Адриан Топоров. Последний рыцарь культуры

1.«Школа без искусств — мертвый дом»1

Адриан Топоров с внуками Стеллой и Игорем, г. Пермь, 1964. Фотография Г. Топорова, из личного архива семьи Топоровых.

До предела компьютеризированный ХХI век поставил перед педагогами практически любой страны задачу возобновления у учащихся тяги к чтению, а также обнаружил значительное падение их общего культурного уровня. Интернет и педагогические журналы в наши дни пестрят примерами вопиющей безграмотности даже, скажем, у студентов первого курса факультета журналистики Московского государственного университета. Так, например, Остапа Бендера в диктанте, проведенном с целью определения уровня их общей орфографической грамотности, они превратили в «Астапа Блендера», а также выдали перлы вроде следующих: поциэнт (пациент), рыца (рыться), удастса (удастся), врочи (врачи), нез наю (не знаю), генирал, через-чюр и т. д2. В этой связи представляется особенно интересным опыт ведущих педагогов минувшего столетия, сталкивавшихся с подобными проблемами на заре советской власти.

Одним из таковых был Адриан Митрофанович Топоров (1891—1984) — выходец из беднейшей крестьянской семьи на Белгородчине. Его педагогическая работа началась в 1908 г. в Курской губернии, затем он учительствовал на Алтае, где стал организатором знаменитой коммуны «Майское утро». В течение 20 лет А. М. Топоров учил детей и обучал грамоте взрослых коммунаров, создал библиотеку, музей, 2 театра, хор и струнный оркестр. С трудом верится, но в деревенской школе, в первые тяжелейшие годы после Гражданской войны, было 50 циммермановских скрипок!

Кроме этого, А. М. Топоров организовал читки художественной литературы. «Белинские в лаптях» прослушали в блестящем актерском исполнении учителя сотни книг классиков и советских писателей, высказали о них оригинальные и глубокие замечания. Накопленный материал вылился в легендарную книгу А. М. Топорова «Крестьяне о писателях». Ей нет аналога в мире. Она сделала имя автора известным не только в СССР, но и за его пределами (США, Австралия, Польша, Швейцария и пр.), была высоко оценена А. М. Горьким, В. В. Вересаевым, К. И. Чуковским, А. В. Луначарским, Н. А. Рубакиным, А. Т. Твардовским, М. В. Исаковским и др.

Как публицист, А. М. Топоров упомянут в энциклопедиях, признавался одним из лучших селькоров СССР3. Его статьи печатались в более чем 100 изданиях страны и за рубежом. Он известен как библиовед, эсперантист, языковед, музыковед и пр. Во всех этих отраслях культуры и знаний имел научные труды, публикации. Его личные фонды имеются в государственных архивах и музеях Киева, Москвы, Санкт-Петербурга, Николаева, Омска, Белгорода, Старого Оскола, Пермского и Алтайского краёв. Ему посвятил фильм «Майское утро» кинодокументалист Р. П. Сергиенко, ученик А. П. Довженко (ЦСДФ, г. Москва, 1988). О нем написаны биографические и художественные книги. За определенную схожесть судеб, ГУЛАГовское прошлое, несгибаемое мужество и литературный дар его называли «николаевским Солженицыным»4.

Последние 35 лет жизни А. М. Топорова связаны с украинским Николаевом, куда он попал, имея статус «врага народа», без права заниматься педагогической, литературной и общественной деятельностью. Тем не менее, А. М. Топоров активно вникает в культурную жизнь города, становится членом общественных советов областной библиотеки и краеведческого музея, общественным корреспондентом ряда газет, занимается краеведением, пишет книги и учебники. Он дружит или переписывается с А. Т. Твардовским, М. В. Исаковским, С. П. Залыгиным, Б. Л. Горбатовым, Е. Н. Пермитиным и другими знаменитыми людьми.

Второй виток славы педагога относится к 1961 году, когда в космос полетел Г. С. Титов, родители которого были любимыми учениками А. М. Топорова в коммуне «Майское утро». Сам космонавт-2 называл его своим «духовным дедом». А. М. Топоров становится желанным гостем в институтах и школах, издаются его книги: «Воспоминания» (1970), «Я — учитель» (1980), «Мозаика» (1985). Неслучайно в 2000-м году жители Николаева назвали имя А. М. Топорова среди имен 10 величайших горожан ХХ века, наряду с общественным деятелем Н. Н. Аркасом, адмиралом С. О. Макаровым, художником А. Д. Антонюком, поэтом М. С. Лисянским и др5.

Но главное в Топорове то, что он был Учителем с большой буквы. Позже он напишет:

«Человек, не любящий свою профессию, всякому делу обуза. Плох он и на заводе, и в поле, и в научной лаборатории, но хуже нет, коли окажется в школе. Педагог, не любящий детей, — нелепость»6.

В основе его собственной педагогической системы лежало мудрое высказывание Л. Н. Толстого из «Круга чтения»:

«Чтобы поверить в добро, надо начать делать его»7.

Адриан Митрофанович почти сто лет тому назад блестяще воплотил на практике отечественную культурно-педагогическую традицию с ее приоритетом воспитания перед обучением. Его философско-педагогические воззрения при этом значительно отличались от официальной доктрины формирования личности. Тем самым, он во многом предвосхитил образ «идеальной школы», нарисованный В. А. Сухомлинским в виде «Школы радости».

Государство, его идеологические органы и официальная наука относились к таким педагогам настороженно. Того же В. А. Сухомлинского не раз обвиняли в «абстрактном гуманизме», в том, что он «ввел туманное понятие, именуемое человечностью»8. Точно так же и А. М. Топоров пережил времена жестокой критики, его мучили проверками и придирками, снимали с работы. В одной из докладных записок в 20-х годах минувшего века так говорилось о его педагогических методах:

«Чтением, тоскливыми скрипичными мелодиями Чайковского и Римского-Корсакова учитель Топоров расслабляет революционную волю трудящихся»9.

В ответ на злобные выпады А. М. Топоров продолжал много и упорно работать, исследовал и применял связи образования с нравственным воспитанием и общечеловеческими ценностями. Использовал такие педагогические средства, как познание личности ребенка, слово, общение детей с природой, друг с другом. Он так формулировал своё учительское кредо:

«Неравнодушие — нерв педагогики. Щедрость — первая черта учителя. Он без оглядки отдаёт ученикам свои способности, умение, все свое время, всю свою душу. Конечно, чего-то он и сам не знает, а всего и не может узнать. Образование учителя тоже не безгранично. Но самоотдача его не имеет границ. Так, во всяком случае, должно быть»10.

А краеугольным камнем собственной педагогической концепции А. М. Топоров считал воспитание творческого начала учащихся и приучение их к чтению, реализовывая эти принципы в школе коммуны «Майское утро». В 1920 году двадцать мужиков, прихватив с собой баб и детей, ушли из села Верх-Жилинское на пустырь, чтобы начать новую жизнь. Э. Н. Горюхина, «Золотое перо России — 2008», писала, что это был

«величайший социальный эксперимент, в основе которого лежала культурная составляющая выдающегося педагога Адриана Митрофановича Топорова. Подумать только, в 20-х годах на Алтае строились коровники по типу датских скотных дворов. Выписывались из-за границы экономические журналы»11.

Действительно, коммуна «Майское утро» отличалась от других общинных организаций своего времени тем, что в ней культурно-просветительская работа стояла на первом месте. Благодаря самоотверженной деятельности молодого учителя, она вошла в практику жизни крестьян и их детей, стала потребностью и зажгла в их сердцах священный огонь творчества. В красоте и культурных ценностях сам Топоров видел фундамент для развития в человеке, и особенно в ребенке, нравственных, гуманных качеств. Понимали это и коммунары «Майского утра». «Без культуры коммуне не жить, — говорили они Адриану Митрофановичу. — Нам нужна школа, нужны наука, театр, хор, оркестр, курсы, лекции. Учи и весели нас!».

«Да, — писал А. М. Топоров, — так они и говорили: „весели нас“. И это весели понимали не как пустое развлекательное времяпрепровождение, а как способ бытия, как средство укрепления трудового энтузиазма, как мощное оружие борьбы за новую, настоящую жизнь»12.

Школа получила в тяжелые послевоенные годы все возможное: тепло, свет, книги, бумагу, карандаши, чернила, даже архидефицитные краски для рисования. Коммуна приобрела библиотеку, выписывала периодические издания для детей, оплачивала дальние экскурсии школьников, а Топорову построила большой и светлый дом.

Педагогическая деятельность А. М. Топорова в коммуне — это подвижническая работа энтузиаста народного образования, талантливого учителя-новатора. За три-четыре года его учащиеся не только усваивали учебный материал, но и свободно излагали мысли устно и письменно. Время его работы в школе не определялось расписанием. За небольшую зарплату он вел занятия сразу с шестью классами по всем предметам в две смены. Плюс внеклассная работа. Были и свои преимущества: начинать и заканчивать занятия учитель мог, когда ему и детям удобно. Строгого расписания, звонков на перемены не было. Просто, почувствовав усталость ребят, Топоров говорил: «Идите погуляйте!» Потом бил в шибало (кусок рельса, висевший у школы) и продолжал занятия. Бывало, по какой-то причине срывались они. Скажем, учителя вызвали в район. Возвращался он под вечер и видел, что время ещё не вышло. Снова бил в шибало, и сбегались все ученики, жившие неподалёку. И не один час в школе зря не пропадал, ребята правильно и вовремя питались, спали, гуляли, играли, готовили уроки.

Обучая коммунарских детей, А. М. Топоров много раздумывал над тем, что

«занятия в большинстве школ состоят из чтения, письма, бесед. Редко спектакли, еще реже пение (пение, а не рёв, каким богаты многие школы), совсем редко — музыка. Искусства в школах поставлены халтурно. Процесс обучения, обычно, страшно скучен»13.

Он где-то вычитал, что наименьшее количество уголовных преступлений совершают люди из мира культуры, и сделал свой вывод:

«Школа без искусств — мертвый дом… Конечно, не все дети одарены в равной мере, но никто не поколеблет моей уверенности в том, что все они способны воспринимать творения искусства, а в благоприятных условиях и участвовать в художественном творчестве. Убежден, что это воспитывает их не только эстетически, но и этически… Мои ученики рисовали, лепили, вышивали, устраивали конкурсы на лучшего чтеца, писали рассказы и стихи, пели по нотам, играли на музыкальных инструментах… Вели они и большую краеведческую работу. Год за годом отправлялись в походы по району, собирали экспонаты, отражавшие природу, историю, культуру, быт сибирской деревни. Записывали сотни образцов словесного и музыкального фольклора…

Рисование, живопись, лепка стали одно время повальным увлечением. В 1929 году попал в наши края скульптор С. Р. Надольский, автор знаменитого памятника «Героям 1812 года», украсившего Кутузовский сквер в Смоленске. Мы познакомились, сдружились, я пригласил его к себе, и он несколько месяцев гостил в коммуне, учил детей скульптурному мастерству. Сознаюсь, я и сам охотно лепил в классе вместе с учениками. Это подзадоривало их. Глиняные скульптурки обжигали для прочности в русских печах. Долго они украшали и школьные классы, и дома коммунаров.

Грешный человек, я не особо жаловал частушки «про миленка» старался воспитывать вкусы на поэтичных народных песнях, на произведениях музыкальной классики, отечественной и зарубежной. Вы, пожалуй, усомнитесь: «Как? Классика в сибирской глухой деревне полвека назад!» Но это было, это доподлинно так… Программа детского хора и большого хора коммуны была, как вижу теперь, довольно обширная. Исполняли народные песни: «Липа вековая», «Из-за леса темного», «Не белы-то снеги», «Вдоль по Питерской», «Ноченька»… Оркестр начинал с кадрилей, полек, казачка, гопака, не миновал «Камаринской», «Барыни», «Яблочка», добрался до мелодичных старинных вальсов, до мазурки Венявского. Но постепенно я вводил в репертуар наших певцов и музыкантов романсы и арии Глинки, Чайковского, Бородина, Даргомыжского, Римского-Корсакова, Танеева, Мусоргского, Бетховена, Моцарта, Шумана, Массне, Гуно, Мендельсона, Беллини, Брамса… — всего мне и не вспомнить.

В «Майском утре» на протяжении многих лет действовали два театра — взрослый и детский. Новые постановки давались каждый выходной, гастролировали мы и по клубам района. Конечно, далеки были от совершенства наши актеры, художники, костюмеры, и режиссер я был в полном смысле слова доморощенный. Но зрители всегда заполняли залы, и я видел сочувствие их, когда страдали герои на сцене, слышал взрывы хохота, когда плуты, ханжи, развратники, тунеядцы, самодуры попадали в нелепые положения и получали по заслугам. На каждом спектакле я убеждался, что наш немудрящий театр учит, воспитывает, возвышает души крестьян. И тех, кто в зале, и тех, кто на сцене. С детьми мы ставили сказки, небольшие отрывки, инсценировали рассказы. Такие, скажем, как «Бежин луг» Тургенева, «Мальчишки» Чехова, «Гаврош» Гюго»14.

Надо ли говорить, с каким восторгом воспринимались все топоровские культурные нововведения его учениками. Один из них, С. П. Титов, будущий народный учитель и литератор, писал об этом:

«Лишь позднее мне стало ясно, что сам учитель, работая над нами, хотел и для себя эстетического удовлетворения. Понимая нас и понуждая к искусству, иногда сердился, ругал, неистовствовал, сетовал, словно мы были виноваты, что не могли так быстро расти, слишком долго оставались детьми, не в силах были пока составить ему духовную среду»15.

А. М. Топоров был новатором по натуре. Ему претило все схоластическое, мертвое, оторванное от жизни. Он многое ненавидел в старой, царской школе, которая насаждала зубрежку, догматическое усвоение суммы разрозненных и нередко совершенно бесполезных знаний. Но и ультрареволюционные методы обучения, слепое, некритическое поклонение перед зарубежным опытом, характерное для послереволюционного времени, ему также претили. И он восставал против загибщиков от педагогики.

Особенно проявилась у Топорова склонность к педагогическим новациям в вопросе написания его учениками сочинений. Он признавался не раз, что устал читать шаблонные, суконные, безликие творения своих питомцев. И метался в поисках способов раскрепощения их языка:

«Полезнейшее наставление нашел я у К. Д. Ушинского:

«Основание разумной речи заключается в верном логическом мышлении, а верное логическое мышление возникает из верных и точных наблюдений».

Углубившись в историю искусства, узнал, что все мировые классики литературы, живописи, зодчества, музыки зорко наблюдали природу, жизнь прошлого и современного мира. И как ни поразительна была фантазия гениев, они отталкивались от явлений и фактов действительности. Казалось, я нашел ключ: будь верен натуре, учись видеть, наблюдать. Это и положил в основу обучения школьников писанию сочинений…

Всем классом мы шли, например, в лес, останавливались, и я предлагал: «Посмотрите вокруг внимательно, запомните всякую малость, какую увидит глаз, услышит ухо, почувствует кожа, нос, а потом дома напишите рассказ «В лесу зимой». Дети замолкали, сосредоточенно наблюдали. Некоторые записывали свои наблюдения в тетрадки. На месте мы тренировались в построении фраз. Сообща сравнивали и «отделывали». Одну и ту же мысль выражали по-разному:

— В глубоком снегу видны следы заячьих ног.

— На белом пушистом снегу написано много заячьих следов.

— Строчки заячьих следов лежат на снегу.

Большинство голосов решали, чья фраза лучше. Потом я спрашивал: «Кто еще заметил что-нибудь особенное?» Ребята говорили о большом вороньем гнезде из сучьев, прилепившемся вон на той сосне и наполненном снегом; о дороге на мельницу, вдавившейся в снег, как в перину; о том, что из деревни доносится крик петуха… И так далее, да с каждым днем больше…

Наблюдения захватили многих ребят. Натуру мы искали не только в поле и в лесу, брали бытовые темы: «Свадьба», «Спектакль в Глушинке», «Смычка». Наблюдали и за людьми… Намечали самого колоритного человека из коммунаров, совместно находили его характерные черты, ловили любимые словечки, отрабатывали каждую фразу портрета. Удачное описание «натурщика» изумляло ребят: «Как живой!» А я подчеркивал, что всякое художественное произведение радует, если оно правдиво.

Среди детских сочинений были рассказы, сказки, дневники, письма, портреты, инсценировки, стихи. У одних авторов преобладали описания, у других — диалоги, третьи пользовались и тем и другим. Одни нагромождали художественные детали, другие ограничивались двумя-тремя меткими штрихами, третьи копировали натуру. Тут им предоставлялась полная свобода… Вырастут дети физически, вырастет и их мысль. Они навострятся видеть типичное в жизни, систематизировать наблюдения, усиливать их светом больших идей. Наконец, к достоинствам писания сочинений с натуры нужно отнести и то, что они увлекают учащихся…

О своем опыте развития мышления и речи учащихся я написал пространную статью. Приложил к ней более 400 детских сочинений, но увидели свет, разумеется, лишь единицы из них… Год спустя в Москве вышел сборник «Свободные сочинения и детское творчество». В него включили фрагменты из моей работы…»16.

Приобщение коммунарских детей к искусствам, новая методика развития их речи — всё это привело педагога к мыслям об индивидуализации воспитания школьников. В одной из статей он писал:

«Натуралисты говорят, что в природе нет двух экземпляров, абсолютно похожих друг на друга. Это верно и в отношении людей. Отсюда понятно и требование педагогии — сделать воспитание человека индивидуальным. Истинное воспитание таким только и может быть, так как в каждом человеке важно уследить и развить не только то, чем он похож на других людей, а и то, чем от них отличается, чтобы его исключительное дарование не пропало даром для общества»17.

Постепенно он стал, по выражению того же С. П. Титова, «следопытом детских душ», которому

«хотелось узнать: к кому природа оказалась благосклонна, кому забросила в душу излишек своих даров, какими делами зажечь ученика, чтоб затеплился в его сердце огонек интереса?»18.

А. М. Топоров обогнал свое время, соединив обучение детей с каждодневным трудовым воспитанием. Ультрареволюционная педагогика объявляла ручной труд буржуазной принадлежностью, а он утверждал:

«Считаю: ручной труд — крупное достижение педагогической мысли. Всеми мерами необходимо насаждать его в советской школе»19.

И добавлял:

«Народная педагогика в основе своей справедлива, мудра. Не зря сказано, что праздность — мать всех пороков. Только в труде дети получают здоровое нравственное воспитание, растут порядочными, скромными, послушными, сильными, честными, чистыми»20.

В школе «Майского утра» труд был основой учебы и воспитания. Ребятам выделили особое многоотраслевое сельское хозяйство с подсобными мастерскими. В крестьянстве дети всегда росли в труде, теперь же он приобрел новый характер. По-прежнему не был игрой, не был баловством, а был жизненной необходимостью для семьи и для общества. Это приучало школьников к порядку, дисциплине, аккуратности. Вместе с тем работа лишилась батрацких черт, она не изматывала детей, стала творческой и увлекательной. Когда, к примеру, ученики садились на трактор, то это вызывало зависть сверстников и уважение взрослых. И для Топорова, и для взрослых коммунаров показалось бы чрезвычайным происшествием нарушение школьниками учебной или трудовой дисциплины. За 12 лет его работы в коммуне не было ни одного случая серьезного нарушения этой дисциплины его воспитанниками. А как гласит чешская народная пословица: