В чём твоя вера?

Когда мы подкатились к берегу, мне было готово место в лодке рядом с Виктором Николаевичем. Перескочить с коляски в лодку не составило труда. Через три секунды я сидел в лодке, и Адмирал застегивал на мне спасательный жилет. Саша сложил коляску пополам и положил рядом со мной. Когда все было готово, я, как «поплавок в широкополой шляпе-сомбреро», зацепился руками за борта лодки. Генерал сел рядом со мной. Адмирал встал в корму на место лоцмана, с короткого рывка стартера завел мотор. Саша оттолкнул нос на воду, в последний момент запрыгнул сам. Мотор дрогнул включенной скоростью. Лодка, резко набрав ход, подалась вверх по течению реки. Пошли!

Лодочный мотор у Адмирала – отличный! Японский, «Тохацу-25». Мечта любого промысловика-таёжника. Я сразу обратил на него внимание. Пятнадцать лет назад, когда я ходил в тайгу за соболем, идеалом передвижения по сибирским рекам считался «Вихрь-30». О «япошках» тогда знали только понаслышке. Теперь же мне представился случай не только увидеть его, но и оценить в работе. Скажу сразу, что различие между «Вихрем» и «Тохацу» значимое! Двигатель работает чисто, глубоко, мягко, тихо, уверенно, без сколов, рывков и вибрации, какие постоянно бывают у «Вихрей» при неправильно отлитом на заводе винте. Чувствуется мощь мотора, постоянное зацепление с потоком воды. В то время как «Вихрь» орет, как сто недорезанных поросят, бубнит и постоянно прохватывает воздух, «Тохацу» работает ровно, используя весь КПД для продвижения вперед. Не скажу, что «японец» толкает лодку быстрее, чем «Вихрь». Вероятно, скорость передвижения одинакова. Но если учесть, что «Тохацу» «кушает» бензина в полтора раза меньше, чем наш советский «проглот-тридцатка», есть над чем поразмыслить при выборе лодочного мотора в магазине.

Мы отошли от берега на расстояние около ста метров. Оценивая «Тохацу», поражаясь работе мотора, я поднял вверх большой палец.

– Да уж! Умеют узкоглазые! – подтвердил Адмирал и добавил газу так, что меня вжало в сиденье.

Последний раз на лодке меня возили восемь лет назад. Тогда с Сашей Казанцевым и братьями мы ходили по реке Шинде до Тугурсука, где у меня когда-то находился охотничий участок. Дело было в августе, в «малую воду», как у нас говорят, когда все камни в реке наголе. Саше приходилось толкать лодку шестом на мелких перекатах, тащить её на веревке вверх. А ещё – носить меня на спине от лодки к избушкам и обратно. Поэтому, когда Адмирал предложил поехать в это путешествие, у меня не было ни малейшего сомнения, кто поедет со мной в паре.

Сравнивая Шинду и Казыр, сразу нахожу явные различия в реках. Вода в Казыре плотнее, гуще, давление гораздо больше, чем у малых горных рек. Ширина Казыра у Нижней Тридцатки достигает ста пятидесяти метров, а в разливах и между островами и того больше. Для сравнения замечу, что Шинда в среднем ее течении не превышает ста метров.

Пока мы шли неподалеку от берега вдоль деревни, местные мальчишки 12—15 лет на «казанке», ревя мотором, нагоняли на нас волну. Когда какая-то наиболее высокая волна, ударяясь о борт нашей «субмарины», обдавала нас брызгами, ребятишки радовались. Но мы только улыбались, понимая их шалость. В городе пацаны гоняют на скутерах и мопедах, создавая помехи пешеходам и водителям. Эти здесь, на своей территории, тоже не упускают случая подшутить над «людьми с ветру». Вот уж действительно, дети всегда остаются детьми.

Широкая пойма Казыра изобилует поворотами и многочисленными легкопроходимыми на моторной лодке перекатами. Густая темнохвойная тайга подступает к самым берегам. Относительно невысокие, до нескольких сотен метров горы подступают к берегам и отдаляются в стороны, уступая место обширному, заросшему густыми кедрами займищу. За тысячелетия своего существования Казыр неоднократно менял свое русло, в результате чего древнее займище изрезано многочисленными старицами (старыми руслами). Некоторые из них образовали небольшие озера с проточной водой, в которых водится рыба. Местные мужики удачно используют их для рыбалки, но всё же основным местом для рыболовства является река.

Рыбаков в это время на Казыре много. На каждом повороте встречаются люди, сплавляющиеся вниз по течению на резиновых лодках с удочками в руках. Как правило, это городские дилетанты, заброшенные местными мужиками вверх на некоторое расстояние и теперь неторопливо, с ночевками у костра спускающиеся до Гуляевского порога и ниже. За все время пути до метеостанции мы встретили всего лишь одну «длинномерку». Проплывая вниз по течению мимо нас, бородатые мужики приветственно подняли руки. Это значило, что местные знают Адмирала и принимают его за своего. Анатолий Николаевич тоже был рад вниманию и пояснил:

– Это Ванька… с сыном. Наверное, в верха, до Базыбая ходили.

Из его слов следовало, что староверы, рыбаки и охотники, ходят за рыбой и зверем от своего дома за десятки километров, считая возню с удочкой возле посёлка непродуктивной.

Над длинным плесом протянулась вдали тонкая паутина. Когда мы подошли ближе, я рассмотрел перекинутый с берега на берег привязанный к кедрам на определенной высоте двухсантиметровый трос.

– Здесь Витя Баяндин воду замеряет! – пояснил Адмирал.

Нам стало понятно, что до метеостанции подать рукой. Очень скоро в подтверждение предположениям напахнуло дымом.

– Саша! Приготовь фотоаппарат! Когда будем подходить, сфотографируй мой домик! – попросил Анатолий Николаевич.

Все это время Саша, занимавший свое законное место в носу лодки, сунул руку в свой вещмешок, достал «цифровик», приготовился снимать. Адмирал поддал газу «Тохацу»: надо подойти к поселку с шиком! Пусть знают, кто приехал! Лодка взлетела как глиссер. Кедры на берегах рысью побежали вниз. Из-за поворота на правом берегу Казыра показалась скала, большая яма с тихой, спокойной заводью у берега, несколько лодок под моторами. Над заводью на высоком яру среди густых кедров приютились несколько новых и старых деревянных домов: Верхняя Тридцатка! Саша торопливо щелкал фотоаппаратом.

Первозданная красота дикого уголка тайги, где когда-то приютилась метеостанция, доставляет удовольствие любому впечатлительному человеку. Заросшие густым лесом горы. Извивающийся темным змеем Казыр. Высокоствольные, в моховых верхушках кедры-исполины. Густые заросли тальника, облепившие прибрежную зону. Густая, в рост человека трава-дурнина на открытых местах. Разрозненные, поставленные в удобных местах дома и хозяйственные постройки создают некую иллюзию сказочного мира, в котором нет места сумбурной суматохе и неразберихе. Мне показалось, что я когда-то здесь уже был, видел этот дикий, но уютный уголок – пристанище таёжников. Или это только показалось?

От заросшего густым тальником берега навстречу воде тянется длинная, намытая мелким галечником коса. Она защищает от стремительного потока тихую, спокойную заводь-курью, в которой местные жители оставляют свои лодки. Умело выравнивая мотором лодку на струе, Адмирал осторожно направляет нашу «субмарину» к крутому берегу, на котором стоит его небольшой домик. Врезавшись в тишину курьи, резко тормозит. Перед носом лодки, с шумом взбалтывая ногами воду, через заводь плывет десятилетний мальчик. На груди – спасательный жилет. Из одежды – только трусы. Вода в Казыре не теплее десяти градусов. Переплыв двадцатиметровую заводь, пацан резво выскакивает из воды на косу, улыбаясь, приветственно машет нам руками. Губы у мальчонки синие. Тело в «гусиных пупырышках». Мы с ужасом смотрим на местного Маугли.

– Серега! Ты что делаешь?! – нарочито сердится Адмирал.

– Купаюсь! – весело отвечает мальчик и опять бросается в воду.

– Вода холодная!.. Ноги судорогой сведет!..

– Да нет, – проплывая мимо нашего борта, равнодушно отвечает тот. – Это вчера была холодная. А сегодня уже тёплая!

Пропустив Сережу вперед, подталкивая лодку шестами, мы неторопливо правим к берегу. Добравшись до земли вперед нас, Сережа живо выскакивает из воды, принимает веревку от лодки, проворно заматывает ее за корягу.

– Где дед? – спрашивает Анатолий Николаевич.

– Деда Витя вас ждал-ждал с самого утра. Устал ждать. Спать лег, – просто говорит Сережа, с интересом рассматривая нашу компанию, особенно мою коляску в лодке. Очевидно, что инвалидов у них на заимке ещё не было никогда.

– А бабушка?

– Баба Таня на кухне варит.

Оказывается, здесь нас уже ждали, готовились. Несколько дней назад Адмирал связался с Верхней Тридцаткой по рации, предупредил хозяев о нашем приезде, но нам (и мне) об этом не сказал, решив уготовить данное обстоятельство в виде очередного сюрприза.

– Беги, буди деда! Скажи, что гости приехали, пусть баню топит! – с улыбкой просит Анатолий Николаевич Сережу. Тот, не задерживаясь, бежит в горку домой.

Пока никого нет, думаем, что делать дальше. Адмирал решительно настаивает подняться к нему в домик. Генерал предлагает подождать Виктора, когда тот спустится на мотоцикле на косу, чтобы меня не таскать на спине. Саше и мне ничего не остается, как ждать, чья команда возымеет действие: куда нам, «рядовым», супротив «генеральских звезд»! Пока Николаевичи решают, мы с братом отмахиваемся от туч комаров, мошек и паутов, которые смело атаковали нас в твёрдом намерении испить свежей городской кровушки.

Домик Анатолия Николаевича стоит обособленно, вдалеке от метеостанции, на небольшом пригорке над курьей, куда мы и причалили. До него – не больше тридцати метров. Добраться до домика можно по крутой тропинке. К метеостанции, где живет семья Баяндиных, ведет вторая тропка. Метеостанция находится гораздо дальше. Если привозят по реке объёмный груз, Виктор заводит свой мотоцикл «Урал» с площадкой вместо люльки и по отдельной дорожке через покосы доставляет груз на базу. Как позже выяснилось, хозяин метеостанции так и хотел сделать: забрать меня с косы не составляло труда. Однако гостеприимность хозяина домика предопределили наши дальнейшие действия.

Пригорок меня смущает. Забраться на него – это всё равно, что оказаться в кузове восьмидесятитонного БелАЗа, нагруженного углем. Крутизна, заячьи ступеньки и пятнадцатиметровый уклон заставляют задуматься, как глубоко я нырну в курью, если Саша оступится и мы покатимся вниз. Шуткой предлагаю мужикам подождать, когда вернётся Сережа в спасжилете:

– Кто меня будет вытаскивать?..»

– Да вы что?! Я тут с двумя канистрами бензина без присеста забегаю! – выразительно настаивает Адмирал.

Для облегчения с меня снимают спасательный жилет, рубаху и шляпу. Саша тоже скидывает с себя штаны, куртку и рубаху, подсаживаясь на корточки под меня, просит «высший комсостав»:

– Вы с него (то есть с меня) комаров вовремя стряхивайте! Они тоже вес имеют!

Я крепко цепляюсь руками за Сашину шею. Поднимая меня, тот стонет:

– Не задуши по дороге!..

Поднял. Понес-таки! Шаг, другой, третий. Я стараюсь не смотреть назад: страшно! Лучше бы меня сразу за борт лодки выкинули. Генерал вслед вспоминает исторический факт времен Александра Македонского, приручившего дикого коня Буцефала. Адмирал спокойно напоминает путь:

– Саша, там тропка чуть левей уходит, в обход бугорка! По ней идите.

– Да уж… – дрожа подкашивающимися ногами, задыхаясь от натуги, свистит рвущимся дыханием Саша. – Знать бы еще, где эта тропка!..

Несколько раз мне казалось, что мы летим вниз, но Саша вовремя выправляет равновесие, и мы ползем дальше. Цепляясь руками за траву и коряги, я помогаю своему брату, чем могу. Может быть, это помогло нам преодолеть «мамаев курган» без синяков и царапин.

Выбравшись на пригорок, облегченно вздохнули: «Поднялись!» Вот он, домик, рядом, справа. До него около двадцати метров, дуй не стой. Но путь преграждает старый, гнилой, местами завалившийся забор. Перебраться через него со мной на спине Саше не представляется возможным. Ненадолго задержавшись, вспоминаем тропку, ведущую в обход, о которой говорил Адмирал. Примятая трава указывает путь. Не раздумывая, Саша двигается в нужном направлении.

Трава высокая, достает Саше до плеч. Мне – до пояса, потому что я сижу на его спине. Одной рукой помогаю раздвигать густую траву, второй, по мере возможности, отгоняю кровососущих насекомых, радостно поднявшихся из травы на неожиданный обед. Тропа чавкает грязью. Маленький ручеек размесил почву в жижу. Сашины ноги вязнут по щиколотку. Ему тяжело. Я понимаю, что до домика мы не дотянем. Краем глаза замечаю, как слева, у метеостанции, Виктор Баяндин, приложив ладонь ко лбу, удивленно смотрит в нашу сторону. Вероятно, он не может понять, что это передвигается над травой. Я приветственно машу ему рукой. Саша теряет равновесие. Мы смачно опускаемся в болотную жижу. Перед самым падением Саша нащупывает рукой кочку, садит меня на нее. У самого не хватает сил на «посадку». Он, как есть, ложится боком в грязь: все равно, лишь бы отдышаться!

В стороне слышна перекличка, по логу гуляет эхо:

– …арр-рова!.. …ррр-о-ова! Вы куда-а?! Домой-ой-ой! А потто-о-ом к тебе-е-е! …аааче-е-ем вы туды попе-е-е-ерлись?! Дого-о-ово-рились же ко мне!.. …а-а-аню кочегарь! Скоро бу-у-удем! …а вы што да се… почаа-аму не слушаетесь?!

Сквозь траву видно, как хозяин метеостанции Витя Баяндин, в одних штанах, подперев бока руками, недовольно переговаривается с нашими начальниками. Он хотел заводить мотоцикл «Урал», ехать на берег за нами, но увидев, как мы с Сашей завалились в ручей, переключился на Николаевичей, почему они нарушили условие:

– Договорились так, а они делают вот эдак!

Мы с Сашей молчим. Нам своих генералов хватает. Тут еще третий «погоны на плечах рвет». Подбадривая друг друга, отряхиваем грязь. Я вытираю с его плеча тину. Он вытаскивает из жижи мои, увязшие по щиколотки ноги в кроссовках:

– Осторожно, промокнут!

Полежали в болотце. Отдохнули. Саша отдышался, опять подсаживается под меня:

– Садись, сейчас точно дойдем! Немного осталось!

Я ухватился руками за его плечи. Он попытался приподняться: не получается. Сашины ноги вязнут в грязи как у сохатого. А меня кочка не отпускает… Что делать? Как меня в домик доставить?!

Тут, раздвигая траву котомками, от реки появился Анатолий Николаевич. Увидев нас в траве, измазанных в болотной жиже, Адмирал задал наводящий вопрос:

– А вы что тут делаете?!

– Дык… вот… кузнечиков ловим! – нашелся я, но Адмирал и так понял, что случилось.

Стал помогать меня Саше на спину подсаживать, но и тут ничего хорошего не получилось. Только еще сильнее траву на болотце измяли, падая и спотыкаясь. Пришлось Саше идти к лодке за коляской. Когда коляска оказалась рядом, я сам смог на неё взобраться. На этом наши с Сашей «болотные приключения» закончились. Не больше чем через минуту в своем кресле я уже был на веранде домика Анатолия Николаевича.

Великолепный вид уголка сибирской тайги, открывшийся с площадки адмиральского «мезонина», заворожил. Место для постройки выбрано удачно. Первый хозяин, заложивший нижние венцы, любил природу, понимал её красоту. Отсюда хорошо видны: километровый кусок Казыра, большая яма с водоворотом, направляющим струю воды обратно под скалу; узкая курья с моторными лодками; песчаная коса с мелким галечником, по которой Витя Баяндин катается на своем «Урале»; обширная пойма с густыми высокоствольными кедрами; широкие покосы с вертолетной площадкой; метеостанция со всеми ее постройками; на другой стороне реки – горы, сдавливающие в тиски эти красивые места. Проплывающая лодка, зверь или человек не останутся не замеченными. Возможно, когда-то на этом месте находился наблюдательный пункт пограничников, стоявших здесь до 1944 года. Сейчас мало кто знает, что когда-то по Казыру проходила граница с Тувой, а пограничная застава, охранявшая данный участок, числилась под номером 30. После присоединения Тувы к Советскому Союзу пограничники ушли, а название осталось и сохранилось до наших дней – Верхняя Тридцатка.

Если окунуться в историю ещё глубже, в конец XVIII – начало XX века, можно узнать, что здесь, через Саяны, проходили конные тропы, соединявшие Сибирь с Китаем. Ежегодно китайские купцы прибывали сюда за золотом, которое выменивали у местных старателей-бергало на продукты, товары и спирт. Связующие тропы в простонародье именовались «спиртоносными». Сколько купцов-спиртоносов и простых старателей погибло из-за золота от разбойничьих рук, знает только тайга. Сейчас не буду вдаваться в подробности событий далёких лет, оставлю их для страниц будущих книг и вернусь на веранду, куда наконец-то меня затащили мужики.

Для данной местности домик имеет все, что необходимо человеку в любое время года. Кроме вышеупомянутой веранды пристроены большие, для хозяйственных нужд сени и кладовка. Стены дома рублены из круглого леса. Пазы и углы подогнаны плотно – нож не пролезет, – чтобы зимой тепло сохранялось как можно дольше. Внутри изба, а длина её пять метров, ширина четыре, разделена на две половины: кухню и комнату. Посреди кухни – средних размеров кирпичная русская печь, в которой, как и во всех домах Верхней Тридцатки, пекут свой хлеб. В избе три окна. Первое – на кухне, смотрит на юг, на Казыр. Два других обращены на запад. О таких домах говорят: «С утра до вечера солнышко катается!» Куда ни посмотришь – тайга и простор. Чистый, свежий воздух! И я вспомнил третью поговорку бабушки Матрены: «Дышать не тесно!»

Бабушка Матрена в моём понимании образ собирательный. Так в глухих таежных поселках говорят все старушки. О том, что экология в этих краях не нарушена, говорит такой факт: здесь живут скворцы! Везде, где бы я ни побывал, видел обжитые этими славными перелётными птицами скворечники: в Черемшанке, в Жаровске, на Нижней Тридцатке, и здесь они тоже есть. В Курагинском районе (Ольховка, Чибижек) скворцы тоже когда-то жили, до тех пор, пока не построили Саяногорский алюминиевый завод. После первого выброса «желто-зеленой пыльцы» свернулась картошка, завяли травы, куда-то разом в одно лето исчезли зайцы, глухари, рябчики, передохла половина поголовья маралов в тайге. И навсегда опустели наши скворечники. Позже я читал в научной литературе, что скворцы являются самыми чуткими птицами, не живут в экологически грязной обстановке.

Во времена существования метеостанции в этом домике (в каком?) жила какая-то семья рабочих. Недавняя перестройка коснулась и комплекса метеостанции «Казыр». Рабочим построили новые дома, расположенные вблизи места основной работы. Домик на обрыве несколько лет стоял пустым. Летом, с разрешения Вити Баяндина, в него иногда вселялись туристы. Зимой стужа вымораживала пустые стены. Неизвестно, что с ним сталось бы, вероятно, раздавило бы снегом или работники метеостанции разобрали на дрова, если бы не предусмотрительность Анатолия Николаевича. Он купил бесхозный домик за символическую цену.

Как настоящий хозяин Адмирал взялся за ремонт разумно. Первым делом перекрыл крышу, потом заменил нижние венцы сгнивших стен. Шикарные диваны облагородили помещение. Запасы продуктов и вещи первой необходимости заняли места в шкафу на стене и в плотном, недоступном для мышей пластиковом бочонке. Когда я заехал на коляске на кухню, хозяин дома радушно пригласил всех к столу, а сам стал проверять свои запасы.

– Так-с, сейчас посмотрим, что у меня тут есть! – приговаривал Адмирал, доставая из бочонка консервы с закусками, тушенку и прочие деликатесы.

На мой взгляд, запасов провизии у него было не меньше чем на месяц. А когда из шкафчика появились коньяк и кедровая настойка, я сделал вывод, что Анатолию Николаевичу здесь очень даже неплохо.

Пока мы пробовали консервированного лосося, китайскую ветчину и намазанную на хлеб черную икру, Адмирал степенно строил свои планы на будущее:

– Печку заменю – дымит! Поставлю новую, обложу камнями, чтобы дольше держала тепло зимой. Завалинки утеплю пенопро… (я это слово до сих пор повторить не могу). Стены обошью утеплителем от ветра.

– Вы что, Анатолий Николаевич, жить тут собираетесь?! – спросил Саша, в отличие от меня всегда обращавшийся к «высшему комсоставу» на вы. В его понимании, культура общения – долг уважения. Я же привык по-простому, следуя принципу: «В бане, в данном случае в путешествии, все равны!» Но так только в тайге, а в городе, конечно, всё по-другому.

– Жить, не жить, а зимой сюда наведываюсь! – просто ответил Адмирал и стал рассказывать о зимней рыбалке.

Оказалось, Анатолий Николаевич приезжает сюда зимой на снегоходе: таежная кровь не дает покоя! И какая здесь красота неповторимая – тоже поведал. В итоге тут же пригласил меня сюда в январе, что меня просто шокировало! На лодке возили. На спине таскали. В болоте топили. Осталось только со снегохода на ходу по дороге в сорокаградусный мороз потерять, и будет полный порядок! И все же пообещал, что подумаю.

Какие здесь условия жизни и природа зимой, я мог себе представить реально. Сам в прошлом – человек тайги: родился и вырос в небольшом поселке, где снег валит лопухами и достигает в высоту до двух метров, а от морозов лопаются стекла. Тайга в Чибижеке – за огородами. Всю зиму главным средством передвижения были широкие камусные лыжи. Снегохода, конечно, не было, и что такое преодолеть расстояние в сорок километров за короткий световой день, я знаю не понаслышке. Поэтому прекрасно понимаю условия и образ жизни жителей Верхней Тридцатки, постоянно противоборствующих суровым климатическим условиям. Если учесть, что до ближайшей больницы в Курагино сто пятьдесят километров, можно с уверенностью сказать, что люди здесь живут ежедневным подвигом.

Пришел Витя Баяндин. Одет по-простому, по-домашнему. На ногах резиновые сапоги, рубашка с короткими рукавами: «своих» комары не кусают. Его движения точны и уверенны, ничего лишнего. Поведение Виктора похоже на реакцию соболя, такого же быстрого и в то же время аккуратного. Поздоровавшись с каждым, начальник «медвежьего уголка» отчитал нас:

– Вы что сюда поперлись?! Мы же вас там, дома, ждем! Татьяна уже на стол накрывает! Договаривались по связи, что сразу к нам!..

Наши отцы-командиры что-то объясняют ему по поводу единения с природой, что хотели остановиться у себя. Виктор недовольно хмурит брови, становится понятным, что самолюбие бывалого таёжника, с радостью ожидавшего гостей—друзей ущемлено. После непродолжительных переговоров приходим к соглашению: через час, максимум через два мы прибудем к Баяндиным, где уже топится баня, а стол ломится от таёжных яств. На этот вариант Витя согласился с большой неохотой, да и то потому, что ему надо срочно сходить на лодке на Нижнюю Тридцатку по какому-то важному делу.

Пообщавшись еще несколько минут, наша компания разделилась. Виктор поспешил домой. Генерал последовал за ним – поздороваться с хозяйкой и сыном. Мой брат Саша, за всё время не проронивший ни слова, склонил уставшую голову на подушку дивана. Двое суток беспрерывной работы, мои семьдесят килограммов и болотная возня измотали парня вконец. Мы понимаем его состояние, укладываем, накрываем одеялом и оставляем в покое.

Оставшись с Анатолием Николаевичем вдвоем, решаем перебраться на улицу, на веранду, где «дышать не тесно». Любуясь природой, я начинаю войну с тучами мошек, тут же поднявшихся из высокой травы. Неугомонный Адмирал ходит по двору, собирает палки, сгнившие доски, камни, убирает их в определенное место. Настоящий хозяин! При этом что-то объясняет, рассказывает разные случаи:

– Весной, когда по реке идет ледоход, с верхов вода приносит погибших зимой маралов, – показывает на водоворот в яме, – и потом долго крутит их тут.

Я представляю ужасную картину, когда зверь, провалившись в отпарину, погибает, затянутый стремительным течением под лед. Мой друг Вася Мясников видел однажды подобное и рассказывал мне, как по льду реки Шинды росомаха гнала маралуху. Последняя, спасаясь бегством, провалилась в промоину. Вот так же несколько лет назад погиб профессиональный охотник из Кордово Андрей Хрущев. Возвращаясь по льду реки Казыр домой в декабре, молодой тридцатидвухлетний парень не дотянул до избушки пятьсот метров. На следующий день мужики, ожидавшие его в зимовье, пошли навстречу пробить лыжню. А увидели его вчерашние вечерние следы, оборвавшиеся у подёрнутой льдом промоины.

– А вот эта скала, – Анатолий Николаевич показал на скалу рядом, – называется Райкин пуп.

– Райкин пуп?! – в удивлении переспросил я. – Почему так назвали?

– Не знаю, – пожимает плечами Адмирал. – Надо у Вити спросить.

Рассматриваю скалу, а воображение рисует свои картины. …Когда-то здесь жила женщина-рыбачка по имени Раиса, ожидая своего мужа с рыбалки или с охоты, просиживала у окна дни и ночи. Подобная легенда бытует в Усть-Каспе на реке Казыр. Там есть утёс, названный именем Дарьи. Когда-то, возможно, до войны, женщина выходила на него, высматривая, появится или нет лодка мужа. Говорят, так и не дождалась. Потерялся охотник. Никто не знает, что с ним стало. Канул в неизвестность, как сотни других охотников, старателей-золотоискателей. Эх, матушка-Сибирь, синь-тайга неизмеренная! Сколько же в тебе костей человеческих закопано да голодным зверем изъедено!