Остров Тайна
- -
- 100%
- +
– Дядька Никифор! Возьми!
Никому Никифор не отказывал, за работу платил хорошо. Некоторые этим пользовались, не пахали и не сеяли. Зачем, если у дядьки Никифора с запасом поживиться можно?
Теперь всё изменилось. Вместо серпов и вил взяли Бродниковы и Захаровы пистолеты и карабины, пришли на мельницу, выгребли всё из амбаров, насмехаясь: «Кончилась, дядька Никифор, твоя власть! Теперь мы тутака главные!» Мельников не понимал: «Раз ты хозяин, власть сменилась, так и паши поле, сей пшеницу, когда надо!»
Но никто не пришел весной обрабатывать землю. Некому. А вот за зерном в очередной раз объявились. Где правда? И что это за власть такая народная: сытым быть, лопатой не копая?!
Не хотел Никифор Иванович в этом году все поля сеять, но землю жалко, пропадёт без рук крестьянских, через год сорняками и подростом покроется! Перепахивать заново очень тяжело.
Смотрит Никифор на итог своих трудов, комок к горлу подкатывается, сердце от безысходности стонет. Нет, не убрать всё до Покрова. А что уберётся, то всё равно большевики отнимут. Но оставлять это нельзя! Иначе не простит себе он упущенное время и пропавший урожай, загрызёт совесть, жестокая тоска выпьет соки разума. Человек жив трудом своим. Без деяний и удовлетворения от проделанной работы он бесполезная пылинка на большой дороге вечности.
Кончился обед. Никифор махнул головой Владимиру: пора! Сын поднялся с земли, взял в руки приставленный к ели длинный, тонкий шест с яркой, пёстрой тряпкой на конце. Принялся махать им, давая в сторону усадьбы знак. Его заметили. От дома отделились четыре фигурки: три больших, одна маленькая.
Ваня опередил женщин, прибежал первым. Очень скоро за ним подошли Матрёна Захаровна, Анна и Анастасия. Глафира осталась на усадьбе.
Все принялись за работу. Каждый знал свои обязанности. Никифор продолжил косить. Степан и Владимир подгребали сжатую пшеницу в ровные ряды, женщины связывали пшеницу в снопы, а дети помогали всем, чем могли.
Несложно собирать скошенные колосья в тугие, высокие снопы, но ответственно. Дело требует бережного обращения. Главное, чтобы из колосьев не осыпались зерна.
Среди детей снова возникло соревнование: кто больше, быстрее, с меньшими потерями зерна поднесёт взрослым охапок пшеницы. В этот день Маша впервые собирала урожай зерновых. Матрёна Захаровна показала, как правильно работать:
– Не торопись, Машенька! Бери меньше, укладывай бережно, подноси осторожно, – погладила её по голове, – и всё у тебя получится, детонька!
Девочка послушно начала делать так, как показала добрая наставница. С каждым новым пучком у неё получалось всё лучше: колосья не ломались, зерна осыпалось меньше. Наконец она выполняла работу не хуже других. Женщины с улыбкой переглядывались между собой: хорошая помощница!
Весь день, до заката солнца, пока от вечерней росы не отволгла земля, дети трудились наравне со взрослыми. Никто из них не отказался от обязанностей раньше положенного времени, не сказал слова против. Работали без отдыха. Не покладая рук, не разгибая спины. Максимка и Витя бегали между тугими снопами, собирали в торбочки осыпавшуюся пшеницу. Они собрали столько зёрен, что хватило бы на десять пышных буханок хлеба.
К вечеру, когда намокшая от росы пшеница мялась в косилке, Никифор Иванович остановил лошадь:
– Всё! Хватит на сегодня!
Оставляя работу, люди уставшим взглядом осматривали плоды своего труда: небольшой участок убранного поля с ровными рядами тугих снопов – итог тяжелых усилий. Много или мало – знают натруженные руки и занемевшая спина.
Возвращались Мельниковы домой уставшие, но довольные. Впереди стайкой бежали ребятишки. За ними, негромко напевая песню, шли женщины. Сзади, обсуждая планы завтрашнего дня, неторопливо брели Степан и Владимир. Никифор Иванович, замыкая шествие, вёл понурую лошадь.
Тихий, по-осеннему прохладный вечер холодил ветерком. Желтый, словно цвет дозревшей пшеницы, закат готовил горы к наступающей ночи. Наносился в пологий увал запах скошенных хлебов, сухость пожелтевших листьев, запахи смолы и сочной хвои. Где-то впереди шумел Гремучий ключ, шлёпало об воду мельничное колесо. И была в этом вечере незримая атмосфера торжества, которое может наступить только от полного удовлетворения проделанной работы.
Неподалеку от дома, разговаривая о детях, Степан и Владимир замедлили шаг, подождали отца:
– А дочка-то Михаила Прохорова ничего, шустрая, работящая, – заметил Степан.
– Это так, есть жилка трудовая, – согласился Никифор Иванович, – вся в отца.
– Что делать-то с ней? Как быть?! – спросил Владимир.
– Что делать? – не сразу понял сына отец.
– Домой вернуть или у нас оставить?
– Да куда ж её возвращать-то? Если мачеха изгаляется, бьёт, кусок хлеба не дает? Её верни – опять та же картина будет. Не дай бог, забьют девчонку до смерти. Думаю, пусть у нас поживёт. Хлеба всем хватит, не объест! – сказал своё слово Никифор и дополнил: – Пока Михаил не вернётся. А там видно будет. Что Бог даст! – перекрестился. – Может, и самим тут жизни не будет.
Все замолчали, нахмурив брови. Говорить было не о чем. Вечер не знает, что скажет утро.
В эту ночь Маша спала на втором этаже, с девочками. Запрыгивая на верхний ярус, она прихватила с собой кошечку Мурку, любимицу Вани. Он нашел её, когда бегал в деревню. Кто-то выбросил слепых котят в надежде, что те погибнут сами. Из всех беспомощных комочков она одна осталась жива. Мальчик подобрал её, выходил и всегда, когда подворачивался любой удобный случай, находился с ней.
Зазывая Мурку и не находя её, Ваня залез к девочкам, нашёл под боком у Маши. Возникла небольшая ссора. Девочка не отпускала кошку, а настырный парнишка вырывал любимицу из рук. В итоге кошка поцарапала обоим руки и убежала на первый этаж. Маша заплакала от боли, а Ваня, сначала желавший наказать ее, вдруг пожалел, погладил по голове и стал успокаивать:
– Не плачь! Давай теперь будем спать с ней по очереди. Одну ночь ты, другую я, хорошо?
Маша, успокаиваясь, согласно кивнула. А потом, когда он слез вниз, шепнула на ухо Кате:
– Хороший он у вас, Ванечка. Добрый!
Последний медосбор
Пасека Мельниковых находилась в огороде, на пологом пригорке. Десять ульев занимали небольшую полянку рядом с посаженной картошкой, перед гречишным полем и сенокосными лугами. Обилие густых трав с подсадой всевозможных лесных цветов, любимая пчелами гречиха в разное время сезона дают богатый медовый сбор. Трудолюбивые пчёлы приносят столько полезной сладости, что хватает на весь год, вплоть до нового медосбора.
Заниматься пчеловодством переселенцы начали сразу, когда пришли на эти земли. Бывали годы, когда на пасеке стояло до пятидесяти ульев, однако опыт подтверждал, что наиболее верным будет решение держать пасеку, ограничившись десятью семьями. Мельница, земледелие и скотоводство занимали много времени. Крепкое хозяйство нуждалось в физической силе, поэтому работа с пчёлами считалась не главным промыслом. В разные годы пчеловодом становился самый старый человек в семье, который не мог ходить в поле или подавать зерно в мельничные жернова. Последние восемь лет, после смерти мужа Ивана Ерофеевича, хозяйкой на пасеке осталась бабушка Глафира.
С раннего утра до позднего вечера старушка занималась непростым делом. Несмотря на свой возраст, девяностолетняя Глафира была полна сил. Она находилась в добром здравии, но стало подводить зрение. Это доставляло ряд неудобств. Бабушка не могла вдеть нитку в иголку, давно отложила в сторону вязальные спицы, путала обувь или могла резать хлеб тупой стороной ножа.
В противоположность бытовым неурядицам Глафира удивительно хорошо справлялась с пчёлами. Не было случая, чтобы она не смогла закрыть или открыть пчелиную летку, оставить насекомых без воды или неправильно посадить рамку в улей. Она могла безошибочно отличить сытую пчелу от голодной, на слух определить, куда именно летит полосатая труженица: на пасеку или на луга. Также Глафира хорошо предсказывала погоду: как долго продлится дождь или жара и что за этим последует. При этом женщина тяжело вздыхала, страдальчески оценивая наступившие годы:
– Стара я, однако, становлюсь! Совсем к работе непригодна стала, – и начинала вспоминать: – А вот, помню, лет двадцать назад, молодая была, шустрая! Всё видела и знала…
Что было с ней двадцать лет назад, Мельниковы слышали много раз. Подобные воспоминания всплывали в голове мудрой бабушки едва ли не каждый вечер. Её никто не перебивал: пусть говорит, и мы такие же будем. Родственники радовались, что к таким уважаемым годам Глафира не только полностью себя обслуживает, но и несёт достаток в дом. А достаток, следует заметить, был ощутимый. Старушка исправно вела «медовое хозяйство», ежегодно нагоняя с каждого улья до двух пудов меда.
Глафира одновременно являлась и добрым учителем для молодого поколения. Кто-то из детей всегда следовал за ней по пятам, был рядом, когда она, с дымокуром в руках, проверяла ульи. Для правнуков у неё всегда находился сладкий кусочек мёда в сотах, так как сахар в доме являлся редкостью. Поедая любимое лакомство, ребятишки с интересом слушали рассказы о том, как живут пчёлки, собирают нектар, работают на благо человека, сколько раз за день могут слетать на луг и обратно, в какой срок наполняют мёдом ячейку.
Подобные уроки не оставались без результата. Старшие дети – Таня, Катя и Ваня – знали о нелегком промысле многое, научились отличать трутней от рабочих пчёл, убрать лишних маток или поймать разделившийся рой. Дети могли заменить прабабушку Глафиру на пасеке, но она не разрешала:
– Рано вам ишшо! Успеете за свою жисть наработаться! Вот помру, тогда и передам вам своих пчёлок. А покамест вот вам по кусочку сот, да смотрите, как я делаю. – И тяжко вздыхала: – Будете потом меня добром вспоминать.
Дети не задумывались над её словами, они не могли представить своей жизни без неё, верили, что она будет жить всегда. Подобно тому, как крутится мельничное колесо, никто не обращает внимания на шум воды. Кажется, что оно будет крутиться завтра, послезавтра, через год, через много лет.
Маша тоже побывала на пасеке, попробовала вкус свежего меда в сотах. Это случилось на следующий день после того, как она работала в поле.
Привычно проснувшись рано утром, девочка не смогла заснуть снова. Поднявшись вслед за женщинами, быстро оделась, умылась, пошла за Анной и Анастасией в стайку – помогать доить коров. Анна отправила девочку обратно, в дом:
– Нечего с малых лет руки надсаживать! Успеешь ещё!
Маша подошла к Матрёне Захаровне:
– Бабушка Мотя! Давайте чем могу помогу!
– Уж ты, помощница! В кого же ты такая непоседа? – ласково отвечала та, прикасаясь к голове девочки ладонью. – Ну, помоги, коли хочешь. Посуду на стол поставь.
Что ни делает Машенька – всё у неё получается. Она быстро расставила на столе тарелки, кружки, ложки. В рукомойник налила воды, повесила чистое полотенце. Вон уже мужики стали с постелей подниматься. Девочка и им готова услужить: Никифору Ивановичу сапоги подала. Степану – рубаху, Владимир не успел на двор сходить, а его постель прибрана, одеяло заправлено, подушки взбиты. Прабабушке Глафире помогла платок повязать, посох в руки сунула. Мельниковы между собой переглядываются, девочке спасибо говорят:
– Какая проворная!
Позавтракала дружная семья, собралась на работу. Утреннее солнце просушило росу, так что пора убирать хлеба, снопы на молотилку возить. Время не терпит. Что не сделаешь сегодня, завтрашний день не догонит! Маша хотела идти вместе со всеми на поле, но Никифор Иванович её остановил:
– А ты, Маша, дома побудь. Бабушке Глафире на пасеке помоги. Трудно ей одной крышки с ульев поднимать, вдвоём всё сподручней.
Пасечница довольна, нравится ей проворная Машенька. Первым делом старая и малая в доме порядок навели и только потом принялись разводить старый дымокур, слепленный из глины и обожжённый на огне, похожий на ночной горшок. Сбоку прибора закреплена деревянная ручка, чтобы не обжечься. Снизу горшка плотное дно, чтобы не попадал воздух, сверху, в крышке, дырки для выхода дыма.
Подожгла старушка берёсту, положила её в горшочек, набросала сухих лучинок. Когда огонь разгорелся, бабушка насыпала в горшок мелко натёртых гнилушек. Из-под крышки повалил густой, едкий дым. Тлеющие опилки без доступа воздуха будут чадить весь день. Если подсыпать ещё пару горстей, вечером хватит подоить коров, отгоняя в стайке надоедливую гнус-мошку.
Заправила мудрая хозяйка дымокур, пошла через огород по тропинке к ульям. Маша робко последовала за ней:
– А пчёлки не покусают?
– Что ты, милая! – улыбнулась та. – Ты руками не маши, громко не говори. А боле всего, не бойся. Сядет пчёлка на руку или лицо, не прогоняй. Она чует, у кого в душе зло, того и кусает, а у кого добро – оберегает!
Они подошли к ульям. Рой встретил людей дружным жужжанием, однако тут же успокоился, почувствовав знакомый запах Глафиры. Некоторые из насекомых сели на девочку.
Маша – ни жива ни мертва! Смотрит, как пчелы облепили её рукава, ползают по сарафану, несколько пчёлок тычут запястья рук. Ещё одна тревожно щекочет щёку лапками. Девочка смотрит на бабушку наполненными страхом глазами: что делать? Та улыбается:
– Это они привыкают к тебе, обнюхивают, знакомятся.
Знакомство Маши с пчелами длилось недолго. Приняв в себя новый, незнакомый, но приятный запах девочки, маленькие труженицы полетели по своим делам. Глафира передала девочке дымокур, показала, как нагонять дым на улей, а сама начала осторожно поднимать крышку. Маша с любопытством заглянула внутрь домика. Женщина с улыбкой объясняла девочке сложную жизнь пчелиной семьи.
За разговорами и объяснениями незаметно летело время. Вот уже солнце припекло затылок старой пасечницы – обед. К этому времени она перенесла на медогонку десять рамок с тяжёлыми сотами, чтобы качать мёд. Осмотрев последний улей, Глафира улыбнулась:
– Одначесь, девонька моя, пойдём домой. Как покушаем – сразу на прокачку встанем.
– Как это, на прокачку? – не поняла Маша.
– А вот увидишь. Я буду рамки в барабан вставлять, а ты за ручку крутить. Мёд по стенкам бочки сам побежит!
– Может, бабушка, сейчас на прокачку встанем? – загорелась от нетерпения девочка, но та твердо заявила, что всему своё время!
Старая и малая прошли в дом, разогрели еду, распределили по торбочкам. С поля прибежали Таня и Ваня:
– Наши есть спрашивают!
– Если спрашивают, значит, всё готово! – охотно ответила Глафира, подавая посыльным полные торбочки с едой.
Пока бабушка собирала обед, дети обменялись несколькими фразами.
– Как пчёлки? Не кусают? – поинтересовалась Таня у Маши.
– Нет! – улыбнулась та. – Они меня полюбили! А сегодня пойдём на пруд щук смотреть?
– Не знаю, – пожала плечами Таня. – Как управимся… если успеем засветло, тогда покатаемся на плоту, а нет, так до завтра, – и доложила Глафире: – Скоро дядя Степан с дядей Володей снопы привезут.
Недолго задержавшись, ребята поспешили обратно. Не любит Никифор Иванович, когда кто-то задерживается дольше положенного времени.
Отправив обед в поле, Глафира и Маша присели за стол сами. Быстро справившись с едой, они ополоснули посуду, вышли во двор. Бабушка цыкнула на собак:
– Да ну, вы! Разбрехались… Что ветер пугаете? – приложила сухую руку ко лбу, посмотрела на дорогу за мельницу. – Никого ить нет! Скоко можно гавкать?
Псы неохотно прекратили перебранку, однако ненадолго. Напрягая слух, безотрывно всматриваясь за мельницу, сторожи крутили носами, нюхали воздух. Всё их внимание было направлено на противоположную горку, в густой пихтач, за ручей. Длинные цепи не давали животным сорваться и убежать к тому месту, что вызывало у них интерес. Мельниковы держали собак на привязи, чтобы они не давили уток и куриц, вольно бродивших по ограде.
Подобная участь постигла Разбоя. При первом знакомстве собаки устроили между собой драку. Чтобы подобного не повторилось, Разбоя посадили на цепь возле стайки, пока тот не привыкнет к чужому дому, а собратья станут считать его своим. Прошло несколько дней, и остальные псы уже не злобились на него, а ночью вместе охраняли усадьбу и мельницу.
Едва Глафира вышла из ограды, вновь раздался тревожный лай. Старая пасечница вернулась, приложив руку ко лбу, защитив глаза от солнца, долго смотрела на пригорок, но так ничего и не увидела.
– Фу, ты, леший, – равнодушно махнула она рукой. – Может, медмедь бродит, али человек какой… Ну, пущай бродит.
И повела Машу выгонять из рамок мёд.
Глафира поставила в барабан тяжёлые соты, закрыла бочку крышкой, показала Маше, как крутить ручку. Та старалась, долго и терпеливо, без отдыха. Глафира внимательно следила за процессом, собирая текучий мёд в берестяные туеса. Когда нужно, она останавливала девочку, меняла рамки сторонами, вставляла новые, и опять просила помощницу вращать ручку барабана. Когда соты «высохли», женщина погладила девочку по голове, похвалила, дала ей чашку со свежим нектаром:
– Вот и славно мы с тобой сегодня поработали! Смотри, сколько мёду нагнали! – И лукаво пошутила: – Да разве я без твоей помощи смогла бы столько сделать?! Да ни в жисть!
– А вы, бабуля, меня всегда зовите мёд качать! – вылизывая языком прозрачную, золотистую сладкую массу, отвечала девочка. – Я безотказная, хучь какую работу смогу сделать, всегда помогу. Полы помыть, коровку доить, одежду постирать. А теперь вот мёд научилась гнать!
– Хорошо, детонька! Вижу, какая ты с малых лет работящая. И когда только всему научиться поспела?
– Не знаю. Я всегда так делала. Вторая мамка, Наталья, говорила, а я делала, – ответила Маша и вдруг опустила голову.
– Чевой-то? – встрепенулась Глафира. – Уж не обидела ли я тебя чем?
– Что вы, бабушка! – всхлипывая, проговорила девочка. – Никто меня не обидел! Просто… Егорку вспомнила. Он тоже мёд любит. Я ему на пальчике давала попробовать. Он сосёт и гулюкает, улыбается, ещё просит. Хороший Егорка!
– Егорка-то хто, братец твой младшенький?
– Да. Маленький он ещё совсем, ходить не может. Только ползает. А уж мёд любит! И молоко с хлебушком.
– Ну, будет тебе, детонька! – прижимая к себе, как могла, успокаивала Машу бабушка и пообещала: – Уж мы вот с тобой скоро пойдём в деревню и мёду возьмём с собой, подсластим твоего маленького братца!
Со стороны хлебного поля послышалось движение, редкие голоса. Собаки обратили туда свое внимание, закручивая хвосты в калачи, приветствовали хозяев. Степан и Владимир везли в телеге пшеничные снопы. Глафира и Маша поспешили навстречу, убрали жерди на поскотине, впустили возчиков в огород. Угрюмо приветствовав их, братья проехали мимо, свернули к молотилке.
– Что ребятишки невеселы? – чувствуя настроение внуков, спросила Глафира.
– Где уж тут весёлыми быть? – глухо отвечал Степан. – За день первую возку с хлебом делаем. Дай Бог к вечеру ещё одну набрать да привезти.
– На одной лошаденке много не наработаешь, – сухо вторил ему Владимир. На этом немногословное общение закончилось.
Глафира тяжело вздохнула, перекрестилась, едва слышно зашептала какую-то молитву. Ей ли не знать, как тяжело работать на одной лошади? Она хорошо помнит времена уборки урожая, когда на поле работали сразу три пароконные косилки, а вывоз снопов определялся несколькими десятками возов. Эх, куда всё делось? И вернется ли назад?
Братья подогнали лошадку к навесу рядом с молотилкой, стали выгружать снопы под крышу. Сейчас не время обрабатывать пшеницу, надо успеть вывезти хлеб с полей до дождя. Да и для работы на обмолоте колосьев нужна всё та же лошадь, без неё никак. Кто будет тянуть по кругу потуги для барабана? Бедная лошадка… Хватило бы у неё одной сил до окончания полевых работ. Если не дотянет, сдохнет, придётся Мельниковым идти на поклон к кому-то в деревню, просить коня. Только вот кто даст? Большевики всех лошадей у зажиточных крестьян забрали.
Разгружают братья телегу, носят снопы под навес. Глафира с Машей тут же суетятся, стараются помочь. Да где там! Тяжёлые снопы для девяностолетней старушки и маленькой Маши не под силу.
Владимир перетащил очередной сноп, остановился, прислушался:
– Что там собаки на дворе бранятся? Может, кто в ворота стучится?
– Да нет там никого! – ответила Глафира. – Они так с самого утра всё лають и лають беспрестанно. Мы на пасеке были, а потом мёд гнали. А они всё так же лають, не прекращая. Скоко раз я им говорила: угомонитесь! А они не слушають, гавкають, – махнула рукой за ручей. – Туда, на пригорок.
– Что там, может, зверь бродит? – задумчиво предроложил Степан.
– Может, и зверь, – дополнил Владимир. – А может, человек по горе лазит, шишки сшибает.
– Шишки… – покачал головой Степан, и на этом разговор прекратился.
Разгрузив снопы, братья уехали назад, в поле. Глафира и Маша закрыли за ними поскотину, пошли в ограду. Глафира опять приструнила собак, поднялась на крыльцо.
– Пойдем, детонька, ляжем, отдохнём маненько, – позвала она Машу.
– Бабушка! А можно я на пруд сбегаю, посмотрю, плотик уплыл или нет? – попросилась девочка.
– Ну, сходи-сходи, детонька! Сбегай, милая! Токо смотри, на плотике никуда не плавай, а то утопнешь!
– Нет, бабушка! Я не буду плавать! Только гляну, привяжу плот, и назад! – обещала та и побежала по настилу за мельницу.
Мостик с плотом находился в верхней части пруда. Выход к нему проходил между стайкой для скота и большим амбаром, где был проложен узкий, из двух кедровых досок, тротуар. Выход на берег преграждала небольшая, но выше человеческого роста калитка: чтобы куры на волю не выбежали и коровы в ограду не зашли.
Мельниковы пользовались этим выходом постоянно: носили воду домой, гоняли домашних уток, ходили полоскать бельё, мыться в баньку, которая, в целях пожарной безопасности, стояла дальше, в стороне от деревянных строений, неподалёку от водоёма. Закрывалась калитка легко, простым продолговатым засовом, который мог продвинуть в пазухах даже Витя. Для этого не требовалось много времени, но и его хватало на то, чтобы, оставаясь невидимым снаружи, увидеть в щели между досками большую часть пруда.
Семья использовала это преимущество: прежде чем выйти к пруду, смотрела, что происходит на водной поверхности и противоположном берегу. Мужики часто стреляли из-за укрытия в чёрного коршуна, чтобы тот не гонял птицу, а женщины ждали здесь возвращавшихся вечером коров.
Едва слышно перебирая ногами по тротуару, Маша добежала до калитки, собралась открыть засов, но остановилась. Заглянув в щели между досок, она увидела стайку диких уток, рядом с ними кружились домашние птицы. Дикие отличались от домашних красотой оперения.
Маша никогда не видела их так близко. До стаек было не больше десяти метров. Селезни не подпускали человека, в лучшем случае находились на середине пруда или уплывали к противоположному берегу. Сейчас девочка могла рассмотреть даже цвет их глаз.
Завороженная редкой картиной, она замерла, припав к щели калитки. Дикие утки не замечали её, подавали тревожные голоса, крутили головами и суетливо плавали вокруг плота и мостика.
Машенька наблюдала за утками недолго. Всё её внимание было обращено на селезня, который находился на некотором расстоянии от своей большой семьи. Беспокойно плавая из стороны в сторону, он резко, отрывисто крякал, привлекал к себе внимание и, казалось, ограждал потомство от невидимого врага. Кто был его враг, девочка увидела в следующую минуту.
Она услышала всплеск воды, раздавшийся над водной гладью, будто кто-то бросил в воду небольшой камень. Девочка посмотрела по сторонам: на противоположной стороне пруда, как раз напротив мостика, дрогнули кусты. Из густых зарослей тальника осторожно вышел человек. Недолго осмотревшись, бросив строгий взгляд в её сторону, он быстро наклонился к воде, зачерпнул в котелок воды и тут же ушёл назад.
Всё произошло так быстро, что Маша не смогла рассмотреть его лица, однако хорошо запомнила одежду и короткое ружьё за спиной. Удивившись, девочка долго смотрела туда, откуда вышел незнакомец, ожидая увидеть его снова. Но тот больше не появился.
Подождав ещё какое-то время, Маша побежала к Глафире рассказать о случившемся. Выслушав, та стала расспрашивать о том, как выглядел человек, вдруг побелела, не удержавшись на ногах, опустилась на лавку. Маша села рядом, постаралась её успокоить:
– Да, наверно, какой-то дядечка водички захотел попить!
– Да, детонька! И то правда, – стараясь казаться спокойной, вторила ей Глафира, но выражение её лица говорило об обратном. – А сходи ты, Машенька, опять к калитке, постой так же тихо, как стояла, – попросила она, о чём-то раздумывая. – Посмотри, не появится ли опять тот дядечка? А коли появится, так наблюдай за ним. Только на глаза не показывайся. Если он сюда пойдёт, так сразу же беги, мне скажи!