Тайна озера Кучум

Уля боится, чтобы её никто не увидел, не узнал, что она везёт чужака. Приказ хозяина – «Не пускать чужих людей на прииск, пусть это будет даже сам царь или Бог» – грозит суровым наказанием. Приказчик Агафон строго следит за этим, сурово наказывает провинившихся и не пускает в свою вотчину никого, кто хоть тенью намёка может позариться на собственность золотопромышленника Набокова. Всё, что связано с золотом, должно храниться в тайне. И поэтому Агафон непреклонен.

Но как Уле бросить в тайге обречённого, попавшего в беду человека? Как оставить умирающего в холодных снегах на произвол судьбы? Как пройти мимо, не протянув страждущему руку помощи?

Вот леденящий тянигус принёс с собой первые запахи дыма и скотного двора. К ним добавился легкий запах свежеиспечённого хлеба, жареного мяса, рыбы и парного коровьего молока.

Почуяв жильё, Хорма возбуждённо рюхнула, пошла быстрее. За важенкой, несмотря на усталость, засеменила Кухта. Недолго покрутившись у оленьих копыт, собака прыгнула в сторону, в снег, в несколько прыжков обогнала идущих, выскочила вперёд, на подмёрзшую лыжню и растаяла в темноте. Несмотря на оживление своих четвероногих друзей, Уля, наоборот, замедлила шаг, пошла неторопливо, осторожно, внимательно вслушиваясь в звуки, что приносил с прииска встречный ветерок.

Вскоре в посёлке, услышав идущих, залаяли собаки. Но тревожные голоса вскоре сменились на вежливые приветствия: надёжные сторожа узнали Кухту. Навстречу девушке из темноты выскочил рослый Аян, радостно закрутился под ногами, восторженно взвизгнул. Получив в свой адрес несколько ласковых слов, не замедлил проверить, кто идёт вслед за хозяйкой. Знакомая важенка не вызвала у него негативной реакции. Аян знал Хорму со дня своего рождения. Но вот запах незнакомого человека на спине оленухи вызвал у кобеля раздражение. Он вздыбил загривок, ощерился, хотел уже схватить чужака за ногу, но строгий запрет хозяйки быстро укротил его желания. Аян нехотя ретировался, послушно отошёл в сторону, но, всё же недовольно втягивая в себя новые запахи, побежал сзади Хормы.

Ещё более осторожно, чем при подходе к поселению, Уля вышла на обширное подворье. С опаской поглядывая на двухэтажный особняк, девушка свернула к крайней, приземистой избе. Её появление не осталось незамеченным. В окнах первого этажа плавно поплыл жёлтый свет от керосиновой лампы. Хлопнула входная дверь, из избы на крыльцо кто-то вышел. Ещё через какое-то время, переждав встревоженную возню собак, раздался грубый мужской голос:

– Ульянка, ты?

– Я, дядя Агафон, – приостановив движение, напряжённо ответила Уля.

– Что так поздно? Случилось что? – более спокойно повторил он.

– Да нет, всё карашо. Юкса в дороге рвалась, пришлось шить, почему и пришла потемну, – холодея сердцем, нашлась девушка.

По всей вероятности, ответ вполне удовлетворил приказчика. Свет керосиновой лампы не пробил темноту и расстояние. Агафон не увидел на спине Хормы человека. Ничего не говоря, отвернулся. Плывущую лампу заслонила широкая спина. Резко хлопнула входная дверь. Приказчик вошёл в дом.

Уля облегчённо вздохнула, потянула важенку за повод, торопливо пошла к жёлтому окну. Поравнявшись с покосившейся дверью, девушка ловко вывернула ноги из юкс, откинула ногами лыжи, тенью росомахи скользнула к невидимой на фоне общего строения двери. Негромко скрипнула узкая дверь. Уля вошла в убогое помещение.

– Драствуй, они![3] – поприветствовала она Ченку слегка взволнованно.

Та подняла голову, тут же уловила необычное поведение дочери. Недолго задержав взгляд своих чёрных, пронзительных глаз на лице девушки, отложила в сторону челнок и планку для вязания сетей, вытащила изо рта дымящуюся трубку, заулыбалась, заговорила на своём родном языке:

– Драствуй, доська! Почему так толго ноки таскаешь?

Уля ответила сразу, без утайки, как будто ножом срубила молодой росток талины:

– Они, я нашла в тайге лючи!

– Лючи? – удивлённо вскинула брови Ченка и проворно вскочила на ноги с медвежьей шкуры. – Де он?

Призывая за собой мать, дочь коротко взмахнула рукой, выскочила на улицу. Увидев на важенке сгорбившегося мужчину, Ченка с опаской остановилась рядом. Но Уля призвала к действиям. Мать подскочила и помогла снять со спины оленухи незнакомца. Человек попытался удержаться на ногах, но зашатался, колени подогнулись. Ченке и Уле стоило огромных усилий, чтобы удержать его.

– Пашто такой слапый? Отнако помирать сопрался? – залопотала Ченка.

В ответ мужчина что-то замычал, закрутил головой. Уля негромко проговорила:

– Тихо, они. Агафон услышит…

Ченка понимающе встрепенулась, бросила острый взгляд на жёлтые окна хозяйского дома, поднырнула под грудь незнакомца, потащила его на себе в избу. Стараясь помочь, Уля поддерживала сзади. Когда им наконец-то удалось втиснуть через узкий, низкий проход почти неподжвижное тело, хозяйка дома осмотрела бородатое, осунувшееся лицо при свете лампады.

– У-у-у, люча, отнако! Пашто такой хутой, как амикан зимой? – воскликнула она, сдернула с головы шапку, потянула за рукав куртки. – А руки-то! Красные, как прусника. Морозил сапсем. Ты што, руками в снегу мышей ловил? – И уже к дочери: – Где пыл? Как вытра, в реке плавал?

– Нет, они. Я его на Ахтыне нашла. Стрелял, на помощь звал. Я шла на выстрел, нашла след, стала тогонять. А он, – кротко показала глазами, – в Харчика стрелял. Упил… – объясняла со слезами девушка, стягивая с русского куртку.

– Зачем в тугутку стрелял? – нахмурив брови, грозно спросила Ченка.

– Есть… – наконец-то вымолвил первое слово русский и через некоторое время добавил. – Хотел…

– Они, он руку кушай, – тихо проговорила Уля.

– Как то, руку? – испуганно шарахнулась Ченка. – Ты што, труга стреляй, а потом кушай?!

– Нет… Он сам умер. Вчера утром. Я его тащил, а потом… Уже вечером… – едва слышно, с трудом переводя дыхание ответил незнакомец и повалился на земляной пол.

Мать и дочь подхватили, перенесли в дальний угол на шкуры. Раздевая, Ченка потянула за рукав холщовой, наполовину истлевшей рубахи. Уля стала снимать изодранные долгими переходами и временем ичиги. Когда в свете керосиновой лампы открылась голая, с выпирающими ребрами грудь, Ченка сочувствующе закачала головой:

– Эко, хутой какой! Как марал весной. А волосатый, – захихикала, толкая дочку в бок, – как росомаха. Пашто волосы на грути? Или зимой на лыжах без дошки пегаешь? Репра торчат, как у Ивашки палалайка. Тавно мясо кушай?

– Не помню… – тяжело ответил тот и, стыдясь, слабо потянул на себя маралью шкуру. – Последние две недели на рябине да на кедровом орехе… Поесть бы чего…

– Кушай закател? – Ченка растянула рот в довольной улыбке. – Это карашо. Отнако жить путешь! Ульянка! Бульон маненько в миску налей, мясо не тавай, помрёт. Пусть окрепнет. Муки маненька прось, жиру ложку, соли. А я пока руки-ноги жиром мазать путу. Амикана жир – это карашо, тёплый, как мех аскыра. Ласковый, как малатой девка. Боль отпустит, согреет, приласкает, новую шкуру натянет. Шипко ладно, – негромко напевая, говорила Ченка, осторожно прикасаясь к обмороженным местам незнакомца заячьим хвостиком, пропитанным тёплым медвежьим салом. – Кавари, как зовут?

Русский вздрогнул, приоткрыл глаза, тупо уставился на женщину:

– Звать-то? – как будто припоминая, выдержал паузу. – Зовут Сергеем. Зовите просто Серёжка.

– Серешка?! – Ченка отпрянула и недоверчиво посмотрела русскому в глаза. – Врёшь, отнако. Серешка – в лавке, у Агафона. Она плестит, её на ухо вешают. А тебя как в ухо затолкашь?

Наверное, впервые за все время он улыбнулся уголками губ. Улыбка получилась грустная, но добрая. Ченка сразу же отметила: человек хороший, не злой.

– Нет, Серёжка – это не украшение. Это меня матушка так назвала. В честь моего деда, Сергея Ивановича.

– У-у-у, ты, имя какой новый, кароший! Первый раз, отнако, слышу.

– Ну а вас-то как зовут? – собравшись с силами, проговорил Сергей.

– Ченка зовут. Моя – тунгуска, отнако.

– Тунгуска?! – в радугу изогнул брови русский. – Эвенкийка, что ли? Но ведь ваш народ… Это что, получается, что я на север попал?

– Нет. Ты не попал. Это я сама ходи. На олене, – не переставая смазывать ему руки, неторопливо говорила Ченка. – У оленя тарог много! Вся тайга тарога. Кута надо – тута етет. А это Улька, – махнула головой в сторону девушки. – Доська мой.

– Дочь?! – Он даже попробовал приподняться на локтях.

– А что? Непохоша? – хитро заулыбалась хозяйка избы.

– Нет… – в смятении выдавил Сергей. – Кабы не сказала, так и думал бы, что русская… – И добавил: – Красивая…

– У ней отец люча. Тима зовут, – гордо сказала женщина и многозначительно приподняла вверх палец. – Хозяин солота!

– Солота… – спонтанно повторил русский, немного о чём-то подумал и вдруг округлил глаза. – Золота? Ты говоришь о золоте, так? Это что, выходит, меня привезла на золотой прииск?

– Так-то, так, – согласно закачала головой Ченка.

– Но куда? На какой? Как называется?

Ченка подняла вверх три пальца, дала понять, что показывает цифру три.

– Третий? Тройственный? Троицкий? – угадывал он, а она наконец-то утвердительно закачала головой.

– Новотроицкий, – вдруг поправила Уля и дополнила: – А рядом – Никольский, Фёдоровский, Егорьевский.

– А река… Река есть?

– Туманиха, – утвердительно кивнула головой Уля.

Сергей притих, призадумался:

– Нет, не знаю таких мест… И на карте не было. Видно, где-то здорово наплутали… – И вдруг, как будто что-то вспомнив, спросил: – А где хозяин-то сам?

– Тима? – вспыхнула Ченка и тут же потухла. – Так в горот хоти. Отнако, – посмотрела на Улю, – тавно ходи…

– В какой город? … – тихо поправил Сергей.

– Мой не знай, отнако. Каварят, там дела у него. Но скоро назат хоти… – сомневаясь в собственных словах, заключила она. – Пудем месте шить.

– Так как-то? – стараясь не обидеть хозяйку дома, поинтересовался Сергей.

– Што?

– Ну, это самое… Как долго вы вот так живёте?

– Та тавно, отнако. Вон, Ульянка пальшая, скоро муша нато.

– Мужа?! Так она же маленькая совсем! – бросая благодарный взгляд на свою спасительницу, тихо проговорил русский. – Какой муж, она ещё…

– Хох! Ты слепой, как крот! Твои глаза не витят тальше носа! – взорвалась Ченка, замахала руками, как ольха на ветру. – Моей Ульке чишнацать лет. И я так родила её. Она сапсем пальшая. Белку стреляет карашо, только в голову. На лыжах бегает, как кабарга. Уже три шкуры с амикана сняла. Чум умеет ставить, сети вяжет, рыбу ловит. Бисером шьёт, никто так не может. Шкуры расшивает, все в город везут, Тима хвалит, тарит назад слаткие канфеты, пряники. Осень любит доську! Винтовку карошую прислал, так, таром. Платок прислал, платье. А ты каваришь, маненькая! У нас, отнако, замуш рано ходят. Только вот Тима не хочет, каварит, сам приедет, сам муша найдёт. Загбой говорил за Асылзака выдать. Агафон ругается, злой сопсем стал, как нинакин[4]. Сказал, приедет Асылзак, голову рубить будет…

Слушает Сергей внимательно, чем дальше, тем больше глаза на лоб лезут. Наконец-то выждал, когда Ченка замолчала, тихо заговорил:

– Да-а, ну и дела у вас тут происходят. Как в Древнем Риме. Тима – хозяин прииска, Агафон всем распоряжается. Вы что здесь, на положении рабов?

Говорит, а сам смотрит на Улю внимательно, как она передвигается по избе. Вдруг поймал её глаза, утонул в глубине очаровательного водопада, загорелся искрами стреляющего костра. Почувствовав что-то новое, необычное, Уля замерла застигнутой врасплох белкой, испугалась пугливой кабарожкой, которая увидела росомаху. Сердце непонятно вздрогнуло, на мгновение остановилось, а потом забилось капелью.

Едва не выронив из своих рук кружку с отваром, Уля передала бульон матери, при этом плеснув содержимое ей на руки. Горячие капли, неловко пролитые дрожащими руками дочери, были восприняты Ченкой упрёком.

– Эко, какая неловкая! – возмутилась женщина. – Как старая важенка. Пашто матери на руки жар проливашь?

Уля молча потупила глаза. Ченка не заметила перемену в дочери. Сергей взял из рук Ченки кружку, тут же с жадностью выпил бульон. Уля налила ещё. Он выпил и это. Молчаливым взглядом Ченка разрешила дочери наполнить посуду бульоном ещё раз, но только наполовину. Третью порцию русский пил более спокойно. Это очень быстро насытило голодный желудок, по телу разлилось тепло. Уставший организм требовал отдыха. Непроизвольно отяжелевшие веки закрыли глаза. Голова завалилась набок. Сознание окутал глубокий, беспробудный сон.

Ченка едва успела вытащить из обмякших рук кружку, о чём-то спросила русского, но тот уже не слышал её, спал. Тогда женщина накрыла его мягким, лёгким одеялом из выделанной оленьей шкуры, подкинула в печь полено и, подкуривая свою неизменную трубку, негромко заговорила, обращаясь неизвестно к кому:

– Ишь, как устал шипко, отнако. Но ничего! Зверю тайга, рыбе вода, кружатому сон. Молотое тело пыстро набирает силу. Мясо и жир потнимут любого. – И, уже обращаясь к дочери: – И где ты его нашла?

Уля не сразу услышала вопрос матери, вздрогнула. Но потом, наконец-то поняв, что от неё хотят, стала неторопливо, подробно рассказывать о случившемся. Блестящие глаза девушки при этом неотрывно смотрели на осунувшееся, угловатое лицо спасённого ею человека.

Сергей проснулся от страшного сна. Поворачивая голову из стороны в сторону, не понимая, где он находится, какое-то время осматривал приземистое, закопчённое помещение. Только что ему снился сон, в котором он и его верный товарищ Иван находились в тайге у костра, варили в казане аппетитный кусок оленины. Как потом оказалось, это было совсем не мясо сокжоя, а корявая, обуглившаяся рука друга, зажаренная на вертеле. Сам Иван сидит напротив, за костром, и с горьким упрёком говорит ему: «Зачем же ты, Серёга, руку-то мне отрубил? Как теперь я буду в тайге с одной рукой?»

Наконец-то полностью очнувшись, он вспомнил всё, что с ним произошло вчера, узнал помещение и почувствовал уже знакомый, кисловато-затхлый запах табака, пота и выделываемых шкур. В небольшое окно через мочевой пузырь сохатого слабо пробивался мутный свет утра. На столе, как это было вчера вечером, горела всё та же керосиновая лампа. В приземистой печи металось запертое пламя огня. По всей избе стелился запах варившегося мяса, жареной рыбы. На столе в берестяном чумане стояла горка недавно испечённых лепёшек. От предвкушения еды голова Сергея закружилась, в глазах замелькали радужные вспышки. Голод напомнил о себе острой резью в желудке. По всему телу поплыла волна слабости. Он откинул с себя тёплую шкуру, попытался приподняться на локтях. Однако слабые руки затряслись, не удержали тело. Упал на спину, негромко застонал. Ему никто не ответил. Никого рядом не было.

Где-то за стенами сруба далеко и глухо слышалась негромкая перекличка собак. Затем, как будто на удивление всему окружающему миру, вдруг замычала корова. В ответ ей продолжительным ржанием отозвалась лошадь. Ей откликнулся… петух! И лишь после этого, перебивая голоса животного мира, весело, громко и даже как-то забавно забубнил звонкий мужской голос. Что-то далёкое, прекрасно знакомое, родное вспомнилось Сергею в этих перекличках. Было трогательно, неправдоподобно и почти невероятно – после долгих скитаний в глухой, дикой тайге услышать спокойный, размеренный ритм обычной деревенской улицы. Плохо понимая, что с ним происходит, он почувствовал на своих щеках мокреть. Дотронулся ладонью до глаз, понял, что плачет. Стараясь не поддаваться слабости, вытер слёзы, а сам всё слушал и слушал, надеясь вновь и вновь услышать тот мир, который не надеялся увидеть никогда.

На улице послышалась лёгкая поступь. По мере приближения торопливых шагов, Сергей понял, что кто-то идёт к избе. Тонко скрипнула дверь, с клубами морозного воздуха в помещение серой мышкой юркнула хозяйка дома. Недолго осмотревшись со света в темноте, она поставила у порога берестяное ведро с холодной водой и, посмотрев в угол, где лежал русский, растянула губы в тонкой, приятной улыбке:

– А-а-а, бое! Проснулся, отнако.

– Мне бы… на двор сходить… – потупив взгляд, попросил Сергей.

Ченка поняла, засуетилась, подала ему грязную посуду. Он, стесняясь, стал подниматься. Она тут же осадила его:

– Хоти тут. Я унесу…

– Да я сам схожу, потихоньку…

– Сто ты – незя тебе хоти. Лези, тут карасо.

– Почему? – удивился Сергей.

– Агафон увидит. Шипко хуто путет, ругаться путет. Тепя в тайга, на мороз выгонит. А тебе незя тайга хотить, тебя лечить нато, кормить нато.

– Что же это у вас так получается, и людей в гости не пускаете? А как же тогда закон тайги?

– А так то. Своим мозно, чузим незя. Тима так каварил. Кто на заимка живёт, Агафон всех знат. Чузих – тайга гонит, маутом по спине пьёт, палкой по голове. Закон у него такой. Плахой закон, а что телать?

– А если он меня увидит, тогда вам что будет?

– Не думай о том. Ченка корошо прячет, никто не найдёт. Не думай о том. Агафон гости редко ходит. Не бойся, отнако.

– А я и не боюсь. Мне-то что бояться? Я за себя отвечу. Только вот вы…

– А ништо. Ченка палки не боится. Ты не тумай. Тавай луче тебя кормить мало-мало путем. Сегодня тебе кушай нато польше. Вот на-ка рыба, печёнка. Печёнку кушай много, тут вся сила. Пыстро зторовым путешь, сильным. Кушай карашо, а потом маненько шаманить путем. Вот, смотри, отнако, мазь готовила. Шир, шивица, воск, масло. Карашо руки лечит, – и посмотрела на его руки. – Ишь, как руки мёрзли, витно, с Харги здоровался?..

Сергей с жадностью набросился на еду. Не обращая внимания на боль в руках, красными пальцами хватал поджаренные на огне пластики печени, обжигая губы, запивал мясным бульоном, тут же хватал большие куски вяленого тайменя, отправлял их в рот и, почти не разжёвывая, глотал. Ченка улыбалась, суетилась, обжаривая и подавая ему новые кусочки печени, мяса. Но потом вдруг вырвала у него кружку с бульоном и поставила на стол:

– Хватит, отнако. Кушал маненько, потом ещё кушай путешь. Сразу много незя, живот ругаться путет.

Сергей нехотя повиновался, покорно отвалился на спину и тут вдруг вспомнил:

– А у вас тут что, на заимке корова есть?

– Так, отнако, – равнодушно ответила Ченка. – Пелагия доит, Ивашка кормит, поит, чистит. Агафон молоко пьёт.

– А что, – робко спросил Сергей, – можно молоко попробовать?

Женщина удивлённо посмотрела на него, но потом, как будто что-то вспомнив, радостно хлопнула себя по бедрам:

– Ой, бое! Ты, отнако, люча! Малако люпишь? Скажи, Ченка принесёт малако. Все лючи малако пьют. Я малако не пью, не умею, не кусно. Ченка люпит пить горячий шир. Загбой люпит шир пить. А Улька не люпит. Улька люпит малако. В её жилах пешит польше русской крови. Русская кровь малако люпит. А тунгус любит жир амикана.

– А где Уля? – вдруг спросил Сергей.

– Ульянка? – встрепенулась Ченка. – Эко! Долго спишь, отнако, как барсук. Ульянка рано стаёт, как аскыр, – и засмеялась собственному выводу. – Два раза пегала, смотрела тебя. Парку хочет тебе шить. Твоя хутая сопсем. Зимой холодно путет, замёрзнешь.

– Где шьёт? – не понял Сергей.

– Как где? – удивилась Ченка. – Тома, отнако.

– Так она что, с тобой не живёт?

– Не. Там шивёт, – махнула рукой на улицу и, несколько склонив от обиды голову, пояснила: – В польшом томе. Я трупка курю, Уля не люпит, чихат. Каварит, шипко плоха, кто курит. Зверь патом нюхает талеко. Знаю, отнако, привыкла. Агафон казал, чтопы Улька жила польшом томе. А меня гонит, казал, что я оленями пахну…

Она отвернулась, смахнула набежавшую обиду рукой, повернулась уже с улыбкой:

– Уля притёт, парку кроить путет. Я тебе арамусы[5] сошью. Загбой притёт, лыжи колоть путет. Тогта томой шагать путешь. Отнако это патом путет. Тебя лечить нато. Здоровым нато пыть, хотить много и долго. Тайга любит сильных и здоровых! Тайга не люпит польных и слабых. Теперь, отнако, давай, пудем руки и ноги широм мазать.

Ченка зацепила ладонью пригоршню своей мази и так же, как вчера, стала осторожно втирать жир по обмороженным местам. От боли Сергей поморщился, глубоко вздохнул, но вытерпел, подчиняясь опытной целительнице. Чтобы хоть как-то отвлечься от неприятного, но необходимого лечения, вспомнил о новом, ещё не знакомом ему имене:

– А кто такой Загбой?

– Закбой? – удивилась женщина. – Мой отец, тет Ули.

– А где он сейчас?

– А кто знат… – равнодушно махнула Ченка рукой куда-то на стену. – Закбой, как сокжой, такой же плутня. Кажтый тень куда-то хоти. Много том, в долине Хабазлака живёт молотая жена, Ихтыма, сын, отнако, родился, Шинкильхор. Сеготня сюта ходи, завтра тута. Куда след аскыра итёт, туда и Закбой етет. Добутет сополя, приедет. Даст Агафону аскыра, спирт пьёт и опять етет за сополем. Так и хотит всю зиму туда-сюда. Тома мало живи.

– А давно он был здесь последний раз?

Ченка наморщила лоб, что-то вспоминая. Потом ответила:

– Не знаю, не помню. Мошет, пять дней, мошет, десять… Скоро скучать путет, приетет опять.

– И что, он так один всегда и ходит?

– Пашто один? Копель с ним, Чабой. Хороший нинакин, сополь, пелка тропит, медведя держит, сохатого слетит. Два оленя с ним. Нет, не один.

Сергей задумался, переосмысливая ее слова. Он всегда удивлялся образу жизни людей тайги. То, что для него казалось необычным, для них было понятным и естественным, потому что они жили этой жизнью и не представляли себе никакой другой.

Так же, как и вчера вечером, насыщение принесло тепло, покой, безразличие. Сергей был ещё очень слаб для продолжительного бодрствования. Измученный голодом, холодом и физическими нагрузками, организм требовал отдыха, покоя. Разум притупил все чувства, уступая место здоровому сну.

– Я тайга мало хошу, – не замечая его состояния, продолжала Ченка. – Нато шкуры телай, рыпу лови, сети вяши. Уля хоти тайга, ловушки смотри. Мно-ого ловушек! Как звёзд на непе. Аскыр ловит, пелка, колонок. Тоже карошо, отнако… Эко, бое! Да ты спишь! Спи, сон приносит зторовье. Зторовье приносит силы, – осторожно накрыла Сергея шкурой и стала набивать трубку табаком.

В следующий раз он проснулся от лёгкого, нежного прикосновения чьих-то рук на своих плечах. Сергей открыл глаза и увидел над собой бесконечную глубину голубых, широко открытых, слегка испуганных глаз. Они напоминали цвет таёжного водопада, переливающийся на солнце глубокими оттенками синевы. Этот водопад видел летом в Саянах и поразился его красоте. И почему в сравнение с глазами ему представился сразу же этот водопад, он не мог понять. Чёрные зрачки горели искорками. Длинные, подрагивающие реснички изогнулись пёрышками знойной мухоловки. Тонкие брови замерли в стремительном полете сапсана, сложившего свои крылья в пике за жертвой. Слегка приплюснутый носик придавал лицу какую-то необъяснимую нежность. Набухшие свежестью влажной земли губы приоткрывали ровные ряды белых зубов. Гладкую, тонкую кожу бежевого лица окрасил пурпурный цвет первых лучей солнца. Лёгкое дыхание… Все говорило о чистоте, непорочности девушки и наполняло его необъяснимым волнением.

Сергей впервые так близко – лицо в лицо – видел Улю. Там, в тайге, на гольце, при слабом освещении лучины он не мог так ясно разглядеть лицо своей спасительницы. Прежние взгляды девушки были быстры, скоротечны, как пролетевшая мимо птица, и не давали полного представления об истинном очаровании этого прелестного создания.

За свои двадцать семь лет Сергей видел многих девушек. Жизнь в столице, его профессия предоставляли неограниченные возможности для общения с особами прекрасного пола во многих местах России. Он видел важных дам великого Петербурга, расфуфыренных москвичек, большегрудых, пышнотелых хохлушек, проворных веселушек Оренбурга и конечно же скромных сибирячек. Было с кем сравнить. Кто-то своим поведением интриговал молодого человека, кто-то нарочито кружил голову и даже подносил огонь к горячему сердцу. Однако по прошествии времени, после перемены места жительства амурные страсти быстро сгорали, не оставляя особых чувств, которые можно было бы вспомнить с тоской. Расплывались чувственные черты приглянувшейся Маши. Угасал кареглазый взор лукавой Наташи. Растворилась в дыме прелестная улыбка пышногрудой Ольги.

И вот Уля. Она принесла новое, непонятное, необъяснимое чувство. Сергей встречал и видел девушек очаровательней. В ней, казалось, не было ничего особенного. Открытый взгляд, улыбка, мягкий, спокойный голос, простота в общении, хрупкость стройной фигуры, точность в движениях, в которых скрывается сила духа, величие души и благородство сердца. И дрогнуло несколько избалованное женским вниманием мужское сознание. Не этот ли взгляд, подобно которому он никогда не встречал в своей жизни, прожёг его зачерствевшую душу? А может, околдовал голос, что схож с журчанием зарождающегося ручейка? Или ласковое прикосновение мягких рук, что подобны душистым таёжным травам? И правда ли, что собственная душа сливается с той душой, которая продлила тебе жизнь?..