Тайна озера Кучум

Такой способ охоты на аскыра Загбой придумал сам, когда много лет назад пришёл в эту тайгу. Там давно на севере эвенки использовали подобную хитрость при охоте на лис. Она действовала безотказно, с большим успехом, поэтому эвенк решил применить хитрый приём здесь, но уже в другом виде, в промысле на соболя. Первый блин, как всегда, оказался комом. Загбою пришлось провести немало экспериментов, чтобы сделать такой манок, который более всего подходил к голосу белкового зайца, живущего в этих местах. И успех не заставил себя ждать.

Принцип заключается в следующем. Загбой кричит в манок раненым зайцем. Соболь, услышав голос погибающей добычи, которую поймал другой хищник – ястреб, филин, колонок или ещё кто-то, – спешит на место трапезы, стараясь отобрать лакомый кусок, что вполне широко распространено в природе, в результате чего выбегает на вид и попадает на мушку охотника.

Так было и в этот раз. Стоило следопыту крикнуть всего лишь раз, как хищник – как ревнивый хозяин, контролирующий свои законные владения, – тут же выскочил из дупла и, выискивая объект, застыл столбиком в нескольких шагах от смерти. Остальное доделали зоркий глаз и стремительная пуля Загбоя.

Хорошо на душе, когда в котомке есть добыча! Хмурый день кажется солнечным. Холодный ветер дует в лицо теплом. Быстрее бегут олени. Ноги сами просятся в дорогу. В жилах кипит кровь, а сердце бьётся с удвоенной силой. Мысли складываются в добрую песню и сладким мёдом томят и кружат голову.

А думать и заботиться Загбою есть о чём и о ком. В этой жизни охотник не один. У него есть дочь и внучка. У него есть жена Ихтыма, у которой три года назад от него родился сын Шинкильхор. И пусть Ченка и Уля живут отдельно от новой семьи, это не беда. Он постоянно ездит от одного дома к другому и считает это нормальным.

Много лет прошло с того дня, когда Загбой познакомился с другом Мухоем. Тесная дружба двух охотников со временем переросла в нечто большее. Постоянная взаимопомощь, одинаковые, добродушные, миролюбивые характеры за долгие, трудные годы тесно сплотили двух охотников, как кровных братьев, и повели вместе по трудной и опасной дороге жизни. Не сосчитать ночей, проведённых ими у одного костра. Не измерить расстояние таёжных троп, пройденных вместе. Сколько раз Загбой делился с другом добычей, своим небогатым имуществом, провиантом и даже подарил несколько оленей из своего небольшого стада.

Мухой отвечал другу подобным вниманием. В его котомке лежала чашка, кружка и ложка для эвенка. Загбой всегда находил приют в его убогой юрте, был самым желанным гостем, во время трапезы садился на почётное место. Из огромного казана в первую очередь ему доставался первый кусок мяса и, как это разрешено у кыргызов, ночью занимал тёплое место рядом с женой хозяина. Обычай очень нравился охотнику. Может быть, поэтому после многодневного выхода на охоту ноги Чигирбека тропили дорогу за голец Ахтын, в долину Хабазлака, а две последние дочки Мухоя как-то странно походили на Загбоя.

Несколько лет назад в семье Мухоя случилась беда. В Саянах пропал муж младшей сестры Ихтымы, Батыр. Ранней осенью ушёл с напарником на соболёвку к гольцу Кучуму и больше не вернулся к обещанному сроку. Ждали до весны, потом до лета. В месяц налива ягод Загбой и Мухой ходили под голец, долго, очень долго искали славного Батыра. Нашли раздавленную снегом юрту, мёртвых собак. Однако все старания по поиску людей не увенчались успехом. Может быть, охотники попали в снежную лавину или провалились в горной реке под неокрепший лёд. Суровая тайга скрыла тайну исчезновения двух кыргызов. Двадцатипятилетняя Ихтыма осталась одна, без мужа, с тремя детьми на руках. Ровно через год Загбой поставил свой чум рядом с юртой Мухоя и привёл в него молодую Ихтыму вместе с её детьми. Ещё через год под сводами клиновидного жилища подал голос крошечный Шинкильхор.

И наступила в жизни Загбоя белая полоса! Трудно передать состояние души человека, когда у него есть дом, в котором тебя всегда ждут. Где всегда тепло, сытно, уютно. Где слышится весёлый, звонкий детский смех. Где твоё загрубевшее тело обнимают ласковые руки молодой жены. Да еще мать-природа раскрыла свои кладовые! Благодаря большому опыту, настойчивости и трудолюбию следопыта семья охотника практически всегда была с добычей, не знала нужды и забыла о голоде.

Однако не всё спокойно на душе у охотника, как это кажется на первый взгляд. Постоянные мысли о дочери, о внучке терзают душу. Не сладок мёд пчелы, когда в улье нет матки. Находясь дома, он постоянно думает о Ченке и об Уле. Проходит неделя, вторая, не может вынести Загбой разлуки, собирается в дорогу, едет в долину Трехозёрья на свидание. И опять же, находясь на прииске, терзается ожиданиями встречи с Ихтымой, Шинкильхором и остальными детьми. Так и ходит от одного порога к другому, постоянно в пути. А дорога не близкая. Белое белогорье, девять гольцов, четыре перевала, переход в пять дней. Где пешком, где на лыжах, при благоприятных условиях – на спине оленя. Но Загбой не сетует на обстоятельства. Кочевая жизнь приучила его к неудобствам. Быть постоянно в дороге – нормальное состояние, он безропотно подчиняется врождённому инстинкту.

В этот раз Загбой едет от дочери и внучки к жене и сыну. Сегодня последний, пятый день пути. Если всё будет нормально, через пару часов, к сумеркам, он будет у порога своего родного чума. Осталось только пройти в творило между двумя гольцами, – и вот он, пологий спуск в долину Хабазлака.

Хорошо на душе у охотника! Гостил на прииске, там отлично встречали: два дня пил спирт, плясал, пел песни, разговаривал с Ченкой и Улей. Они живут нормально, самое главное, не болеют. Внучка промышляет соболей. Дочь выделывает пушнину. Каждый занят своим делом, и никто не жалуется на жизнь. Это главное. Теперь думы только о Ихтыме. Как она там управляется с детьми и хозяйством? Всё ли хорошо? Как здоровье у сына?

Загбой невольно представил будущую встречу, как подъедет к чуму, как навстречу ему выбежит улыбающаяся жена, примет из его рук повод, поможет спуститься на землю, возьмёт потку с пушниной. Как войдёт в чум, с какой радостью к нему бросятся дети, как их будет обнимать и рассказывать о своих похождениях.

С такими мыслями так и ехал весь остаток пути. Очнулся, когда на него забрехали свои же собаки. Выехал из леса на пойменные луга – вон они, родные жилища. Две большие юрты Мухоя и его, несколько поменьше, чум. Отовсюду валит дым, чувствуется запах свежих печёных лепёшек, аромат душистого чая кружит голову.

Почувствовав приют и долгожданный отдых, веселее пошли олени. Вот и прясла, пригон для лошадей. Там, под навесом, стоит небольшая, привычная к крепким сибирским морозам корова. Но что это? Недовольно хоркнул носом Чигирбек: на стойбище кто-то чужой. Бросил Загбой косой взгляд, точно, у сена стоят чужие лошади. Вон в стороне прижались друг к другу коренастые, монгольских кровей кони Мухоя и его сына Асылзака. А эти лошади другие, длинноногие, большеголовые. На таких ездят только русские. Но кто это может быть?

Подъехал к своему чуму. Навстречу из-под шкур выскочила радостная Ихтыма, улыбнулась мужу, проворно взяла руками повод, стала молча распрягать оленей. Бросила коротко:

– Как тарога?

– Карашо, – ласково ответил охотник, слегка прижимая жену к своему плечу. – Всё ли латно тома?

Ихтыма утвердительно качнула головой и, игриво вырвавшись из его объятий, стала снимать седло с Чигирбека.

– У нас гости, – коротко добавила женщина и качнула головой в сторону юрты Мухоя. – Тебя жтут, ити.

– Хто? – удивлённо вскинул брови Загбой.

– Русские. Каварить хотят.

В нерешительности, постояв – куда идти, он обогнул чум и пошёл к юрте. У входа в жилище отряхнул руками снег и без предупреждения откинул полог.

Все, кто находился внутри юрты, разом приподняли головы в его сторону. Недолго Загбой приглядывался в темноте с улицы, молча осмотрел сидевших. Шесть человек. В центре – Мухой, радостно улыбается и протягивает ему кружку горячего чая. Справа от него сидит Асылзак. Как только эвенк вошёл, последний тут же вскочил, уступая место рядом с отцом. Слева скрестил ноги Абдин, дальний родственник Мухоя, проживающий где-то в устье долины Хабазлака, неподалёку от большого города русских. Остальные трое – русские. Раньше Загбой с ними никогда не встречался, однако, по законам гостеприимства, всем подал руку для приветствия.

Наконец-то Загбой умостился рядом с Мухоем, с шумом отхлебнул горячего кипятка, удовлетворённо зафыркал лошадью и с улыбкой обвёл сидевших:

– Эко! Карашо, чай, отнако! Живот оса жалит. Душу греет солнцем. Голову опносит тёплым ветром.

– Да уж, самое то! Из самой Индии привезли. Самый лучший аромат в мире, – поддержал один из русских, сидевший рядом с Загбоем по правую руку.

– Индии? – удивился охотник. – Хто такой Индии?

Русские переглянулись, заулыбались. Но не подняли следопыта на смех, а тактично объяснили.

– Не кто такой, а – такая. Страна есть такая, там всегда тепло. Круглый год лето. Снег никогда не падает. Диковинные плоды растут, сладкие, вкусные. Большие звери ходят, – русский показал рукой под свод юрты, – вот такой высоты. Слоны называются. У них пять ног, на четырёх ходят, а пятая вместо руки…

Смотрит Загбой, затаил дыхание. Вот ведь как хорошо врёт и не краснеет. Пожалуй, стоит обидеться. Посмотрел на Мухоя, тот тоже рот открыл, слушает, но не может разобрать, где правда, а где ложь. Рядом Асылзак притих, глаза выпучил, каждое слово русского ловит, интересно. Не выдержал охотник, закачал головой, перебил говорившего:

– Эко! Как склатно сказал, отнако. Но не пывает так. Как так, снег не итёт? Весь год лето не мошет пыть! Да и звери, у которых пять рук, не могут жить. Обманываешь, отнако. Как-то жизнь бутет ходи? Не может так пыть. Зачем тогда амикану зимой спать? А сополю шкуру менять? Нет, так не бывай.

Качает головой эвенк, думает, что дурит его русский. А тот не спорит, знает, что всё равно сейчас ему правды не доказать. Добавил только к слову:

– А знаешь, кто соболя таким именем назвал?

– Русские, отнако. Моя знай аскыр слово. Ещё тунгусы гавари дынка. А сополь русский человек говори.

– Нет, не правду говоришь. Слово «соболь» пришло к нам из той же Индии. Соболь – полосатый. Это у них, значит, так переводится. Когда-то очень давно купцы через Азию на верблюдах возили товар в Иран. Ну а уж оттуда до Индии рукой подать…

Слушает Загбой, а глаза смеются. Вся его жизнь замкнута только в том пространстве, где он ходит и живёт – сибирская тайга. Он просто не может представить, осмыслить в более объёмном и широком масштабе земной шар или даже континент. Как тот библейский Фома, пока не увидит, не поверит.

Видит русский, что что-то объяснять бесполезно. Лучше завязать разговор на нужную ему тему. Замолчал, думая, с чего начать, и тут же вспомнил, что за разговором даже не познакомились. Как будто спохватившись, дружелюбно протянул руку:

– Меня зовут Николай Иванович. Фамилия – Залихватов. Я начальник геологоразведочной экспедиции.

Загбой протянул руку, хотел назвать себя, но Мухой, как пырей, опередил его, прилип к русскому и выдал столько информации, что эвенк невольно поморщился, как будто проглотил горчицу.

– Это мая зять, что я каварил. Там, – продолжал расторопный кыргыз, – его шена Ихтыма. Загбой – самый лучий охотник, которого я когда-то знал и вител. Всю тайгу обошёл, везде пыл…

– Подожди, – перебил его Залихватов. – Пусть он сам за себя скажет, что его перебивать? Это что, правда, что ты тунгус?

– Правда, отнако. Венка мой. – И уже гордо: – Загбой Иванович мой! Как ты. Крёсный Игорка и Филька-чёрт так каварят – Загбой Ивановича.

– А как ты к нам сюда попал? – удивлённо вскинул брови собеседник.

– Эко! Тавно так пыло. Купец просил пуснина везти, Тима зовут. Ну, я и ходи. Потом, отнако, Тима мой доська спал, женился. А доська назат не хочет хоти. Тут вот сам женился. Ихтыма жену звать. Сын родился. Куда хоти на север? Там нихто не ждёт, весь род чума кушай. Так вот и живу. Мухой – труг. Игорка – крёсный внуська. Ченка, точка, там живи, – махнул рукой на восток. – А Тима… мой не знай, талеко, отнако. Горот, пальшой! Тавно не смотрел его. Отнако много зим прошло. – И с горечью добавил: – Ченка штёт, тоскует. Внуська, Уля, плачет. А Тима всё не хоти. Случилось что? – обратился к русским. – Вы его не знай?

Залихватов переглянулся со своими спутниками, с интересом прищурил глаза:

– А как фамилия-то у твоего Тимы?

– Фамилия? – не понимая, переспросил Загбой. – Зовут как?

Здесь в разговор вступил Мухой. Увидев замешательство охотника, как всегда, с живостью доложил:

– Фамилия его Набоков.

– Набоков?! – удивленно воскликнул Николай Иванович. – Тот самый Набоков? Купец? Так его не Тима зовут, а Дмитрий. Дмитрий Иванович Набоков, золотопромышленник. Так?

– Так, отнако, – покачал головой Загбой.

– Да, есть такой. В городе живёт, по Ямской улице. Дом у него большой, особняк двухэтажный. Широко развернулся: два магазина, один пушной, шубы-шапки продаёт. Второй – с продуктами, мясо-рыба. Да еще несколько лавочек мелких. У самого губернатора Нефёдова в почёте. Знаем мы такого. Семья у него, две дочери. Не последний человек среди известных людей, на благотворительные цели тысячи откидывает…

Потемнело лицо Загбоя:

– Эко! Как доськи? Как семья? Уля ему доська, отнако! Ченка – жена… Каварил, что никого нет польсе… Корот хоти, тела телай. Назат – нет. Тумал, что случилось… Как так?

Смотрит охотник на русских, глаза блестят, губы трясутся, пальцы дрожат. Видно, что новость для него – как ливень в засушливое лето. Переосмысливает сказанное и не верит, не понимает, как так можно врать? А может, всё неправда, шутит Николай Иванович? Да нет, лицо серьёзное. Да и товарищи его окаменели, понимают, что в неловкое положение попали. Так что же получается, тогда врал Дмитрий?..

Потянулся Загбой за кисетом, стал набивать трубку. В юрте зависла неопределённая тишина, только дрова в костре потрескивают, да Хындырга, жена Мухоя, негромко посудой гремит.

Из-под полога заклубился морозный туман, вошла Ихтыма. Посмотрела на Загбоя, счастливая улыбка сменилась тревогой, не может понять, что произошло с мужем. Немного постояла в стороне, тенью проскользнула к хозяйке юрты, о чём-то тихо зашептала ей на ухо. Хындырга зашипела в ответ: молчи, когда разговаривают мужчины, потом сама все поймёшь.

– Где этот… корот? – наконец-то нарушил молчание Загбой.

– Зачем тебе? – удивленно приподнял брови Залихватов.

– Хоти путу, отнако, к Тиме. Путу смотреть глаза. Зачем обманывай?

– Ну-у-у… – неопределённо протянул Николай Иванович. – Зачем тебе это? Он, Тима твой, сам приедет.

– Не приетет. Много лет пыло, не етет. Хочу сам знать, пашто обманывай меня, Ченку, Улю? Нелься так телай. Загбой не врал, он телай Тиме тобро. Почему люча делает плохо?.. Знать бы, как в горот хоти…

Залихватов быстро посмотрел на своих друзей, с живостью заговорил:

– В город, Загбой Иванович, я тебя могу проводить. Это не проблема. Вот только… Поговорить с тобой хочу.

Эвенк заинтересованно посмотрел на собеседника, выдохнул дым табака и в ожидании предстоящего разговора отложил в сторону трубку. Залихватов покачал головой, подбирая слова, выдержал паузу и начал издалека.

– Вопрос вот в чем. Ты, Загбой Иванович, всю жизнь в тайге. Об этом все знают. Вот и Мухой об этом говорит, да и все в округе. Не встречал ли ты нынче в тайге людей? Экспедиция, понимаешь ли, у нас пропала, двадцать пять человек. Ушли ещё в конце мая, обещались быть к сентябрю, но до сих пор не вернулись. Сейчас, как видишь сам, на дворе декабрь…

Загбой в волнении приоткрыл рот, что-то вспоминая, прищурил глаза и с живостью спросил:

– Как нет? Сопсем нет? Может, плути, или Кингит шутил? Никак пета случилась?

– Приходил один раз вестовой. Ещё в июне. Говорил, что всё хорошо. А потом как ветром унесло. Ни слуху ни духу. Хватились мы в конце августа, ещё летом. Отправляли на поиски несколько мужиков, охотников. Но те вернулись ни с чем. В горах снег рано выпал. Перевалы завалило. А теперь вот, видишь сам… – Залихватов угрюмо кивнул на стену юрты, объясняя, что говорит об окружающем мире. – Где сейчас искать? – И настороженно, с искрой надежды посмотрел на следопыта: – Может, ты что-то знаешь, видел след или что-то от кого-то слышал?

Эвенк внимательно посмотрел на Николая Ивановича, многозначительно покачал головой и тут же поинтересовался:

– Куда слет тянули?

Залихватов не понял вопроса, посмотрел на Мухоя. Тот с живостью пояснил:

– Куда пошла экспедиция?

– А-а-а! – заторопился начальник партии. – На восток. На восток пошли! Через Чайджур, на Коштыму, а потом – к Кучуму.

– Эко как! Талеко, отнако. Голец Кучум – место худой. Там, тумаю, сам Харги живи. А рядом – голец Часки. Кароший погота нет. Всегда тождь или снег. Там хозяин Мусонин.

Русские разочарованно переглянулись между собой: «Ну вот, опять таёжные байки пошли. Ох уж эти охотники, забитые люди, во всякой колодине зверя видят и боятся. Сейчас опять скажет, туда-сюда нельзя ходить. Везде свои предрассудки…»

Но Загбой не может читать мысли людей и спокойно продолжает свою речь:

– Там, на перевале, стоит чина: кедр сломанный, а на нём вырублен Эскери, злой тух, повелитель смерти. Загбой тута не хоти, знает, что там мёртвая земля. Про это все говорят. Лючи туда хоти, назад нет. Зверь хоти мимо. Птица лети стороной. Четыре зимы назад, – охотник махнул головой в сторону Мухоя, – туда хоти.

Зять пропал, Батыр. Мухой просил искать, я пошёл. Толго, отнако, ходил. Чум нашли, Батыра с тругом нет. Пропал сопсем, слета нет. Я ходи на перевал, видел чину. Тальше не хотил. Боялся. Там троп нет. На перевале пусто. И всё, отнако. Мухой говори, там тракон живи.

– Какой дракон? – перебил Залихватов и уже к хозяину юрты: – Откуда ты это взял?

– Так гавари легенда, – побледнел лицом Мухой. – Мне отец рассказывал. Отцу – тет. Кыргызы тута никогта не хоти. Там пальшой озеро. В нём живёт зверь невитанный. Кто прихотит, всех упивает.

– Во как! – одновременно воскликнули русские. – Этого ещё не хватало. Что это за байка такая?

– Не пайка то, – лопочет Мухой. – Это правда. Мой род там никогта не пыл. Там турной место. Мошет, и ваши люди… туда ходи – назад нет.

– Если не байка, то откуда слух идёт?

– Старый лючи гаварят. Легента так гаварит.

– Легенда? Про что?

– Как хан Кучум за солотом хоти.

– Расскажи! – заволновались русские.

– Как то? Хочешь слушай? – оживился Мухой, радуясь моменту, что ему уделили внимание.

– Да, очень. Как там случилось?

– Карашо! – расцвёл Мухой и, выдерживая многозначительную паузу перед разговором, долго смотрел на костёр, как будто что-то вспоминая, стараясь не забыть детали, потом наконец-то начал рассказ.

– Тавно пыло. Осень тавно. Никто не помнит, сколько воты утекай, как много деревьев выросло и умерло. Плоха тагта кыргызы жили. Осень плоха. Злой хан Кучум опложил наши племена непосильным ясаком, всё запирай: скот, лошатей, красивых шенщин, пуснину, золото. Непокорных мужей, воинов угонял в рапство. Приходил хан Кучум из талёких монгольских степей, через высокие горы отин раз в тва года. И всегта, когта он шёл через гольцы, под ногами его коня земля гари, тайга патай, а на месте слетов ничего не расти. До наших дней там, где ступай Кучум, мёртвые места: в слеты вота набегай, озёра стали. Но нет в тех озёрах рыпа. Зверь гиплые места стороной опхотит. Птица за горами летает. В ту пору в отной бетной семье, у простого кочевника Худырбея ротилась доська Часкильдяна, выросла красависа, что и сказать незя. Пришёл Кучум за ясак, увител молотую тевушку, хотел взять в налошницы, увести с сопой. Да только не хотела этого Часкильдяна, пыл у неё жених, молотой юноша Хатовей, люпила она его. Но хан Кучум и слышать не хотел, взял тевушку, посадил её на коня, повёз в степи через горы. А Хатовея в рапы взял. Всю торогу, пока Кучум вёз Часкильдяну, укаваривал её выйти за него замуш: сополей под ноги просал, золото сыпал. Да только тевушка пыла непреклонна. Вот отнажды на привале сопсем разтобрел Кучум, решил во что бы то ни стало допиться сердца девушки. Дарит ей самых черных сополей, просает солото горстями под ноги. Да только Часкильдяна на своём стоит, опустила голову, каварит, что люпит только Хатовея. Разозлился Кучум, приказал слугам привести Хатовея. Сказал тевуске: «Если ты не тостанешься мне, то путешь ничья. А люпимого твоего превращу в тракона, пусть он моё золото охраняй. А я путу смотреть, как ты путешь плакать». С тех времен в горах появилось тва новых гольца. Отин из них – трехглавый Кучум. Второй, палогий, как сгорбившаяся тевушка, Часки лючи завут. Из-под гольца два ручья в озеро текут. Лючи говорят, Часки плачет. Стоят гольцы трук перет труком. А между ними озеро. А в том озере, говорят, дракон Хатовей живёт, охраняй сакровища хана Кучума. Раз лючи старые молвят, значит, так и пыло. Потому что там, где Кучум когда-то хоти, лючи солото нахотят. И сополя чёрные пегают. Так вот.

Замолчали все. Каждый думает о своём. Женщины стоят за спинами, ждут, когда мужчины наговорятся и дадут знать, когда подавать еду. Только в костре потрескивают дрова, да в казане бурлит вода.

Загбой набил трубку, потянулся за огоньком, подкурил. Мухой шумно хлебнул из кружки. Залихватов что-то прошептал рыжебородому, тот передал на ухо соседу, черноволосому парню Михаилу. Асылзак, нервно переживая неопределённость, заёрзал на месте.

– А что, Загбой Иванович, нельзя ли нам сходить на Кучум? Поискать след наших товарищей, посмотреть на те места, где стоит чина? А я потом, когда выйдем из тайги, провожу тебя в город. – И уже с мольбой в голосе, понизив голос, попросил: – Пожалуйста! Там наши товарищи! Помоги, Загбой Иванович! Мы в долгу не останемся.

Эвенк внимательно посмотрел на русских:

– Это так. Отнако хоти нато. Лючи смотри. Так говорит закон тайги. Я хоти. Отнако ты, – он протянул руку Залихватову, – покашешь, где горот?

– Даю слово! – в тон ему ответил Николай Иванович. – Как только придём с Кучума – сразу в дорогу.

– Эко тело! Завтра путем тумай. Вечер не скажет, что знай утро. Пустое прюхо не имеет мысли. Эй, там, Ихтыма! Где у нас мясо?

Женщины засуетились, подавая еду на стол. Залихватов потянулся к своему вещевому мешку, достал ёмкую фляжку спирта. Загбой довольно щёлкнул языком. Асылзак восторженно округлил глаза. Мухой нервно потянулся за кружками.