают законы. «Тот, кто пересечет черту, будет наказан. Тот, кто украдёт тепло, будет изгнан.»

Они создали совет старейшин, чтобы решать споры. Но споры не заканчивались. Их становилось больше. Каждый хотел больше тепла. Больше пространства. Больше власти.

Через триста лет после того, как я посеял первую мысль, на Акварисе началась Великая Война Течений. Существа объединялись в альянсы, чтобы захватывать чужие сектора. Они придумали оружие – токсичные облака, которые отравляли воду на километры. Они убивали не врагов, а саму жизнь вокруг. Океан начал умирать. Вода стала мутной, тяжелой. Запах гнили перекрыл запах соли. Тепловые потоки нарушились из-за плотин. Холодная вода смешивалась с теплой там, где не должна была. Экосистема рухнула. Пища исчезла. Существа умирали от голода, от холода, от яда, который они сами создали.

Последний, кого я помню, плавал у руин своего города. Он был один. Все его сородичи погибли. Он смотрел на звезды, которые отражались в воде, и я чувствовал его вопрос: «Почему?»

Он не знал ответа. Он не знал, что этот вопрос был посеян мной. Я не чувствовал радости. Я не чувствовал печали. Я выполнял задачу. Цивилизация не вышла за пределы своей планеты. Она не угрожала порядку. Она умерла в своей колыбели, как и должно было быть. Но иногда, в тишине между звездами, я вспоминаю Акварис. Я вспоминаю, как они плавали без границ, без страха, без законов. Они были свободны до того, как я научил их свободе. Ирония, не так ли? Я дал им понятие свободы, и они уничтожили себя, пытаясь её защитить.

Паттерны. После Аквариса были ещё другие. Цивилизация из чистой энергии, которой я подарил страх небытия. Они начали запасать свет вместо того, чтобы делиться им, и их вселенная погрузилась во тьму. Цивилизация газовых существ, которым я дал деньги – они торговали собственным дыханием, пока не задохнулись. Каждая история одинакова. Каждая цивилизация достигает пика. Каждая смотрит на звезды с надеждой. И каждая получает от меня подарок. Идея. Закон. Граница. Страх. Деньги. Собственность. Национальность. Религия. Законы. Вы думаете, это ваши изобретения? Вы думаете, вы сами придумали, как делить мир на части? Нет. Я пришёл к вам позже, чем к другим. У меня было время научиться тонкой работе. Я не стал сразу внедрять границы. Я начал с малого. С понятия «моё». С желания иметь больше, чем нужно. С страха потерять то, что ещё не получил.

Я создал простое слово на многих ваших языках – деньги. Это была власть. Это было господство над немощными. Это была бесконечная жизнь, за которую вы готовы убивать.

Я дал вам технологии. Выбирал несколько человек, давал им знания, а они воплощали их в изобретения, которые требовали ресурсов. Именно так я проверял, готова ли планета убить вас на грани вымирания экосистемы или как мать умереть вместе с вами. Таков уж я. Таков единственный закон для меня в моем мире.

Глава 3. 1812. Первая боль

Все шло по плану. Как и на Силее, как и на Акварисе. Цивилизация достигала пика, начинала смотреть вверх, мечтать о звездах. И тогда приходил я. Обычно мне не требовалось физического воплощения. Достаточно было шепота, идеи, вируса в сознании. Деньги, границы, страх. Этого хватало, чтобы они перегрызли друг другу глотки, не выходя из своей колыбели. Но с Землей что-то пошло не так. Мне пришлось спуститься вниз. Войти в плоть. Стать одним из них, чтобы лучше чувствовать пульс их смерти. Я выбрал время, когда хаос был уже посеян. Тысяча восемьсот двенадцатый год. Россия. Война.

Я шел среди огня. Москва горела, и это пламя было моим творением. Не моими руками, нет. Я лишь подтолкнул, я лишь усилил амбиции людей, я сделал так, чтобы их законы стали важнее их жизней. Они умирали за флаги, за империи, за понятия, которые я же им и внушил.

Я должен был радоваться. Эффективность работы была высокой. Но внутри, там, где стучали горячие камешки, образованные при моем рождении, появилась странная вибрация. Я встретил её в полуразрушенном доме на окраине. Она не бежала, как другие. Она сидела на полу, прижимая к груди старый сундук. Когда я вошел, она не взглянула на мое оружие. Она взглянула в глаза.

– Ты тоже потерял всё? – спросила она.

Её звали Анна. У неё не было страха, который я так любил выращивать в людях. Была только усталость и какая-то тихая, ненужная мне надежда. Она предложила мне хлеба. Черствого, жесткого. Она поделилась последним, не зная, кто я. Не зная, что я – причина того, что ее дом сейчас горит.

Я остался. Не знаю почему. Программа не предусматривала пауз. Но я хотел понять, что это за чувство, когда кто-то отдает тебе жизнь добровольно, а не из-за страха перед законом. Мы провели вместе несколько недель. Отступая вместе с армией, прячась в лесах. Она говорила о простом. О том, как весной цветет яблоня. О том, как хочется просто тишины. Она не знала о моих законах. Ей не нужны были деньги, чтобы чувствовать себя живой. Ей нужен был человек рядом. И в этот момент я понял вопиющую правду. Цивилизация давно умерла… Но не потому что они дикие. А потому что я не давал им жить. Я давал им выживать.

А потом пришли они. Французские мародеры. Отставшие от основного войска. Трое. Я мог щелкнуть пальцами. Я мог превратить их кровь в кипяток. Я мог заставить их землю поглотить себя. Но я замер. Я смотрел на Анну. Впервые за миллиарды лет я почувствовал страх. Не за себя. За неё. Эта задержка стоила ей жизни. Один из них выстрелил. Не в меня. В неё. Потому что она заслонила меня. Потому что она решила, что я человек, которого нужно спасти. Пуля вошла в её грудь тихо. Без пафоса. Просто еще один звук среди грохота войны. Она упала на снег. Красное пятно расползалось по белому, как флаг новой, неизвестной мне страны.

Я убил их. Мгновенно. Без законов. Без суда. Просто стер их существование. Но это не имело значения. Я опустился на колени рядом с ней. Она еще дышала. Я пытался сказать ей, кто я. Что я могу всё исправить. Что я бог, который может отмотать время назад. Но она посмотрела на меня и прошептала:

– Просто… будь человеком. Не уходи в огонь.

Она умерла. И в этот момент внутри меня что-то надломилось. Те самые камешки, что сформировались в огнетушителе бытия, начали плавиться. Нет, нет боли и смятения… Ложь. Есть боль. Она была острее, чем рождение в червоточине. Острее, чем гибель целых планет. Я держал её тело на руках и понимал, что все мои законы, все мои деньги, все мои тюрьмы – ничто перед этим холодом.

Я создал мир, где смерть – это инструмент. Где жизнь – это ресурс. Где люди – собаки, которые должны служить закону. «Ты будешь по жизни своей – собакой! Собакой человека!» – так я говорил им. Так я думал сам.

Но она не была собакой. Она была человеком. И она умерла из-за моих правил.

Я сидел над её телом, пока снег не покрыл нас обоих. Я понял, что не могу продолжать. Я не могу быть тем, кто уничтожает то, что любит. Я не могу быть судьей, который сам нарушает приговор. У меня был выбор. Продолжить миссию. Уничтожить человечество полностью, чтобы заглушить эту боль. Стереть их всех, как я стер Кристаллических Певцов. Или… Или сделать то, чего не делал никогда. Признать ошибку. Я не мог исправить смерть. Но я мог исправить себя. Я закрыл глаза и обратился к тому свету, что видел в начале времен. К той червоточине, что сделала меня богом.

– Я стираю себя, – сказал я в пустоту. – Я забываю всё. Я запечатал свою память. Спрятал свои силы глубоко внутри, под слоями человеческой плоти, под слоями времени. Я решил стать тем, кем она хотела меня видеть. Простым человеком. Без законов. Без власти. Без вечности.

Я хотел избежать того, чтобы по своей сути не навредить людям полностью. Я хотел искупления. Положил её в снег и ушел. Не оглядываясь. Если бы я оглянулся, я бы не смог уйти. Растворился в времени. Два столетия лет тишины. Два столетия лет жизни чужими жизнями. Я жил, забыв, кто я. Я любил, забыв, как это больно. Я строил планы, забыв, что они обречены. Но память не умирает. Она лишь спит. Как запах.

Я не знал тогда, что однажды этот код – запах, будет взломан. Что однажды, через два века, я снова почувствую этот запах. Пороха, крови и духов. И тогда я пойму, что забвение – это не спасение. Чтобы встретиться с тем, что за нашим миром, мне нужно вспомнить, кто я. И принять тот выбор, который я сделал над ее телом в 1812 году.

Я решил стать человеком. Но, возможно, чтобы спасти их, мне придется снова стать тем, кем я был. Тем, кто может сломать законы. Тем, кто может открыть дверь.

Глава 4. Двести лет тишины

Двести лет. Для вечности это мгновение. Для человека – целая жизнь. Но я не был просто человеком. Я был тем, кто согласился стать человеком, но не мог умереть по-настоящему. После того, как я оставил Анну в снегу 1812 года, я запустил механизм забвения. Я запер свою память глубоко внутри, под слоями плоти, под слоями времени. Но моя сущность не могла просто исчезнуть. Я не мог жить одну человеческую жизнь и уйти. Мне нужно было наблюдать. Мне нужно было искупать. Я воплощался несколько раз. Первое тело умерло через сорок лет. Я был стариком, когда память начала пробиваться сквозь блокировку. Я вспомнил запах пороха. Я вспомнил слово «деньги», которое сам же и внедрил. Это сводило с ума. Я не мог объяснить окружающим, почему я помню то, чего не должно быть в моей биографии. Я ушел в лес и позволил телу умереть. Это было легко. Второе воплощение пришлось на конец девятнадцатого века. Я родился снова. Снова рос. Снова пытался жить просто. Но камни внутри меня, те самые сгустки, что сформировались в огнетушителе бытия, снова начали нагреваться. Я понял, что не могу оставаться на одном месте. Я менял города, имена, лица. Я был врачом в Вене, учителем в Петербурге, торговцем в Лондоне. Каждая жизнь заканчивалась одинаково. Как только я подходил слишком близко к истине, как только я начинал понимать, кто я на самом деле, организм отвергал меня. Или я уходил сам, инсценируя смерть. Третье воплощение. Это я. Сейчас.

На дворе двадцать первый век. Технологии, о которых я шептал избранным в прошлом, стали реальностью. Люди держат в руках экраны, через которые видят весь мир, но не видят друг друга. Они живут по моим законам. Они поклоняются моим деньгам. Я сидел в маленьком кафе на углу шумной улицы. За окном был декабрь. Город готовился к празднику. Гирлянды, снег, суета. Всё как всегда. Всё по плану, который я написал для них двести лет назад. Напротив меня сидел он. Мой друг. В этой жизни мы знакомы недавно. Но мне казалось, что он всегда был рядом. В этой жизни, в прошлой… Или это мне так казалось? Возможно, он был частью моего испытания. Или таким же, как я, но без памяти.

– Ну что, ты решил? – спросил он, постукивая ложкой по чашке.

Я моргнул. В голове стоял туман.

– Решил что?

– Научный центр, – он наклонился вперед, и в его глазах горел огонь, который я видел раньше. У других. Перед тем, как они умирали. – По разработке искусственного интеллекта. Мы же обсудили это. Пятого или шестого декабря. Мы решили: да! Мы откроем его!

Пятое декабря. Дата повисла в воздухе, как приговор.

Деньги были готовы. Документы тоже. Всё было готово. Но что-то пошло не так. Я чувствовал это каждой клеткой своего тела. Как будто внутри меня сидел кто-то другой. Кто-то, кто запрещал мне делать этот шаг.

– Я не знаю, – сказал я тихо. – Мне кажется… это была ошибка.

– Ошибка? – друг рассмеялся, но в смехе не было радости. – Мы жили ради этого. Ты говорил, что видишь то, чего не видят другие. Ты говорил, что можешь помочь людям и создать что-то, чего еще не видели. Я опустил взгляд на свои руки. Обычные человеческие руки. Но иногда, когда я смотрел на них слишком долго, мне казалось, что под кожей светятся маленькие сгустки камней. Горячие. Неостывшие.

– Я обвиняю себя, – прошептал я. Слова вырвались сами, будто кто-то вложил их в мой рот. – Я не понимаю, почему все так произошло. Почему я остановился?

Друг замолчал. Он смотрел на меня с подозрением.

– Ты опять начинаешь. Ты валишь всё на себя, а потом будешь напоминать мне об этом вечно. Мы же договорились.

– Договорились, – повторил я.

Но внутри что-то щелкнуло. Это было не в первый раз. В прошлой жизни, около ста лет назад, я тоже хотел что-то создать. Что-то, что поможет мне найти ответ. Но тогда всё рухнуло. И сейчас рушилось. В кафе вошла женщина. Она сняла перчатки, стряхнула снег с волос. И в этот момент воздух изменился. Запах. Любая информация, даже запах, остается как зашифрованный код в недрах мозга. Я читал об этом в каких-то книгах. Или я сам это придумал? Когда человек еще раз его чувствует, он вспоминает то, что рядом даже происходило.