Тайны следователя. Ход с дамы пик. Героев не убивают. Овечья шкура

– Не, ма. Сегодня я поздно лег, боюсь, не высплюсь. Завтра почитаем.

Легенды про динозавров уже отошли в прошлое, мы уже интересуемся героико-приключенческой литературой, рыцарскими романами, пиратскими историями, мушкетерскими дуэлями.

– Ну ладно. – Я поцеловала его в холодный нос. – Спи.

Я потянулась погасить свет, но Гоша меня остановил:

– Ма, посмотри, как блестит гитара. Моя хорошенькая, моя дорогая гитара! Как я ее люблю! Если прямо смотреть, она такая чистенькая! А если сбоку, то она вся пальцами залапана.

– Да, – машинально согласилась я. – Отпечатки пальцев на таких полированных поверхностях ищут в косопадающем свете.

– Как это? – заинтересовался Гоша.

– Источник света помещают сбоку от объекта, чтобы луч света падал на него не вертикально сверху, а сбоку, под углом. Вот ты сейчас смотришь на гитару сбоку и отчетливо видишь отпечатки.

– Это только отпечатки пальцев так ищут?

– Не только. Так можно обнаружить пятна, сливающиеся по цвету с поверхностью.

– Интересно, а кто это придумал?

– Не знаю, кто придумал, а описал впервые профессор Рейсс, известный криминалист начала века.

– А ты с ним была знакома?

– Нет, котик, я, конечно, не такая уж молоденькая, но ни с Рейссом, ни с Ломброзо знакома не была.

– А кто это?

– Потом расскажу, киса. А сейчас пора спать.

– Ну вот, на самом интересном месте… – заныл киса. – А как профессор Рейсс описал то, о чем ты говоришь?

– Он читал лекции в Лозанне – это Швейцария, о научной технике расследования преступлений, специально для чинов русского судебного ведомства.

– А когда это было?

– В 1911 году. Почти девяносто лет назад.

– Да, тогда ты, конечно, с ним знакома не была, – подумав, решил мой зайчик. – И что он там интересного сказал?

– Ну… – Я задумалась, чего бы такого страшненького рассказать малолетнему ребенку на ночь. – Например, он говорил, что в косопадающем свете нужно искать пятна биологических выделений на теле убитых людей. В морге нужно раздеть труп, погасить свет и со свечой в руке осмотреть его, наклонясь к трупу; пятна слюны или чего-нибудь другого (Рейсс говорил про сперму, но мой ребенок пока обойдется без этой подробности) выявятся. Представляешь, каково было осматривать труп, закрывшись в морге и погасив свет, со свечой в руке?

– Жуть! – воскликнул ребенок восхищенно. – А зачем эти пятна на трупе искать?

– Потом расскажу. А еще лучше – поступишь в университет и сам все узнаешь. Там тебе будут читать курс криминалистики.

– А ты тоже осматривала трупы в морге со свечой?

– Нет, мой зайчик. С 1911 года наука на месте не стояла. Все, спать.

Я решительно погасила свет и направилась к выходу из комнаты.

– Ма, – позвал сыночек в темноте.

– Что?

– А зачем ты делаешь вид, что ты очень строгая? Ты вовсе не строгая.

– Спи! На самом деле я строгая. И если сейчас не заснешь, то проверишь это на практике.

Я вышла, плотно притворила за собой дверь и прислушалась. Ребенок еще некоторое время копошился в постели, ворочался с боку на бок, вздыхал и что-то бормотал, потом затих. Я немного посидела перед телевизором, бесцельно нажимая кнопки программ на пульте и даже не вникая, что такое мне пытается показать родное телевидение, потом поднялась и ушла на кухню. Там мое место, даже если я читаю уголовные дела или обзорные справки.

В тишине квартиры я обвела глазами кухню. Это самое уютное помещение, и когда мы жили вместе с Сашкой, все, включая Хрюндика, постоянно стекались в кухню пообщаться. Я всегда держала в холодильнике или кухонном шкафу аварийный набор продуктов, из которых можно было в считаные минуты соорудить угощение для внезапно нагрянувших гостей, а гости в доме не переводились. Деньги, правда, переводились очень быстро, но все равно – было весело, тепло и дружно. Мне очень нравилось готовить, а еще больше нравилось смотреть, как мои мужчины поглощают завтраки, обеды и ужины. Я, конечно, понимала, что, подавая Хрюндику в постель креманку с салатом из свежих фруктов, залитых взбитыми сливками и украшенных цукатом, я сильно завышаю планку своей будущей невестке, но, в конце концов, это уже ее проблемы.

Почему я рассталась с Сашкой? Что мне еще надо было от мужчины? Не пьет, хорош собой, умен, говорил, что любит… Снова и снова я задавала себе этот вопрос, но понимала, что еще не дозрела до того, чтобы честно себе на него ответить. И уж тем более я не могла честно ответить на него всем друзьям и знакомым. Конечно, самый доступный (и, кстати, максимально приближенный к истине) вариант ответа звучал так: зажралась Швецова. Добровольно расстаться с мужчиной, который с каждой получки, а также под настроение приносит домой шикарную розу, с мужчиной, который по поводу и без повода, без понуканий говорит о том, как меня любит, какая я красивая и умная… Не было случая, чтобы он остался равнодушным к моим переживаниям. Более того, пожив со мной некоторое время, он так проникся моими проблемами, что сменил работу – из увлеченного стоматолога превратился в такого же увлеченного судебно-медицинского эксперта. И я не без оснований подозревала, что в этой смене специализации – не только профессиональный интерес, но и личный, подспудное желание быть поближе ко мне. Чего же мне все-таки не хватало?

Наверное, помимо уже изложенного, был еще один вариант ответа. Психологи называют его эффектом «последней капли». Это когда взрыв эмоций, приводящий к аффекту, провоцирует событие, само по себе не являющееся чем-то из ряда вон выходящим, просто чашу терпения субъекта долгое время наполняли такие же, неприятные для него, но не смертельные события. И когда чаша наполнилась, в нее упала последняя капля, которую чаша, то есть психика, вместить уже не могла, – и человек ударил кого-то ножом, выбросился из окна или совершил другие неадекватные поступки.

Вот и я совершила абсолютно неадекватный поступок, в один прекрасный день заявив Сашке, что не хочу жить с ним вместе…

На этом моменте я прервала свои воспоминания. Хватит, а то у меня до сих пор к горлу подступает комок. Потом, когда буду посвободнее, устрою сама с собой генеральное совещание и, может быть, пойму, чего же мне не хватало.

Обед на завтра был приготовлен, посуда помыта, плита вычищена. Выстиранные Гошкины трусики и носки сохли в ванной. И я могла со спокойной совестью отдаться расследованию преступлений.

Я разложила на столе обзорную справку, карту Питера и календарь. Посмотрим, как соотносятся с собой места происшествий. Может быть, они лежат на линии какого-то транспортного маршрута или удобного пешеходного; может, все они расположены рядом с какими-нибудь предприятиями или учреждениями, имеющими что-то общее, – да мало ли…

Так. Я отметила на карте дома, где совершались убийства. Пока ничего не вырисовывалось, за исключением того, что все эти места находились в весьма ограниченном по местности круге, хотя и нельзя было сказать, что они на территории одного микрорайона. Доехать без пересадок на метро от одного места происшествия до другого было невозможно. Ни один вид транспорта не имел маршрутов, которые пролегали бы мимо всех или даже большинства мест происшествий. Но об этом пока говорить рано. Сначала я пройдусь по всем местам происшествий – ножками, ножками – и обозрею местность сама – глазками, глазками, – причем своими, а не дежурного следователя.

Отложив в сторону карту, я взялась за календарь и, отметив точками даты происшествий, сразу поняла, что меня так волновало. Убийства начались летом, первое происшествие – обнаружение трупа бомжихи на черной лестнице дома – случилось в последнее воскресенье августа. Соответственно, убили ее, если верить судмедэксперту, в последнюю субботу августа.

Убийство пожилой театральной художницы Софьи Марковны Базиковой произошло во вторую субботу сентября. И далее каждая суббота сентября оказалась помеченной мною черным кружочком. Третья суббота месяца – труп Анжелы Погосян; четвертая суббота месяца – Людмила Игоревна Иванова, убитая на третьем этаже, при выходе из лифта. Шестнадцатилетняя Рита Антоничева была убита через две недели, во вторую субботу октября.

Можно представить себе, что мы имеем дело с психически больным, чья мания обостряется именно по субботам. Тогда как объяснить, что две субботы оказались пропущенными? Пять случаев – это достаточно репрезентативное количество действий, чтобы судить о стойкой системе. Где же он был в первую субботу сентября? Как примерный отец, провожал ребенка в школу? Первое сентября было в среду. К субботе уже никто не праздновал новый учебный год. Можно, конечно, еще предположить, что первое убийство не относится к нашей серии, но что-то подсказывало мне, что и это убийство в серию входит. И где он был в первую субботу октября? Может, болезнь обостряется ко второй субботе? Чушь какая-то…

Нет, у меня напрашивалось более подходящее объяснение. Посмотрев на часы и убедившись, что полночь еще не наступила, а значит, приличия вполне позволяют следователю сделать телефонный звонок оперуполномоченному, я порылась в записной книжке и набрала номер рабочего телефона Синцова. Некоторая логика в этом была, учитывая, что Синцова, по слухам, бросила жена и ему дома делать нечего.

И логика меня не подвела. Синцов тут же снял трубку.

– Привет, Андрей, это Швецова, – сказала я.

– Привет, – отозвался он без всякого удивления, как будто я звонила ему в абсолютно урочное время.

– Читаю твою обзорную справку с карандашом в руках, – продолжила я.

– И что-то уже начитала интересное, раз звонишь, – с чисто милицейской проницательностью сказал он.

– Ага. Скажи, пожалуйста, ты хорошо проверил сводки? Ты уверен, что выбрал все интересующие нас случаи?

– Ну, с разумной долей вероятности, уверен. Убийства в парадных я все отобрал. Я, конечно, не исключаю, что где-нибудь в расселенном доме на лестнице еще лежит какая-то убиенная дама, но…

– Понятно. Я подъеду к тебе завтра с утра, приготовь мне все сводки по городу с середины августа, хорошо?

– А что ты там наковыряла?

– Понимаешь, – сказала я, – получается, что пропущены две субботы, в начале сентября и в начале октября. Первое известное нам убийство – в конце августа, потом – дырка, а потом опять убийства каждую субботу. В октябре – снова пропуск. Что наш клиент делает в первые субботы месяца?

– Что-что, – проворчал Синцов. Чувствовалось, что он не думал об этом и теперь раздосадован. – Может, он в командировку ездил? Или насморком болел?

– Может, – согласилась я. – Только на всякий случай, чтобы отбросить мою версию, давай еще раз проверим все происшествия в первую субботу сентября и, соответственно, в октябре. Вдруг мы что-то пропустили?

– Ценю твою деликатность, – пробормотал Синцов. – «Мы» – это звучит гордо. Приезжай. Хочешь, прямо сейчас проверим?

– Сейчас я не могу, у меня же ребенок на руках. А тебе что, делать больше нечего ночью?

– Нечего, – с готовностью подтвердил Синцов. – Приезжай, я хотя бы делом займусь.

– Завтра, – твердо сказала я. – Это мое последнее слово.

– Жаль, – вздохнул Синцов. Похоже, что ему и вправду было жаль.

Утром следующего дня я завтракала в главке. Выбегая из дому, чтобы забросить ребенка в школу, я вынуждена выбирать между едой и макияжем. Поскольку меня ждал Синцов, я не могла позволить себе выйти из дому ненакрашенной.

Пока я носилась по дому, мое самочувствие было на уровне, но спускаясь с Гошкой по лестнице, я то и дело охала, припадая на правую ногу.

– Ма, что случилось? У тебя что-то болит? – тут же поинтересовался мой заботливый сыночек.

– Коленка побаливает, наверное, старый ревматизм.

Но залезая в троллейбус и особенно вылезая из него, я не на шутку забеспокоилась. Слово «побаливает» было уже неприменимо. Коленка ныла и продолжала ныть даже при ходьбе. Я уже знала, какими словами меня встретит Горчаков в прокуратуре: «Я – старый солдат и не знаю слов любви…»

Именно этими словами меня приветствовал Синцов, когда я вошла к нему в кабинет.

– Что это с тобой, мать?

– Не обращай внимания, – отмахнулась я. – Бандитские пули.

– Ну-ка, сядь, – приказал Синцов, поставив на стол чайник для заварки, который он держал в руке. Я послушно села на старый кожаный диванчик, по сплетням, стоявший в этом кабинете еще со времен отделов борьбы с бандитизмом. Синцов присел передо мной на корточки и положил руку мне на больное колено.

– Ты чувствуешь, какая у тебя коленка горячая? – спросил он. – Ты не ушибалась?

– Нет, – твердо ответила я.

– Странно. Все симптомы воспаления суставной жидкости, но это заболевание травматического происхождения. Может, ты ногу подвернула?

– Да нет же, говорю тебе.

– Странно. Ну ладно. Тебе нужно лекарства попить, я напишу, какие, и накладку жесткую на колено. Лангетку. А вообще пойдем, покажу тебя дежурным медикам.

– Да не надо ничего, пройдет, – отмахнулась я. – А ты откуда так подкован в медицине?

– Война, – пожал он плечами. – В армии научился, условия были соответствующие.

– А-а.

– А к медикам все равно сходим. Пусть глянут опытным глазом, я-то дилетант.

– А кто сегодня дежурит?

– Щас глянем. – Он подошел к столу и посмотрел в график, лежащий под стеклом. – Задов и Стеценко.

– Не пойду.

– А что такое? Кто из них тебя не устраивает?

– Синцов, не прикидывайся, что ты один из всего главка, прокуратуры, а также медицинской общественности не знаешь, что мы со Стеценко уже почти полгода не живем вместе.

Синцов отвернулся.

– Да ладно. Я слышал что-то такое, но мне не верилось. Вы же были такой хорошей парой…

– Интересно, вы все сговорились, что ли? Вы над нами свечку не держали, и какой парой мы были, никто достоверно не знает. А может, мы каждую ночь друг друга душили?

– Тем более, это очень возбуждает, говорю тебе как специалист по половым преступлениям. Но я далек от того, чтобы лезть тебе в душу. Не хочешь, терпи. Сводки на столе. Только раз уж ты прямо с утра сюда притащилась, попей со мной чая. Я хорошо завариваю.

Я села за стол перед кипой сводок о происшествиях и преступлениях, случившихся на территории Санкт-Петербурга в августе этого года, и спросила Синцова:

– Андрей, а ты что, ночуешь в кабинете?

– Ну раз уж я к вам, сударыня, в душу не лез, будьте и вы взаимно вежливы. Ты еще спроси, один я ночую в кабинете или с кем-нибудь.

– Ты так окрысился, как будто ночуешь с мужчиной. Да ночуй ты, где хочешь, это твое дело. – Я неожиданно обиделась, хотя даже себе не смогла бы объяснить, на что.

– Кушать подано, – объявил Синцов минуту спустя. И я подсела к маленькому журнальному столику на трех собственных ногах и одном протезе из ножки табуретки. На столе лежала крахмальная салфетка, стояли две чайные чашки, лежали бутерброды с сыром.

– Вижу, ты любитель сыра?

– Нет, просто фантазии не хватает.

– А кто тебе салфетку крахмалит?

– Опять, сударыня, проявляете чудеса бестактности.

Тут я разозлилась не на шутку:

– Послушай, Синцов, при других обстоятельствах я бы подумала, что ты пытаешься заставить меня приревновать.

– А при каких других обстоятельствах? – Синцов даже отложил надкушенный бутерброд и уставился на меня.

– Если бы это был не ты, а другой человек, которого я не так хорошо знаю.

– А что ты знаешь-то про меня? – обиделся уже он.

Меня эта перепалка странным образом взволновала, и я постаралась перевести разговор на другую тему. Ну а какая тема была мне еще доступна в разговорах с этим загадочным мужчиной? Конечно, пять убийств женщин в парадных.

– Послушай, не сбивай меня с толку, – сказала я Синцову. – Мне тяжело работать с человеком, который непонятно как ко мне относится.

– Успокойся, очень нежно я к тебе отношусь. Ешь ананасы, рябчиков жуй – и за работу.

– Успокоил, – вздохнула я. – Андрей, нам надо составить два параллельных плана: один по поиску маньяка, другой – по отработке личных мотивов убийств. Почти по каждому из этих убийств личный мотив существует. Разве что за исключением Базиковой.

– Ну почему? У Базиковой был длительный гражданско-правовой конфликт с неким генералом, который пытался отсудить у нее квартиру в историческом центре. И убили Базикову за десять дней до очередного заседания суда, которое могло окончиться в ее пользу.

– Блин. Получается, что у каждого человека в окружении есть кто-то, кто мечтает о его смерти.

– Про каждого не знаю, а вот у нас с тобой точно есть. Так что смотри, что получается: на первый взгляд, во всех этих убийствах видимых мотивов нет. А если покопаться в личной жизни каждого, то наверняка найдешь если не возможного убийцу, то человека, который выигрывает что-то от смерти потерпевшей.

– Хорошо, а Рита Антоничева? – спросила я и тут же сама ответила: – Хотя, если предположить, что Рита каким-то образом вышла на папу – сотрудника администрации президента – и чего-то от него хотела несбыточного, ее смерть от руки неизвестных грабителей-наркоманов очень даже своевременна и полезна.

– Вот-вот. А тут и папа как бы нечаянно в городе случился и имел возможность лично проконтролировать выполнение заказа.

– Что ж за папа-монстр такой, который заказывает родную дочку?

– Не забывай, Маша, что он с этой дочкой не то что вместе не жил, а и не виделся даже лет десять. И потом, мужчины очень быстро, в большинстве своем, отвыкают от детей, с которыми вместе не живут. Так что если он заказчик, то для него Рита просто обычный, не очень близкий человек.

– Ужасы ты какие-то говоришь, Синцов.

– А то ты этих ужасов не знаешь, Швецова.

– Ладно, спасибо за чай. – Я поднялась и, не сдержавшись, охнула. В больной коленке что-то хрустнуло и отчаянно заныло. Синцов внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

– Ну скажи, скажи, – ободрила я его. – У тебя же все на лице написано.

– Да я скажу, но не то, что ты думаешь. Если не хочешь к дежурным медикам, сходи к травматологу или хирургу в свою поликлинику. Правда, ты не шути с такими вещами. А то придется до конца дней в шароварах ходить.

Я ничего не ответила. Села за стол и стала просматривать сводки. Вообще чтение сводок – это развеселое занятие. Дежурные к концу дня так устают, что начинают бредить за телетайпом, и сами этого не замечают. Сколько раз я встречала в сводках фразы вроде «Два лица кавказского цвета» (то ли цвет лица подразумевается, то ли национальность), или «похищен предмет, похожий на телевизор», уж не знаю, что там имелось в виду. Один раз выловила ориентировку на ушедшую из дома женщину с таким описанием: «Рост 142 см, на правой руке отсутствуют два пальца, левый глаз искусственный, не совпадает по цвету с правым, одна нога короче другой, на лице родимое пятно размером 4×5 см, особых примет нет». В другой сводке, наоборот, фигурировала особая примета: «Отсутствие пяток на ногах». Этот человек без пяток иногда снится мне в кошмарах.

Вот и сейчас пошли перлы. «Труп неустановленного мужчины, извлеченный из воды 16 августа, опознан как Махалова Юлия Николаевна». «В универсаме задержан гр-н Афанасьев, неработающий, который похитил путем вынесения в пищеводе за пределы узла расчета продовольственных товаров на общую сумму 380 рублей». Объемистый пищевод у гр-на Афанасьева, если только он не выносил в нем дорогущий крабовый рулет или сыр рокфор. Интересно, как изымали похищенное? Дальше я прямо зачиталась волнующими сообщениями про то, как гр-н Казенков, находившийся в нетрезвом состоянии в городском парке вместе с сожительницей, набросился на собаку породы ротвейлер и причинил ей телесные повреждения в виде укусов корпуса. Ротвейлер доставлен в ветеринарную лечебницу; так и хотелось добавить: «Сожительница гр-на Казенкова привлечена к административной ответственности за выгул гр-на Казенкова без намордника».

К трем часам дня, просмотрев все сводки за август, сентябрь и начало октября, я убедилась, что Синцов действительно выловил все «наши» случаи. Больше за этот период времени вообще не было убийств женщин в парадных. Я проверила даже те происшествия, где на женщин были совершены нападения в подъездах домов, не закончившиеся нанесением телесных повреждений; было несколько разбойных нападений с использованием ножа в качестве угрозы, но почти во всех случаях преступники были задержаны, а остальные настолько явно не совпадали с тем, что нужно было нам, что я без сожаления отбросила информацию о них.

– Ну что? – спросил Синцов, правда, без злорадства, увидев, что я отодвинула последний лист сводки и потянулась.

– Ты был прав, ничего. Извини, что я тебя перепроверяла.

– Дело житейское.

– Значит, это действительно маньяк, и значит, он был лишен возможности совершать преступления. Может, в больнице лежал с обострением? Или в другой город ездил?

– Мысль хорошая. Только другие города мы при всем желании не проверим, тут тебе не ФБР. Кстати, что бы сказали фэбээровцы про эти преступления?

– Что? Сказали бы, что для каких-то выводов мало информации. Я же еще не знакомилась с делами.

Я вспомнила, как на курсах ФБР рассказала американскому психологу об убийстве, происшедшем у нас в районе. В мастерской художника был обнаружен труп хозяина, лежащий в одежде ничком на диване. При поверхностном осмотре установили, что у него перерезана шея, причем рана такая глубокая, что голова, в принципе, держалась лишь на лоскуте кожи. Когда стали осматривать дальше и раздели труп, выяснилось, что у него еще и половые органы отрезаны. Но их мы на месте происшествия сразу не нашли. Присутствующие уже начали отпускать шутки насчет каннибализма, когда судмедэксперт, залезший в рану на шее, обнаружил половые органы трупа там. Убийца, после того как нанес чудовищную рану шеи, отрезал у трупа половые органы и засунул их в полость раны. И пока злодей был не пойман, у всех, работавших по делу, напрашивалась одна версия – убийство с гомосексуальным оттенком. Эту историю я поведала американцу, занимающемуся в ФБР аналитической работой по бихевиористике убийц, спросив, какие бы он выдвинул версии. Так вот, американец, в отличие от нас, зашоренных здравым смыслом, заявил, что это обстоятельство – половые органы, засунутые в рану, – отнюдь не указывает на половые отклонения убийцы. И ведь был прав! Когда поймали злодея, выяснилось, что никогда он гомосексуализмом не страдал; он пришел к художнику просить денег, а в ответ на отказ расправился с ним таким жестоким способом, что должно было означать – «На, подавись!».

Я рассказала об этом Синцову и добавила, что у нас в течение семидесяти лет слово «фрейдизм» было бранным, а американцы, наоборот, культивировали учение Фрейда применительно к раскрытию преступлений и весьма в том преуспели. Хотя, конечно, кое-что в этом спорно, и к одним и тем же результатам мы приходим разными путями.

Вот, например, американцы называют психологическим портретом преступника то, что в нашей криминалистике именуется типичными версиями. Это некие сведения о личности преступника по нераскрытым преступлениям, которые в Америке получают путем обработки данных с места происшествия, а мы – путем обработки статистических данных об аналогичных, уже раскрытых, преступлениях. Хотя подход принципиально разный, на выходе получаем примерно одно и то же, у них, может быть, немного поточнее и побольше индивидуальных особенностей личности злодея.

– А у них есть методика определения – серия это или не серия? – спросил заинтригованный Андрей.

– У них все есть. Вот ты, надеюсь, знаешь, что такое «почерк» преступника?

– Тоже мне, бином Ньютона. Конечно, знаю.

– Ну, и что же это, по-твоему?

– Да хоть по-моему, хоть по-твоему, то, как преступник ведет себя на месте преступления.

– Да нет, то, как преступник ведет себя на месте преступления, – это «модус операнди», способ действия.

– По-моему, что в лоб, что по лбу. У них – «модус операнди», у нас – почерк.

– А разница-то на самом деле принципиальная. Способ действия – это то, каким путем преступник обеспечивает свою безопасность при совершении преступления, возможность скрыться с места преступления и скрыть свою причастность. При этом способ действия может меняться. В одном случае он в окно влезет, а в другом, поняв, что более безопасно будет позвонить в дверь, так и сделает. И поведение-то основано на опыте преступника, раз за разом он совершенствуется и, если не пойман сразу, находит все более безопасные для себя способы совершения преступления.

– Ты меня запутала. А что же тогда почерк?

– Понимаешь, способ действия – это то, что может меняться. А вот почерк преступник как раз изменить не в силах. У него есть определенные черты характера, которые диктуют ему определенные поступки, и он их совершает независимо от опыта.

– Приведи пример.

– Хорошо. Совершены три убийства. Первое – путем нанесения ножевых ранений, второе – с применением огнестрельного оружия, третье – с использованием в качестве орудия камня и досок, иными словами, долго бил жертву камнями и всем, что попалось под руку. Это серия?