- -
- 100%
- +
Горячее солнце лезет в глаза и игриво, но назойливо гладит по щеке. Я нашариваю на прикроватной тумбочке телефон, сверяюсь со временем и, выдохнув, снова утопаю затылком в мягкой подушке.
За окном колышутся узловатые ветви яблонь с набухшими зеленоватыми почками, в лоскуте насыщенно-голубого неба парят черные птицы и медленно проплывают кучевые облака. Несмотря на раннее утро и понедельник, по венам курсирует неведомая, бодрящая энергия — новый день просто обязан восстановить мое душевное равновесие, утраченное накануне.
В доме царит тишина, но я все равно мучительно к ней прислушиваюсь и молюсь, чтобы ничто ее не нарушило.
На улице вдруг раздается хриплый, пронзительный крик петуха, и у меня холодеет душа.
— Только тебя, чучело пернатое, нам не хватало!.. — Я вскакиваю и захлопываю раму, но, сколько ни вглядываюсь в заросшие сухим хмелем завитки соседского забора, разобрать ничего не могу. Прооравшись, невесть откуда взявшийся петух затыкается, дом опять погружается в благостное безмолвие.
Набрасываю халат и на цыпочках крадусь в ванную. Мама спит на диване в гостиной — скомканный плед наполовину сполз и почти скрыл из виду бумажные пакеты с логотипами дорогих магазинов, горкой сваленные на полу.
Из родительской спальни доносится раскатистый храп и перегар — вчера вернулся отец, он пробудет у нас до самого вечера, — и вся моя беззаботность вмиг улетучивается.
Забрав пару пакетов, я осторожно закрываюсь на защелку, тонкой струйкой пускаю теплую воду, умываю заплаканное лицо и, задумчиво уставившись в зеркало, долго-долго чищу зубы и расчесываю волнистую каштановую шевелюру.
Подарки отца — фиолетовый свитер из кашемира и темно-зеленая клетчатая юбка — садятся как влитые, но, если бы мне дали возможность выбирать, я бы купила для себя что-то другое. А их бы и вовсе не приняла.
На ходу запихав в рот бутерброд с сыром и колбасой, влезаю в пальто и ботильоны и, подхватив сумку, выбираюсь на теплый, пахнущий талой водой апрельский воздух.
У калитки ждет верный Илюха — помятый и всклокоченный, ветровка расстегнута, левый рукав вымазан в грязи. Он жует жвачку и болезненно морщится от солнца, но, завидев меня, застывает с открытым ртом, краснеет как рак и бубнит:
— Привет, Ходорова! Ты как всегда... сногсшибательна.
Обхожу отцовский джип, припаркованный прямо на вымощенной камнем дорожке, и тяжко вздыхаю:
— Спасибо, Рюмин! К сожалению, о тебе того же сказать не могу.
— Да уж... Допоздна помогал дядьке в гараже, потом с пацанами посидели. А потом этим лохам с хутора нормально так навешали. Чтоб боялись! — Илюха плюет на грязное пятно, пробует его оттереть и тут же настораживается: — Лер, зацени-ка, там кто-то живность завел. Неужто Брунгильде полегчало?
Проследив за его взглядом, я становлюсь на цыпочки и снова всматриваюсь в глубины соседского двора, но, кроме полоумного петуха и пары кур, никого не нахожу.
— Да непохоже... Может, это сиделка постаралась?
Илюха пожимает плечами и трогается с места. До первого урока остается пятнадцать минут, и мы ускоряем шаг.
Он достает телефон, наводит на меня камеру и засыпает дурацкими, каверзными и смешными вопросами. Он вечно все снимает — «ведет свою летопись» — и собирается когда-нибудь смонтировать полноценный фильм о нашей жизни.
Я отвечаю ему в тон и звонко хохочу, и близняшки из девятого с завистью и ужасом оглядываются.
Несмотря на глубоко посаженные глаза, мелкие темные кудряшки и склонность к полноте в детстве, Рюмин считается первым парнем в поселке Сосновое — он веселый, отмороженный и без лишних раздумий пускает в ход кулаки. По нему сохнут девчонки со всей округи, однако меня с ним связывает крепкая, проверенная временем дружба.
За выходные снег окончательно растаял, теплый ветер треплет волосы, взвивается ввысь и бьется в кронах вековых сосен. В домах вдоль центральной улицы кипит жизнь: хозяйки начищают окна, звучат хиты попсовой радиостанции, гремят цепями дворовые собаки, плачут дети, не желая собираться в детский сад.
Впереди белеют стены православной церкви, а рядом с ней притулилась наша ветхая кирпичная двухэтажная школа.
Время в Сосновом будто не движется, здесь никогда ничего не случается и не меняется — однако событие, выходящее из ряда вон, две недели назад все же произошло. Нашу директрису Анну Игнатовну, ту самую Брунгильду, энергичную и еще не старую, прямо на рабочем месте разбил инсульт — теперь она лежит дома парализованная, и дважды в день к ней приезжает соцработник из Задонска. Поговаривают, что дела у Брунгильды плохи, к работе она уже не вернется, значит, в следующем году из районного бюджета не выделят средства на школьный ремонт.
Становится невыносимо грустно: неужели построенная в позапрошлом веке школа, как и Брунгильда, доживает последние деньки?.. Больше никто о ней не позаботится, и после нашего выпуска ее точно закроют, а немногочисленных сосновских учеников переведут все в тот же Задонск — наш райцентр.
— Да, жалко Брунгильду... — шмыгает носом Илюха и глухо цедит сквозь зубы: — А Маринушка, дочура ее, и правда с гнильцой — бросила беспомощную мать в беде. Хотя... Лучше пусть эта шалава сюда не суется. Рады ей не будут.
Когда-то давно, в далекой юности, Марина чуть не увела из семьи Илюхиного отца. Слухи до сих пор змеями ползают по округе, но я в них не вникаю — даже если что-то и было, это уже не имеет значения. Про нас тоже многое сочиняют.
— Так она же где-то в Москве живет, Илюх. Да и отца твоего давно нет на этом свете.
— И хорошо, что в Москве. Иначе я бы всей ее семейке устроил «дольче виту».
— Рюмин, Ходорова, здорово! — Нас нагоняют Ринат Аитов и Владик Рощин, радостно скалятся и затягиваются сигаретами, и я, степенно кивнув им, спешу к поросшему мхом крыльцу.
— Лера, доброе утро! — Завидев меня, девчонки бледнеют, перестают чесать языками и благоговейно улыбаются — я прекрасно знаю, как они на самом деле ко мне относятся, но мой статус незыблем. Я работала на него девять гребаных лет и теперь имею полное право почивать на лаврах. Так что девочкам тоже хватает снисходительного кивка.
— Лера-холера! — орет выросший откуда-то из-под земли конопатый первоклашка, и я злобно шиплю:
— Потеряйся, убогий.
Илюха тут же хватает его за красное ухо и с хрустом выкручивает.
— Че ты сказал, шкет? А ну извинился! Быстро! Косарь с тебя завтра, в это же время, понял? Кому-нибудь пикнешь — завалю.
Мелкий ноет, послушно просит прощения и, накрыв пострадавшее ухо ладошкой, отбегает на безопасное расстояние. А зазевавшуюся в проеме лохушку Ингу я сама со всей мочи дергаю за патлы и сметаю с пути решительным тычком в ребра.
Нужный градус страха поддержан, школьная жизнь продолжается своим чередом. И пусть однообразие иногда вызывает желание взвыть, оно же успокаивает и обнадеживает.
Я сажусь за третью парту в первом ряду, выуживаю из сумки учебник и, полистав, нахожу заданный параграф.
Звенит охрипший звонок, грохот стульев и крики учеников смолкают — только ошалевшая муха жужжит между пыльными рамами да математик с упорством маньяка скребет мелом по доске.
Бесшумно раскрывается дверь, и в кабинет торжественно вплывает наша классная, за ней следом вваливается высокий русоволосый парень в черном костюме с иголочки и кипенно-белой рубашке. Уставившись в пол, он смиренно замирает за плечом Раисы Вячеславовны, и душное помещение заполняет шепот и гул голосов. Грянула сенсация местного значения: в конце учебного года к нам определили новенького!..
Впервые за все десять лет.
Я стараюсь не показывать интереса, да новенький его и не вызывает — обычный напряженный ботан в скучных шмотках и со спортивным рюкзаком.
Разочарованно усмехаюсь и барабаню длинными ногтями по столу, но парень вдруг поднимает голову и враждебно пялится.
Я заглядываю в его темные, будто совсем без радужки, глаза и обжигаюсь об осознание: а он неплох… Нет, он обезоруживающе, убийственно красивый. Дерганый. Сложный. Нездешний. Другой...
— Знакомьтесь: Волков Ваня! — представляет его Раиса, натягивает самую широченную из улыбок и с нажимом продолжает: — Надеюсь, вы с ним подружитесь, дорогие ребята!
***
Глава 2
Главная в школе — я, и интерес пришельца должен достаться именно мне, но новенький быстро проходит на галерку второго ряда, садится возле лузерши Инги Бобковой и всем своим видом показывает, что не намерен трепаться и заводить здесь друзей.
Занятия тянутся до безобразия долго. В голове гудит, мысли то растекаются густым киселем, то пускаются в бодрый галоп. Мне нужно постоянно держать новенького в поле зрения и наблюдать за сдержанными плавными жестами и уставшим бледным лицом.
Этот Волков и вправду изрядно напоминает чистенького отличника, но ровно до тех пор, пока не вперяет в человека черный, жуткий, неподвижный взгляд. Из него тут же лезут сломленность, глухая ярость и темная притягательность — такая мощная, что я впадаю в шок, а следом — в уныние. Впрочем, я такая не одна — смятение на лицах девчонок непередаваемо.
Но унывать мне никак нельзя — слабость вожака считывается стаей на уровне инстинктов, поэтому я, обворожительно и дерзко улыбаясь, на каждом уроке поднимаю руку, плавно покачивая бедрами, проплываю по ряду, уверенно отвечаю у доски и получаю заслуженные пятерки.
Илюха шумно и прерывисто вздыхает, Владик и Ринат откровенно глазеют на мою грудь, девчонки бессильно злятся, а новенький... тупо не обращает на меня внимания. Вообще.
Зато вполне мило общается с зашуганной соседкой по парте, которая, кажется, и говорить-то толком не умеет, и я внезапно догоняю значение отцовской любимой поговорки...
«Что, Валерка, локоть близко, да не укусишь?» — по пьяной лавочке обожает глумиться папаша, и еще одна неразрешимая проблема валуном падает на плечи. Он сейчас дома и уже наверняка успел смешать пиво и коньяк.
На последней перемене я, проигнорировав необходимость надеть пальто, вытряхиваюсь на улицу, с удовольствием глотаю свежий теплый воздух и иду к курилке.
Благодаря стараниям Брунгильды, в нашей школе учатся почти триста человек — кроме поселковых, сюда каждое утро на желтых автобусах привозят детей со всех окрестных сел и деревень. У нас нет «классового расслоения» — на перекурах и совместных пьянках тусуются и восьмиклассники, и будущие выпускники. Вот и сейчас в курилке «общий сбор» — парни осторожно обсуждают появление чужака.
— Как вам этот Волков?
— Борзый какой-то.
— А по мне, вроде ниче.
— А вот сегодня и проверим! — От небольшой толпы отделяется внушительная фигура Илюхи и направляется в мою сторону.
Рюмин кидает окурок точно в урну, делится со мной половинкой мятной жвачки и напряженно заглядывает в глаза:
— Лер, ты чего понурая? Что-то случилось?
— Отец приехал, этим все сказано... — От простого участия у меня кривятся губы и наворачиваются слезы. Утыкаюсь носом в пахнущее сигаретным дымом плечо лучшего друга, всхлипываю и безудержно реву, и большая жесткая ладонь гладит мои волосы. — Всю ночь уму-разуму учил, довел до истерики. Придурок...
— Да, я утром видел его тачку. Хреново, Лер, но он же ненадолго?
— Слава богу, сегодня вечером отвалит.
— Понял. Значит, ты все же сможешь без проблем выйти из дома.
***
Шестым уроком русский язык, и Раиса, допив в учительской чай, по звонку вбегает в класс одновременно с нами.
— Ванечка, ну как? Влился в коллектив? — первым делом тревожится она, и новенький, почтительно встав, до мурашек приятным голосом произносит:
— Да, Раиса Вячеславовна, я очень рад, что меня зачислили в ваш класс.
Я до нежного хруста в позвонках сворачиваю шею и снова зависаю на его словно вылепленном из гипса лице, но он смотрит сквозь меня, а потом и вовсе садится и утыкается в учебник. Щеки Раисы трогает еле заметный румянец.
— Ванек, сегодня вечером мы собираемся у поезда — потусить. Давай с нами! — предлагает находчивый Илюха. Аитов и Рощин горячо поддерживают его идею, а девочки восторженно пищат — попробовали бы они не запищать.
— Да, Илья, отличное предложение! — вторит им училка. Волков, которого явно застали врасплох, двигается к сгорбленной Инге и, не слишком натурально играя в скромность, выдает:
— Я приду, только объясните куда. И при условии, что Инга тоже пойдет.
Потрясенная Бобкова скрючивается еще больше, но тут происходит невероятное: все мои верные друзья, фанаты, воздыхатели и подражатели разом забывают о моем присутствии, переключаются на нее, вспоминают имя и начинают умолять:
— Да, Инга, пойдем! Будет круто! Ну пожалуйста...
Просияв, та на манер сувенирной собачки качает и качает головой, а мой привычный, уютный мир покрывается опасными трещинами.
Чем его покорила эта дистрофичная серая мышь с жиденькими волосами? Вечно заваливает письменные задания и тесты и не может перекричать блеяние Рюмина, которым тот сопровождает ее устные ответы. Она боится поднимать руку, отказывается выходить к доске, и ей щедро лепят двойки.
Зато Ваня... интересует меня. Очень.
Может, потому что он — новый человек в нашем захолустье? Или потому, что на нем мое отточенное мастерство обольщения дало сбой?
Я не знаю, какая деталь во мне вышла из строя, но настолько тревожно, противно и горько мне не было еще никогда.
***
Глава 3
Слишком бурная реакция на неудачи — корень всех моих бед.
Не только я жажду Ваниной заинтересованности. Однако с ним все странно, мутно и покрыто завесой тайны.
Школа весь день бурлила: Раиса туманно намекнула, что Волков — очень талантливый парень и приехал издалека, но попросил об этом не распространяться, девчонки упорно искали его страницу в соцсетях и нашли только какое-то неактуальное старье, парни посматривали на него с задумчивым любопытством. Рюмин мрачно отмалчивался. Сам же виновник переполоха вел себя подчеркнуто вежливо и дружелюбно.
Новенький пробыл тут всего день, а последствия уже плачевны — своей загадочностью и парой ничего не значащих фраз он произвел настоящий фурор, перетянул все внимание на себя и эту дурнушку Ингу, а я осталась не у дел, потеряла контроль над ситуацией и ощущаю острую нехватку кислорода.
Несколько лет назад я читала статью о причинах быстрого распространения ковида — пожилой ученый объяснял их тем, что люди еще не успели адаптироваться к новому вирусу, а вирус — к людям. Произошла «встреча незнакомцев», вызвавшая сбой в работе человеческого иммунитета и ужасающую, катастрофическую пандемию.
Появление Волкова в нашем замкнутом сонном мирке представляется мне чем-то подобным. Возможно, этот факт стоит просто прожить и принять, но присмотреться тоже не мешает.
Спотыкаюсь о торчащий из земли железный прут, шмякаюсь на коленки и шиплю от тупой боли. Колготкам конец, на грязной разорванной ткани проступают капельки крови. Хромая и чертыхаясь, как побитая собака ковыляю домой. Я даже рада, что Илюха остался с пацанами — не мчится меня выручать, не стоит над душой и не окружает назойливой заботой.
Отворяю кованую калитку и тихонько просачиваюсь в засыпанный белым щебнем и украшенный молодыми туями двор.
Джип переместился в гараж, из приоткрытого кухонного окна раздаются громкие голоса, и мышцы мгновенно сковывает от напряжения — отец наверняка развалился за столом, заливает в глотку дорогой коньячище и кроет деловых партнеров отборным матом, а мама внимательно слушает, кивает и прислуживает ему на манер официантки.
Бизнес папаши базируется в областном центре за триста километров отсюда. Для удобства он прикупил себе двухуровневую квартиру в элитном районе, а к нам наведывается только по понедельникам или вторникам, и я ненавижу эти чертовы дни.
В надежде тайком проскочить в свою комнату и спокойно дождаться отцовского отъезда, быстро разуваюсь, но план с треском проваливается — папаша меня замечает:
— Валерка, ты чего не здороваешься?!
По одной лишь интонации я понимаю, что он уже в стельку, значит, сейчас последует экзекуция. Набираю в легкие побольше воздуха и смиренно тащусь на кухню.
Мама дрожащими пальцами комкает полотенце и кисло мне улыбается.
— Привет, пап! — Занимаю стул за дальним концом стола и с благоговейной признательностью смотрю в красные прозрачные глаза родителя.
— Ну че, угадал с размером? — Он откладывает вилку с нанизанным на зубцы куском шашлыка и оглядывает мой прикид.
— Конечно угадал, пап. Ты не представляешь, как я обрадовалась, когда надела!..
— А почему тогда прячешься? — крякает он. — Как так? А?
Я вжимаю голову в плечи и лепечу:
— Хотела сначала сумку положить… А вещи правда отличные, классно смотрятся…
Папаша прищуривается, но должного восторга в моем блеянии не улавливает и хрипит:
— Пустомеля. Безмозглая дура! У тебя есть хоть какие-то интересы, кроме шмоток? — Он заводится и орет так, что на бычьей шее вздуваются жилы. — Думаешь, раз десятый класс, можно расслабиться? Пацаны спрашивают: что да как, как дочка, а мне и ответить нечего! За каким я пашу как вол и спускаю на вас все бабло? Ты носишь мою фамилию и должна быть лучше всех! Я тебя обеспечиваю, за остальное отвечаешь ты, поняла?
Я задыхаюсь от обиды и чувства протеста и до побеления костяшек сжимаю кулаки. Хочется выкрикнуть, что приезжает он к нам только для того, чтобы напиться, показать превосходство, самоутвердиться и спрятать от любовницы часть налички в смывном бачке, но я молчу. И ему не нравится мой взгляд.
Мерзко улыбаясь, он смахивает со стола приборы и посуду и, под звон и грохот, повелевает:
— Собирай.
Я не двигаюсь.
Через секунду оглушительной тишины ко мне подлетает мама и пытается смести осколки веником, но отец, не сводя с меня глаз, лупит ладонью по столу, багровеет лицом и рявкает:
— Собирай, я сказал! Устроили тут! Гребаный курятник!
Кошусь на мамину умоляющую физиономию, сползаю со стула и, опустившись на разбитые коленки, голыми руками сгребаю острые осколки и высыпаю в приготовленный мамой мешок. Отец долго и пристально наблюдает за действом, вздыхает и ерошит мои волосы:
— Ладно, Валерка, хватит, а то порежешься. В общем, так. Я через неделю приеду. И чтобы к тому моменту ты придумала, чем займешься. Дело должно быть серьезное, а не эти тряпки и цацки. Доложишь! — Он сверяется с массивными золотыми часами на широком запястье, встает и, шатаясь, тащится к дверям. — Поеду, Том.
— А если на дороге остановят? — По какой-то неведомой причине мать продолжает о нем тревожиться, и это действует на него магически.
— Не волнуйся, зай. Зря, что ли, мой кореш Сашка — полковник полиции?
Скриплю зубами от злости и вселенской усталости, но тоже поднимаюсь на ноги.
Папаша примирительно нас обнимает, целует в щеку воняющими перегаром и луком губами и отваливает, снаружи визжат гаражные ворота и урчит мотор, а у меня от облегчения случается истерика.
— Почему ты терпишь его, мам?! Почему не разведешься? Весь поселок говорит, что у него там другая, и она из него веревки вьет, а ты... тупо молча унижаешься. Я не хочу так жить, мам. Я больше не выдержу!
Мама сжимает в линию бледные губы и отчеканивает:
— Хорошо, Лера, принимается. Только ответь мне на один-единственный вопрос. Ты любишь этот дом, дорогие духи, вкусную еду и брендовые шмотки? Так вот. Без него у нас их не будет. И пока я делаю вид, что у Ромы никого нет, ни у кого из знакомых не хватает духу над нами смеяться.
Я безнадежно проигрываю дуэль наших взглядов — в висках стучит, рвущийся наружу вопль отчаяния раздирает горло, но я неимоверным усилием воли его подавляю.
На ходу зацепив забытую отцовскую зажигалку, сбегаю в комнату, раскрываю шкаф и сгребаю в кучу вещи и обувь, однако мама настигает меня и ловко заламывает за спину руку:
— Ты что удумала, ненормальная?
— Собираюсь все это сжечь и не быть перед ним в долгу!!!
Зажигалка легко перебирается в карман маминых спортивных штанов, мама отходит в сторонку, а я оседаю на пол. Зубы отбивают дробь.
— А чего ты хочешь? Жить как я? Нет? Тогда не расхолаживайся. Одиннадцатый класс и выпуск не за горами. Может, папа и перегибает с методами, но с лихвой компенсирует моральный вред. Уничтожив вещи, кому ты сделаешь лучше, Лер? Просто подумай об этом. Хорошенько подумай.
Мама благоразумно оставляет меня в одиночестве и плотно прикрывает за собой дверь, а я упираюсь затылком в холодную стену и рассматриваю гладкий белый потолок.
В восьмом классе я вела страницу в соцсети и врала многочисленным подписчикам, что живу в Москве. Я и там была лучшей во всем и блистала, а мой фирменный макияж назывался «Королева эльфов». Но меня подловили на лжи и прозвали сельской королевой. Долго хейтили, преследовали в личке, высмеивали, сводили с ума. А я всего-то пыталась вырваться отсюда, пусть даже мысленно.
Здесь нет ничего, кроме сосновых лесов, непролазных болот с россыпями черники и огромного водохранилища, воды которого — то нежно-голубые, то тревожно синие, безжизненно черные или скованные льдом — простираются до самого горизонта.
На берегу растут ветлы и покоятся лодки — сломанные и трухлявые. Когда-то на них передвигались охотники и рыбаки, но уже очень давно никто в Сосновом не занимается промыслами.
Чтобы жители окончательно не озверели от праздности, стараниями Брунгильды на песчаном пляже появились беседки и лавочки, а рядом с церковью поставили списанный зеленый локомотив с пассажирским вагоном, цистерной и платформой для перевозки грузов. По задумке директрисы, в поезде должен был открыться музей железных дорог, но, пока она добивалась на него дополнительных субсидий, локомотив заржавел, вагон разворовали, а зону отдыха загадили.
Развлечения молодежи не отличаются разнообразием: летом мы купаемся в ледяных водах водохранилища и сидим на обломках тех самых лавок, а когда идет дождь — прячемся в раскуроченном вагоне. Ну а зимой проникаем в ветхую баню одинокой, выжившей из ума бабки-ведьмы, обитающей в халупе у берега и, подкинув в печку пару поленьев, устраиваем шумные вписки.
Одни и те же лица. Одни и те же занятия и разговоры... Все здесь пропитано скукой, люди больны ею и уже не стремятся покинуть эти края, а пределом их мечтаний является переезд в стотысячный Задонск.
А новенький, он... как свалившийся с неба инопланетянин, который, если захочет, может рассказать о других мирах и реальностях и даже забрать с собой. И я бы признала, что он гораздо интереснее меня, если бы имела право на слабость.
***
В стекло ударяется мелкий камешек, кто-то тихонько, но требовательно свистит. Я вскакиваю, стираю ладонью слезы, отодвигаю штору и в ярком свете оживших окон соседнего дома вижу всклокоченную Илюхину голову.
— Ле-ер, готова? — хрипит он. — Давай резче, я уже минут десять жду!
— Один момент! — Метнувшись к зеркалу, я быстро крашу губы, подвожу опухшие глаза карандашом и влезаю в джинсы и свитер.
***
Глава 4
Мама как ни в чем не бывало наводит порядок на кухне и увлеченно болтает по телефону с тетей Яной, главной разносчицей поселковых сплетен. Та работает парикмахером и пилит ноготочки в крутом салоне в райцентре, и завтра мама поедет в Задонск — тратить отцовские деньги, наводить красоту и зависать с ней за рюмкой чая в шашлычной.
Крикнув с порога, что иду гулять с Илюхой, застегиваю пальто и ботильоны и, несмотря на еле слышную боль в коленях, легко выпархиваю в весеннюю ночь.
Ветер по-прежнему исступленно треплет макушки черных сосен, но он теплый и пахнет маем — клейкими тополиными почками, хвоей и смолой.