Нескучный киносад (сборник)

© Э. Тополь, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Авиатриссы

Простая история

Жарким летом 1987 года на пыльном шоссе, проходящем у Приволжского аэродрома, на автобусной остановке «Аэропорт» стояла под палящим солнцем семнадцатилетняя Катя с фибровым чемоданом у ног. Она была маленького роста, и по ее одинокой унылой фигуре было видно, что стоит она давно и безнадежно. Катя высматривала рейсовый автобус, но мимо, поднимая пыль, проносились только грузовики и легковушки.

Наконец какой-то обшарпанный «жигуль» все-таки тормознул подле Кати, и крупный двадцатишестилетний водитель в желтой линялой штормовке окликнул ее:

– Эй! Куда тебе?

Подхватив чемодан, Катя подбежала к машине, быстро открыла заднюю дверцу и поставила на сиденье свой чемодан.

– В летное училище! Подвезете?

– Куда-куда? – удивился парень.

– В летное училище. На экзамены опаздываю. – Катя уселась рядом с ним на переднем сиденье.

– На диспетчера будешь учиться? – спросил водитель, трогая машину.

– Почему на диспетчера? На летчика.

– Чиво-о? – Парень ударил ногой по тормозу.

– На лётное, я пилотом буду, – уверенно сказала Катя. – Ехай! Пожалуйста!

Но водитель, перегнувшись через ее колени, открыл дверцу машины.

– Вылазь! «Ехай»!

– Ты чо? – изумилась Катя.

– А то! Баб на лётное не принимают. Вылазь!

– Как не принимают? Почему?

– Потому! Курица не птица, баба не пилот. Вылезай, я сказал!

И ведь высадил, обозлившись неизвестно на что. Не знал, конечно, что от судьбы не уйдешь…

Однако не будем забегать вперед.

На следующий день Катя сидела в кабинете ректора Приволжского авиационного училища генерала Рыкова. Здесь на письменном столе, на подоконнике и на шкафах стояли макеты самых разных самолетов – от всех Анов до Ту-144 и армейских бомбардировщиков сороковых годов, а за окном, на зеленом летном поле, где расположился музей авиационного училища, стояли те же самые самолеты – в свою натуральную величину.

Глядя на это сказочное, но, оказывается, недосягаемое богатство, Катя со слезами на глазах говорила генералу:

– А как же Гризодубова? Марина Попович?

Но ректор только развел руками:

– Ничего не могу поделать. Приказ Министерства гражданской авиации. На летные профессии принимаются только лица, имеющие приписное свидетельство военкомата. То есть военнообязанные. Понимаете? Чтобы, если война…

– Так я согласна! – воскликнула Катя. – Если война, пойду хоть на истребитель! Я летать хочу! Я с рождения…

– Поймите, девушка, – перебил генерал, – я не могу нарушить приказ министра. Поезжайте к нему. Если мне из министерства прикажут…

– Да? – обрадовалась Катя. – Если прикажут, то примете? Правда?

Тут я должен объяснить настырность своей героини.

Каждый из нас в детстве летал, но так, как летала Екатерина Осина, не летал никто. Дело в том, что все мы летали во сне, а Катя – наяву, и притом с грудного возраста, да еще – в пилотской кабине! А всё потому, что мама у Кати, извините, скончалась в день Катиного рождения в родильном доме города Салехард, а папа был командиром самолета Ан-2, и девать ему Катю было совершенно некуда, кроме своей пилотской кабины. Поэтому зимой под ровный гул мотора мощностью 1000 л. с. Катя, завернутая в оленьи меха, спала позади командирского кресла, куда бы они ни летели – за мороженой рыбой к ненцам Тарко-Сале, за соболиными и норковыми мехами на хантыйские зверофермы или с продуктами и спиртным к геологам Урая и Уренгоя.

Конечно, иногда Катя просыпалась и подавала голос. Тогда отец передавал управление самолетом второму пилоту, а сам поднимал с пола меховой сверток, разворачивал дочку и менял ей пеленки или возвращал утерянную во сне соску. И говорил:

– Катюша, до Салехарда час сорок. Потерпишь?

И снова они летели над бескрайней тундрой, покрытой снегом и ледяными торосами, и гул авиационного двигателя «АШ-62ИР» был для Кати колыбельной песней.

А летом и того проще – в салоне, у переборки, отделяющей этот салон от пилотской кабины, отец ставил детский манеж, привязывал его к этой переборке крепко-накрепко, насыпал в него разноцветных кубиков и кукол, а сверху накрывал антимоскитной сеткой. И был у Кати свой, на высоте тысяча метров, домик, в котором она играла и летала до поступления в детский сад, то есть до четырех полных лет. Правда, порой случались ЧП. Как-то они перевозили ненцев-оленеводов. Взяли их где-то на севере Обской губы и повезли в Салехард на слет ударников труда. А по дороге эти ударники развели на алюминиевом полу салона костер и стали угощать трехлетнюю Катю жареной олениной. И только когда дым и запахи костра проникли в пилотскую кабину, Катин отец испуганно выскочил в салон и закричал на ненцев:

– Вы с ума сошли! А ну гасите! Быстро!

А Катя, стоя в манеже, протянула отцу кусок жареной оленьей печени:

– Скусно, папа! Куссай!

Но вы когда-нибудь пробовали попасть на прием к министру?

Впрочем, если вы летаете первым классом и вообще какой-нибудь олигарх или дочка олигарха, то для вас, конечно, все двери открыты. Но что, если вам всего восемнадцать лет и вы приехали в общем вагоне из города Салехарда или еще из какой-нибудь глубинки? Как по-вашему? Сможете вы пробиться к министру?

Катя сидела на своем фибровом чемодане у высоких дубовых дверей парадного входа Министерства гражданской авиации, что на Ленинградском проспекте. И с изумлением взирала на одну из первых массовых демонстраций времен горбачевской гласности, которая шумным потоком двигалась рядом по этому проспекту. Демонстранты несли портреты Сахарова, Гдляна и Ельцина и самодельные, написанные от руки плакаты:

ТРЕБУЕМ ОТМЕНИТЬ

ШЕСТУЮ СТАТЬЮ КОНСТИТУЦИИ!

ВСЯ ВЛАСТЬ СОВЕТАМ! НЕТ – ВЛАСТИ КПСС!

ДОЛОЙ КГБ!

ВЕРХ ПОЗОРА И БЕЗОБРАЗИЯ – ПАРТИЯ,

КОТОРАЯ ЗАЩИЩАЕТ СВОИХ МЕРЗАВЦЕВ! В. И. Ленин

ЗАЩИТИМ ДЕЛО ГДЛЯНА И ИВАНОВА!

ЕЛЬЦИН – ПРОСНУВШАЯСЯ СОВЕСТЬ КПСС

Вожаки демонстрации кричали в мегафоны требования об отмене цензуры и освобождении диссидентов и политзаключенных, а с тротуара их фотографировали суетливые иностранные журналисты.

Тут высокая входная дверь министерства чуть приоткрылась, из нее выглянул пожилой толстяк в застиранной бледно-голубой форменной рубашке – начальник министерской охраны. Увидев Катю, он хотел тут же закрыть эту дверь, но Катя была на стреме, она-то давно ждала этого момента и успела сунуть ногу в проем двери.

– Да не примет тебя никакой министр! – сказал на это начальник. – Убери ногу!

– Примет! – уверенно ответила Катя.

– Ага! Щас! – скептически заметил начальник и вдруг ловким толчком отстранил от двери и Катину ногу, и саму Катю. – Иди отсюда! – И захлопнул дверь.

Но Катя, упрямо дернув плечом, снова села на свой чемодан.

Рядом продолжала катить громогласная колонна демонстрантов. Иностранные журналисты продолжали фотографировать их и брать у них интервью. А над всем этим действом, на фронтонах зданий Ленинградского проспекта, продолжали висеть стандартные транспаранты советской эпохи:

УЧЕНИЕ ЛЕНИНА-СТАЛИНА НЕПОБЕДИМО,

ПОТОМУ ЧТО ОНО ВЕРНО

КПСС – УМ, ЧЕСТЬ И СОВЕСТЬ

НАШЕЙ СОВЕТСКОЙ ЭПОХИ

КОММУНИЗМ – ЭТО МОЛОДОСТЬ МИРА,

И ЕГО ВОЗВОДИТЬ МОЛОДЫМ!

С решимостью держать свою осаду до победного конца, Катя порылась в дорожной сумке, достала завернутый в «АиФ» пакет и развернула его. В пакете был обычный дорожный набор – половина вареной курицы, ломоть хлеба, два крутых яйца. Подумав, Катя быстрым жестом перекрестила свою еду и начала с курицы.

Начальник охраны, который через окно наблюдал за Катей, на такой демарш явно не рассчитывал. Он снова открыл дверь и вышел на каменные ступени.

– Министра вообще нет в Москве, понимаешь? – сказал он.

Катя смерила его взглядом с ног до головы и решила, что выбрала правильную стратегию. Продолжая есть, сообщила:

– Ничо, я подожду, когда прилетит.

– А прилетит – все равно не примет.

– Ага, – сказала Катя, продолжая жевать свою курицу. – А я не уйду, пока не примет!

– А я счас охранников позову, они тебя вышвырнут отсюда.

Катя скептически усмехнулась:

– Попробуй. А я вон тех журналистов позову, иностранных…

Тут подошла восемнадцатилетняя узбечка, стройная и худенькая, как кинжал, но с рюкзачком и с потертым чемоданом в загорелой руке.

– О! Еще одна! – насмешливо сказал начальник. – Из Ташкента прилетела?

– Я не прилетела, – ответила узбечка. – Я приехала. Из Питера. Из летной академии. Мне начальник академии сказал…

– Да знаю я, что они вам говорят! Все на министра спихивают. А если с вами чо в воздухе случится, кто под суд пойдет?

– Вы летчик? На пенсии? – вдруг спросила Катя.

– С чего ты взяла? – удивился он.

– А потому что летчиков злых не бывает. Небо злых не держит, – сообщила ему Катя и протянула узбечке крутое яйцо. – Будешь?

– Спасибо…

Узбечка села на свой чемодан, устало стянула с плеч рюкзак, открыла его и достала точно такой же, как у Кати, газетный пакет, тоже завернутый в «АиФ». Развернула, и там, как вы понимаете, тоже оказались половина вареной курицы, лаваш, два яйца и пара редисок. Усмехнувшись, узбечка и Катя чокнулись крутыми яйцами.

– Я Гюльнара Насибова. Из Ферганы, – сообщила узбечка. – А ты?

– Катя Осина, из Салехарда, – чистя яйцо, ответила Катя.

– Чокнутые… – заметил начальник охраны и ушел, закрыл за собой дверь.

Но Катя и Гюльнара даже не обратили на это внимания.

– У тебя отец на чем летает? – спросила Катя.

– У меня отец пастух, – ответила Гюльнара.

– Иди ты! А как же ты?..

– Хочу летать, – хрустя редиской, сказала Гюльнара. – И буду!

– Но ты хоть штурвал в руках держала?

– Честно?

– Ну…

Гюльнара оглянулась на закрытую дверь министерства. И сообщила негромко:

– Я вообще в самолете еще никогда не была.

– Иди ты! – снова изумилась Катя.

Тут Гюльнара достала из кармана пачку «Ту-134», выбила две сигареты и одну протянула Кате. Но Катя отрицательно покачала головой.

– Нет, спасибо. А разве узбечки курят?

– Узбечки не курят, а летчицы курят. – И Гюльнара неумело защелкала зажигалкой, прикурила и тут же закашлялась.

Катя посмотрела на нее укоризненно, но Гюльнара, откашлявшись и отдышавшись, заявила твердо:

– Но летать буду!

Тут из двери опять вышел начальник охраны. Суетливо и поспешно, с опаской косясь на демонстрацию, идущую по Ленинградскому проспекту, он не то приказал, не то попросил:

– Ну, всё! Всё! Валите отсюда! Освободите территорию!

Но Катя и Гюльнара не успели ответить, как к подъезду с одной стороны подкатила черная «Чайка», а с другой – на велосипеде – еще одна девушка с рюкзаком, тоже восемнадцатилетняя, но полная и пышногрудая, Марина Голубева. Из «Чайки» вышел министр с портфелем и тут же нахмурился, поскольку сидевшие на своих чемоданах Катя и Гюльнара загораживали ему проход.

– Это еще что такое? – спросил министр.

– Извините, Александр Никитович, – растерялся начальник охраны. – Это… Это приезжие…

Спрятав сигарету в кулак, Гюльнара первой вскочила со своего чемодана:

– Ой! Вы Александр Никитович? Министр?

– Ну, допустим, – сказал министр. – И что?

– Ой! – подскочила и Катя. – Я уже год не могу к вам попасть! Пожалуйста!..

– А в чем дело? – продолжал хмуриться министр.

Катя поспешно достала из сумки сложенный вчетверо лист.

– Вот заявление! Без вашей визы у нас не берут документы в летное училище! А у меня отец Виктор Осин, вы с ним в Афгане летали, помните?

– Ну, летал… – нехотя подтвердил министр. – И что? Если все, с кем я летал, будут мне своих детей подбрасывать… – Но все-таки взял Катино заявление. – На какое отделение ты хочешь?

– На лётное.

– На лётное?! – удивился министр.

– Александр Никитович, я в авиаклубе с двенадцати лет, я все самолеты знаю, – затараторила Катя.

– А у меня сто сорок прыжков с парашютом, – сказала Марина.

– А у меня черный пояс по дзюдо, – сообщила Гюльнара.

– И вы на лётное? – спросил у них министр.

Гюльнара и Марина протянули ему свои заявления.

Министр в замешательстве посмотрел на начальника охраны.

– Вообще-то, – вдруг сказал тот, – я в Саранском ДОСААФе Марину Попович прыжкам с парашютом учил…

В этот момент с Ленинградского проспекта снова донеслись усиленные мегафоном призывы демонстрантов к свободе и свержению власти КГБ, и министр поспешно взял заявления, написал на каждом «Допустить к экзаменам» и быстро скрылся за дубовой дверью.

Восторженно прыгая, Катя и Марина бросились обнимать начальника охраны. А Гюльнара разжала кулак с погасшей сигаретой, увидела на ладони ожог и выругалась по-узбекски.

Тут я обязан подтвердить, что отец у Гюльнары был действительно пастух, и никто в ее роду никакого отношения к авиации не имел. Всё ее детство родители кочевали по высокогорным пастбищам Памира в поисках травы для своих овец, трех вьючных верблюдов и пяти ослов. Летом верблюды и ослы, нагруженные свернутой кибиткой, ящиками и тюками, шли все время вверх, к леднику Медвежий, который талой водой орошал высокогорные пастбища. Вслед за этим караваном несколько женщин, подростков и собак гнали овец. А на горбу переднего верблюда, которого вел отец, поверх тюков с коврами и другим скарбом была укреплена войлочная люлька с высокими бортами, укрытыми цветастыми узбекскими платками. В этой люльке, на дне, на подушках из верблюжьей шерсти, в такт шагам верблюда раскачивалась семимесячная Гюльнара. Плакала ли она или хныкала, никто ее не слышал и не обращал на нее никакого внимания. Но вот издали доносится гул самолета. Он все приближается. Гюльнара замолкает и смотрит вверх. Над ней проносится МиГ, оставляя в небе широкий белый след. Девочка смеется, сует в рот палец, сосет его и засыпает. И во сне, раскинув руки, летит-планирует над Ферганской долиной. А самолет, делая «свечку», уходит все выше и выше над снежными верхушками гор…

И это, признаюсь, всё, что я смог отыскать в биографии Гюльнары, – всё, что спустя семнадцать лет привело ее в город Приволжск.

А у Марины Голубевой всё наоборот – не было отца, а мама была инструктором парашютного спорта в Москве, в Тушинском отделении ДОСААФ. И потому Марина с двух лет парила в воздухе, сидя в рюкзачке, прикрепленном у мамы на груди к ПСП – подвесной системе парашютистки. При этом в полете обе хохотали от удовольствия, хотя на земле маму нередко встречал какой-нибудь грозный начальник:

– Как ты смела?! С ребенком! А если бы вы разбились?!

На что мама спокойно отвечала:

– Во-первых, у меня семь тысяч прыжков. Во-вторых, а если бы я без нее разбилась? С кем бы она осталась?

Но это было давно, пятнадцать лет назад. А сейчас Марина сидела на кухне, не включая света. За окном была окраинная московская улица с портретами Горбачева и Лигачева в пустых витринах гастронома. Там кроме банок с баклажанной икрой, болгарского лечо и пачек соли давно уже не продавали ничего. Потом Марина увидела свою мать, та шла по улице с редкой добычей в вязаной авоське – три банки с сардинами и три со сгущенкой. Конечно, она изменилась с тех пор, как они вдвоем прыгали с парашютом – располнела, поседела, и походка стала какой-то утиной. Досталось ей…

Войдя в квартиру, мама включила в прихожей свет, прошла мимо Марининого велосипеда на кухню и удивилась:

– Ты дома? А почему без света?

– Ма, – сказала Марина, – нам нужно поговорить как женщина с женщиной.

– Ты беременна? – испугалась мать.

– Нет.

– Ты влюбилась в женатого? – Мать стала выкладывать продукты из авоськи.

– Нет, мама.

– А что случилось?

– Если я поступлю в институт, ты меня пять лет сможешь кормить?

Мать облегченно выдохнула:

– Ой, да с радостью! А куда ты?

– В Приволжск.

– Что-о? На кого?

– На пилота, мама.

– Ты с ума… Да ни за что! Твой отец…

– Я знаю, мама, – перебила Марина. – Его сбили в Анголе.

– Мариша, ну, пожалуйста! – Мать присела на стул. – В любой другой – МГУ, медицинский…

А потом был Приволжск, летное училище, медосмотры и тесты на устойчивость вестибулярного аппарата, концентрацию внимания, оперативную реакцию и уравновешенность. И вступительные экзамены по физике, математике, литературе. И – наконец! – на летном поле, в окружении самолетов и вертолетов всех эпох – торжественное построение курсантов по отделениям – летное, диспетчерское, инженерное. Старшекурсники в курсантской форме (и среди них тот самый водитель замызганного «жигуля», который высадил Катю), а также новички еще в гражданской одежде. Начальники курсов выкрикивали:

– Летное отделение построено!

– Диспетчерское отделение построено!

– Инженерное построено!

– Управленческое построено!

Пожилой, похожий на Жана Рено, заместитель ректора по организационно-воспитательной работе скомандовал: «Училище, равняйсь!» – и быстрым шагом прошел вдоль строя.

Стоя среди новичков, Гюльнара и Марина неумело выровнялись в шеренге парней летного отделения.

– Девушки, а вы будете стоя летать? – спросил их кто-то из старшекурсников.

– В каком смысле? – не поняла Марина.

– Ну, при вашем росте нужно или стоя летать, или подушки под зад подкладывать.

Старшекурсники хохотнули, а Марина не нашлась что ответить. Тут к ним приблизился замректора:

– Девушки, подровнять мыски! Еще подровнять! – И, дойдя до конца шеренги, выкрикнул на весь полигон: – Училище, смирна-а! – Он шагнул к ректору: – Товарищ генерал! Училище и новый набор курсантов построены!

– Вольно, – сказал ректор. – Товарищи курсанты Высшего авиационного училища! Поздравляю вас с началом учебного года!

– Ура-а! – на радостях отозвалась Марина и тут же осеклась под уничижительным взглядом заместителя ректора и смехом старшекурсников. – Ой, извините…

– Ничего, – усмехнулся ректор. – У нас не армия. Но… – Он поднял палец. – Дисциплина! Вам ясно?

– Так точно, – одновременно отозвались Марина и Гюльнара. – Ясно, товарищ генерал.

Стоя на окне второго этажа учебного корпуса, зареванная Катя, одетая в линялый халат уборщицы, издали смотрела на эту торжественную процедуру. Потом вытерла слезы, опустила тряпку в ведро с водой и продолжила мыть окна мужского туалета.

Заняв в общежитии крохотную комнату с двумя койками, Марина и Гюльнара перешивали на себя курсантскую форму, полученную на складе, когда в дверь вошли все тот же заместитель ректора «Жан Рено» и Катя с раскладушкой.

– Здравствуйте, девушки, – сказал «Рено». – Вы точно согласны, чтобы с вами тут эта уборщица жила?

– Да, согласны! Сто пудов! – отозвались обе.

– Я не уборщица! – расправляя раскладушку, гневно выпрямилась Катя. – Я будущий пилот!

– Ты – пилот? – усмехнулся замректора. – Ты физику завалила.

– Да ничо я не завалила! Вы меня из-за роста срезали!

– Само собой, – согласился «Рено». – Ты ж на пилота ростом не вышла. Сколько в тебе?

– Ну, метр пятьдесят семь… – нехотя сказала Катя.

– Вот! А на пилотов мы берем с метр шестьдесят пять.

– А мне всего восемнадцать лет. Я еще вырасту!

– Ну, когда выше швабры вырастешь… Пока!

И «Рено» ушел, а Катя ничком упала на раскладушку и разрыдалась.

– Да ладно тебе! Перестань!.. – сказали ей Марина и Гюльнара.

Катя рывком села, вытерла слезы.

– Все равно я буду здесь учиться!

И пошли учебные будни – у Марины и Гюльнары физика, высшая математика, история. А у Кати – уборка коридоров, туалетов, лестниц. Швабра, ведро с водой, половая тряпка и атака на заместителя ректора, постоянно бегавшего по коридорам:

– Валерий Иванович! Ну, пожалуйста! Разрешите мне быть вольнослушательницей!

«Рено» небрежно отмахивался на бегу, но Катя не отставала:

– Я лучше всех буду учиться!

Замректора убегал, даже не ответив, Катя в сердцах плескала из ведра воду на пол и остервенело драила этот пол шваброй, а из открытых дверей учебных классов были слышны голоса педагогов летного отделения. Там у Марины и Гюльнары были занятия по английскому, воздушному праву, радиообмену. А у Кати – всё то же мытье полов. Вымыв спортзал, она подходила к турнику и пыталась допрыгнуть до перекладины. Безуспешно. Тогда она направлялась к шведской стенке, взбиралась на нее, висела вниз головой и – как в детских снах – летела над тундрой, раскинув руки. Росла…

Опустить учебные будни или все-таки рассказать, как по утрам под песню Цоя курсанты делают зарядку на спортивных снарядах своего стадиона – подтягиваются на турнике, крутят «солнышко», толкают ядро. Но стоит Гюльнаре и Марине появиться на беговой дорожке вокруг футбольного поля, как к ним то и дело пристраиваются на бегу старшекурсники, флиртуют и пытаются познакомиться.

Тут, может быть, совершенно не к месту, но все-таки нелишне сказать, что город Приволжск возник на заре самолетостроения на выжженных солнцем приволжских степях, гладких, как женское колено, и плоских, как письменный стол Господа Бога. По этой причине тут могут безбоязненно взлетать и садиться все виды летательных аппаратов, от первых «этажерок» до космических кораблей, и, между прочим, именно сюда, в эти степи в апреле шестьдесят первого приземлился Юрий Гагарин.

Ну, а если говорить конкретно, то первым здесь еще в двадцатые годы возник АЗЛ – Авиастроительный завод имени, конечно, Ленина, потом Авиамоторный имени Октябрьской Революции, затем Бетонный и стройматериалов – ведь для взлетов и посадок тяжелых самолетов пришлось все-таки бетонировать ВПП, да и людям нужно было строить жилье. Бурный рост советской авиации, а затем космонавтики требовал все больше и больше летчиков, авиамехаников, диспетчеров и других авиационных специалистов, и правительство не жалело денег на их подготовку. Еще в 1944-м, едва немцев откатили от Волги, здесь основалось Высшее авиационное училище имени героя Николая Гастелло, позже переименованное в училище имени Юрия Гагарина. Огромные учебные корпуса, оборудованные по последнему слову тогдашней техники, с тренажерами всех видов самолетов, учебные классы, спортивные сооружения, общежитие для курсантов, административный корпус и собственный учебный аэродром с музеем летательных аппаратов и своим учебным авиапарком. Короче – летай не хочу…

Впрочем, вру – летать тут как раз хотели все, даже уборщица Екатерина Осина. И потому, драя по утрам лестничные пролеты, полы и подоконники административного корпуса, Катя с острой завистью смотрела издали на стадион. Там Егор Спешнев – тот самый парень, который высадил ее из своего «жигуленка», – крутил на турнике «солнышко», его сокурсник и толстяк Микола Гринько с открытым ртом столбенел при виде пробегавшей мимо худенькой Гюльнары, а второй сокурсник, грузин Вахтанг Микеладзе, увидев пышногрудую Марину, просто рухнул с гимнастических колец на землю…

Катя выжала половую тряпку и увидела того, кого каждое утро в 07:55 поджидала на лестнице административного корпуса.

– Валерий Иванович, здравствуйте! Ну, пожалуйста! Разрешите мне ходить на занятия! Вольнослушате…

– Отстань! – «Жан Рено» хотел проскочить мимо нее. – Скажи спасибо, что тебя уборщицей взяли.

Но Катя, загородив ему дорогу, не двигалась с места.

– Я лучше всех буду учиться!

– Осина, – осерчал «Рено», – ты меня достала!

– Еще нет, Валерий Иванович. Но я расту. Я уже на полсантиметра выросла!

– Да ну тебя! – все-таки обошел ее замректора и скрылся в своем кабинете.

– Всё равно я буду здесь учиться! – вслед ему крикнула Катя.

Потом у курсантов начинались занятия – физика, математика, английский, воздушное право… А Катя, домыв пол в ленинском уголке, доставала из кармана халата крохотную иконку Николая Чудотворца, ставила ее рядом с книгой «Новое мышление» М. С. Горбачева и Постановлениями XXI съезда, опускалась на колени на еще мокрый пол и, оглядываясь на дверь, шептала:

– Ну, прошу тебя, святый, сотвори чудо…

И что вы думаете? Хотите – верьте, хотите – нет (это, как говорится, ваше личное дело), но уже в декабре, то есть всего три месяца спустя после начала занятий, Катя снова сидела в кабинете ректора училища. На столе перед ректором лежала стопка распечатанных почтовых конвертов и тетрадных листов, исписанных ровным женским почерком.

– Четырнадцать… пятнадцать… шестнадцать… – считал генерал эти конверты. – Ну, ты даешь, Осина! Шестнадцать писем министру авиации! Думаешь, ему делать больше нечего, как твои письма читать?