- -
- 100%
- +
Солнечный свет. Добрый и теплый, согревающий кожу сквозь камуфляжную сетку зеленых листьев, рябью скользящий по стенам маленькой комнаты, изгоняющий из души все печали и тревоги… Справедливый и не терпящий вранья, озаряющий все темные углы и закоулки, выводящий на чистую воду лгунов. Слепящий и нестерпимо яркий — под его пристальным взглядом линяют, высыхают и превращаются в черные угли. Вечный, дающий и забирающий жизни солнечный свет…
***
Летними вечерами перед закатом я обожаю сидеть на подоконнике и рассматривать балконы и окна серой панельной пятиэтажки напротив.
Как только солнце спрячется за ее крышей, внутри квартир загорится желтый свет, появятся люди, скрывающие свои уютные мирки за прозрачными занавесочками. Люди, однажды нашедшие друг друга, создавшие крепкие нормальные семьи, застывшие в любви. Люди, чье время льется в фарфоровые чашки янтарным чаем из носиков заварочных чайников…
Мне нравится сочинять истории про каждого из них, мечтать и облекать свои прилетевшие из-за далеких пределов вселенной мысли в угловатые странные стихи.
Что еще остается бледной моли Таньке Горюновой, которую все детство стригли под «горшок» — «чтоб не подцепила вшей», которая донашивала за старшим братом вещи, пока они не стали явно жать в груди, которая вдоволь наедалась конфетами лишь раз в году — когда отцу выдавали на заводе новогодний подарок в шуршащем пакетике.
Отца и брата уже давно нет в живых, а за хлипкой фанерной дверью моей комнаты все продолжается и продолжается затяжная гулянка, устроенная матерью и ее собутыльниками.
Я сильнее кутаюсь в чужую серую толстовку и машинально принимаюсь накручивать на палец длинную, черную как смоль прядь своих ведьминских волос — как только я открыто взбунтовалась против «горшка», они за полгода выросли до поясницы, стали густыми и блестящими.
— Танька! Выйди-покажись! Мать зовет! — скребется в дверь и глухо нудит отчим Валя, пожилой алкоголик, с которым мать зачем-то прошлым летом расписалась.
Не отрываясь от разглядывания чужого захламленного балкона, я грубо и громко посылаю Валюшку по матери.
— У-ух! Отродье! Ведьма… — обиженно приговаривает он и шаркает обратно на кухню, к товарищам.
Такая я и есть — ведьма. Длинная, худая как палка, но по закону подлости бюст мой будоражит умы мальчишек с восьмого класса. Об этом без слов кричали их вожделеющие взгляды, и хорошо, что обращать на меня внимание в открытую одноклассникам было не положено по статусу.
Это потом, когда у меня появилась Ви и ворох общей с ней одежды, мутить со мной уже не возбранялось, и они честно пытались, но… Бр-р-р! Как вообще можно?..
Я жду не этого. Я томлюсь от предчувствия той любви, в которой двое навечно застывают, как в янтаре — осколке солнца. Как это уже случилось с Ви.
Но она-то подобного достойна.
Ви говорит, что самыми яркими воспоминаниями ее детства были визит Деда Мороза и Снегурочки в ту зиму, когда ей исполнился год, а еще — первый отдых с родителями на горнолыжном курорте, Барби, после которой коллекция наконец была собрана полностью, светящийся в темноте неоновый лак для ногтей.
Самым ярким воспоминанием моего детства был сгоревший пуховик, упавший с веревки над газовой плитой, и последующая пробежка в школу по утреннему морозу в тонком свитере. А еще — то, как я пару недель ходила по улице в белых фигурных коньках на шерстяной носок, потому что у старых ботинок, доставшихся в наследство от брата, вдруг отвалились подошвы.
Но я не в обиде на жизнь, и себя мне не жалко. Ну, разве что совсем немножечко. Ведь все в ней почти наладилось, как только в квартиру этажом выше три года назад переехала Вика — Мальвина из сказки, и ее мама, тетя Анжела.
А окончательно жизнь наладится, когда моя мама, пребывающая в штопоре уже много недель, снова «завяжет», как это обычно и происходит, и звон стаканов, хохот и вопли за фанерной дверью наконец на несколько месяцев стихнут.
Все будет хорошо, потому что на дворе лето, потому что мне всего шестнадцать, потому что иначе и быть не может!..
И мы с Ви, в пух и прах разодетые и накрашенные, однажды вечером пойдем гулять по набережной, где встретим парня, который обратит внимание именно на меня, потому что я так жду, что и со мной случится что-то хорошее.
Кто-то хороший.
Я верю в это всей душой. Я так надеюсь на это.
Вздыхаю, перестаю нещадно кусать окровавленную губу, перевожу взгляд с балконов на розовеющее над ржавыми антеннами небо и, захлебываясь от нахлынувших чувств, словно мантру, шепчу:
Тихонько стороной проходят чьи-то дни.
Поблекло за окном… Не до любви, усни.
Уставшее тепло, озноб, твой сон во сне.
И время истекло, проснешься по весне.
Я буду тебя ждать под слоем паутин.
Стихи твои читать, и знать — я не один.
***
Глава 2
С утра Валюша с виноватым видом вытирает с кухонного стола засохшие разводы пролитого пойла, сминает пластиковые бутылки и картонные коробки, складывает их в пакет. Туда же вытряхивает ощетинившуюся бычками пепельницу и заходится кашлем.
— Танька, твою ж... — Подпрыгивает он, заметив меня, и тут же заводит свою привычную шарманку: — Тань, дай это… чирик… мать вечером отдаст…
Я лишь улыбаюсь:
— Ага… Будто у меня он есть… — Прохожу мимо Вали, в надежде гремлю чугунными крышками грязных сковородок, загромоздивших двухконфорочную древнюю плиту, но в них, кроме пригоревших остатков жареной картошки, ничего нет. Живот предательски урчит и грозит прилипнуть к спине. В холодильнике с названием «Полюс», когда-то выданном отцу на заводе в счет зарплаты, тоже пусто, как на полюсе — мамины собутыльники сожрали даже заныканную в морозилке курицу.
Я не злюсь — давно уже поймала дзен.
Спотыкаюсь о Валюшин мешок, выхожу из провонявшей сигаретным дымом и перегаром кухни в прохладную прихожую и направляюсь к двери.
Естественно, я иду к Ви. Куда же мне еще податься?
Три года назад, я, как обычно, сидела на подоконнике и придумывала сотни разных жизней людям из дома напротив, когда во дворе остановились грузовая «ГАЗель» и блестящая черная легковушка. С высоты третьего этажа я долго наблюдала за тем, как несколько здоровяков тягают из крытого пыльного кузова красивую мебель и дорогую технику и скрываются со своей ношей в подъезде, тяжело протопав мимо нашей разбитой входной двери на этаж выше. Наблюдала за прекрасной молодой блондинкой в светлом спортивном костюме со стразами, и стразы эти на солнце слепили глаза. А еще наблюдала за девочкой, что вышла из машины вслед за гламурной мамой, медленно прошаркала к скамейке, села на нее и безучастно уставилась в одну точку.
Девочка казалась настоящей Мальвиной из сказки — потому что у нее были прекрасные волнистые голубые волосы. А еще на ней были черно-синие полосатые гетры, кеды и пышная юбочка. И растянутый полосатый свитер в тон. И густо подведенные черным глаза.
И у меня, тринадцатилетнего стриженного под «горшок» существа, одетого в джинсы и толстовку брата, вдруг от восхищения перехватило дух.
Потом я узнала, что девочку зовут Вика и что родители ее развелись, что она на год старше меня и учится в гимназии в исторической части города… Соседи говорили про новых жильцов многое, но я поверила лишь в то, что их появление здесь — знак свыше. И каждое утро, когда Вика, нахохлившись, обгоняла меня, выходя из подъезда, я долго смотрела ей вслед… едва сдерживаясь, чтобы не пойти за ней, шаг в шаг, и оказаться в ее волшебном мире.
Появление Ви в моем доме ознаменовалось еще одним чудом — с того дня мама не пила. В «Полюсе» завелась еда, в шкафу — два новых девчачьих свитера, в дневнике, на нужной строчке — родительская подпись.
Она устроилась на работу, исправно трудилась в две смены и даже обещала порадовать меня новогодним подарком… Порадовала.
В тот день в школе подводили итоги первого полугодия — в журнале напротив моей «горемычной» фамилии в ряд сияли пятерки, потом ученики старательно оттирали тряпками с парт собственноручно написанные маты, а потом я, радостная, вприпрыжку бежала домой. Мимо витрин, в которых весело подмигивали гирлянды.
Но домофон в сотый раз пропел и стих, а окна третьего этажа остались холодно-темными. Я присела на скамейку, где когда-то сидела Мальвина, и так же безучастно уставилась вдаль. Мне хотелось сохранить безучастность, несмотря на то что мороз крепчал, а кроссовки брата и его осенняя ветровка делу никак не помогали. Несмотря на то что очень скоро онемели пальцы ног и руки, а джинсы прилипли к коленям. И безучастность действительно пришла — я закрыла глаза и начала засыпать.
— Эй, мальчик! — чей-то звонкий голос вернул меня с того света. — Что с тобой? Ты откуда? Как тебя зовут?
— Таня… — едва слышно ответила я и заметила удивление в широко распахнутых карих глазах, густо подведенных черным карандашом.
***
Глава 3
Это был мой первый визит в квартиру номер тринадцать. И далеко не последний.
То, что квартиру той же планировки, что и моя старая хибара, ремонт смог превратить в просторные светлые апартаменты, стало для меня потрясением. Еще потрясением стала тетя Анжела, произносящая свое имя с ударением на первый слог, которой даже вблизи никак нельзя было дать больше двадцати пяти.
А дальше потрясения посыпались как из рога изобилия: комната Вики, увешанная плакатами, коллекция Барби на полках, сувениры, открытки и фотографии со всего света, ворох ярких шмоток на кровати, орущие из телика «Hello» «Jane Air»…
Мы стали постоянно тусоваться вместе, и даже мамин запой прошел едва ли замеченным мной, потому что каждый день после школы я бегом проносилась мимо своей квартиры на этаж выше.
Ви обожала канал «А1», а у меня не было кабельного. Ви сооружала немыслимые прически, а мой «горшок» не позволял этого сделать. Ви была очень яркой, а мне походить на девочку мешали уродливые вещи брата.
Однажды Ви накрасила меня и подвела к зеркалу. И я снова задохнулась от восторга. И неверия. И растерянности. Но вовремя поняла, что рядом с Ви, в ее мире, красивой смогла стать даже я.
С Ви всегда было весело: я никогда не знала, что меня ожидает вечером. Будем ли мы красить ногти черным лаком и примерять у зеркала ее вещи, или она сотворит что-то мегакрутое, такое, чего еще не видывал свет, из старых вещей тети Анжелы, и использует меня в качестве модели, или она, выпив вишневого «Блейзера», станет царапать в ванной руки тупым лезвием, и плакать, или же мы будем срывать голоса на песне о том, как «сентябрь горит», и хохотать…
Однажды Ви вручила мне ножницы и повелела укоротить волосы на ее голубой макушке. Я проявила фантазию, и на удивление прическа получилась прикольной. Так Ви предопределила мою судьбу еще на один ближайший год — после девятого класса, несмотря на отличные результаты ГИА, я подала документы в профлицей, где вот уже целый курс отучилась на стилиста-парикмахера.
Ви мечтала о неведомом и необычном, она витала там, откуда ко мне прилетали мои стихи, в ней всегда было что-то непостижимое, неуловимо странное, что притягивало, словно магнит, и резало, как острое лезвие.
Нас сближало отсутствие родительской любви — однажды Ви призналась мне, что после развода родителей отец не интересуется ее жизнью, и эта боль постоянно точила ее, я видела. И тоже страдала.
Без Ви я бы не стала даже тем, чем являюсь сейчас.
А как же иначе? Ведь она — настоящее Солнце.
***
Хлопаю трухлявой грязной дверью и шаркаю по лестнице наверх, попутно обнюхивая рукав черного платья Ви, идеально мне подходящего. Морщусь от впитавшихся в ткань запахов пьянки, и на миг блаженная отстраненная улыбка, вечно живущая на моем лице, слетает с него.
Ви встречает меня бурным, свойственным только ей восторгом, хватает за руку и тащит за собой в комнату — я едва успеваю поздороваться с тетей Анжелой, склонившейся над модным журналом.
Ви теперь не носит яркий макияж, а синяя краска давно смылась с золотых локонов, но огромные карие глаза сияют так, что впору зажмуриться — и вот я уже снова улыбаюсь.
— Что за вопли? Увидела живьем кого-то из этих? — Я указываю на оклеенные плакатами стены. — Или во всем виноват твой Че?..
— Господи, Темка тут вообще ни при чем! — Ви картинно вздыхает. — Радость меня переполняет оттого, что мама наконец разрешила мне уехать из этой грязной дыры!
— Что? — Ноги слабеют, и я осторожно опускаюсь на край кровати.
— Ты же помнишь — я отправила документы в несколько универов. Так вот: меня приняли на дизайн… И завтра я уезжаю.
— Но это же в тысячах километров отсюда! — Я не верю своим ушам и почти вижу, как мой идеальный мир теряет позолоту, тускнеет и съеживается. — Как ты будешь там жить?
— У папы сейчас бизнес в этом городе… — Ви осекается, резко разворачивается к шкафу и раскрывает зеркальные створки. Она хватает платья, юбки и блузки, и горой сваливает их на кровать рядом со мной.
Она — мой талисман, моя хорошая примета, мой проводник в сказку — уезжает. Она бросает меня. Не думала я, что это случится так скоро…
— Ви, а как же я?.. — шепчу онемевшими губами. Чертов мир уже начинает по кирпичику разрушаться, но Ви меня словно не слышит — наизнанку выворачивает свой шкаф.
— Ви! — ору я. — А как же Че?!!
И тут же затыкаюсь — я не должна повышать на нее голос.
Она поворачивается ко мне и на секунду застывает, делает шаг навстречу, прикладывает к моим плечам очередное красивое платье и вдруг улыбается:
— Вот. Это тебе. Это все — тебе. — Она кивает на гору одежды, выросшую на кровати.
Мы смотрим друг на друга.
Солнце и Луна, свет и тьма, сила и слабость… Я отвожу глаза первой и отступаю.
— Да не надо мне этого, Ви. Я пойду.
— Забирай! Тебе это нужно! — настаивает она, голос звенит.
— Обойдусь без твоего тряпья! Отвали! — рявкаю я и пулей выбегаю из комнаты.
— Нет, ты его заберешь!!! — визжит Ви мне вслед.
Мир только что окончательно рухнул, пыль взвилась в воздух и оседает мне на плечи, лицо, забивается в легкие…
Я грохочу по гулким ступеням, ногой распахиваю хлипкую грязную дверь, пролетаю мимо напуганного Вали в комнату и закрываюсь изнутри на шпингалет.
— Вот ты и снова на своем месте, Танька. — Залезаю на подоконник и прислоняюсь лбом к прохладному стеклу. — Как ты там говорила? В твоей жизни все скоро наладится? Найдется и еще кто-то хороший? Обломись! Ты потеряешь всех!
***
Глава 4
Мы всегда жили бедно, но весело: почти каждый вечер отец, вернувшись со смены, зазывал в гости дружков со всех окрестностей, и мать до глубокой ночи громко смеялась, мешая нам с братом спать.
Но брат был на десять лет старше — он собирался и уходил, и иногда не показывался дома неделями. Он хорошо учился, но школу так и не окончил: не успел — за два месяца до выпускных экзаменов попал под машину, когда бежал на тренировку по футболу. Я уже почти не помню его лица, но брат был хорошим. Через полгода, в ноябре, на пустыре насмерть замерз отец.
И только я прижилась здесь, как сорняк, и, чтобы не замечать паутину в углах, пожелтевшие столетние обои, облезшую краску на подоконнике, нищету и беспросвет, все витаю где-то в неведомых мирах.
А все уходят и бросают меня. Ви бросает.
Если я сейчас поддамся этой боли, меня просто разорвет — выпятив вечно обкусанную окровавленную губу, я часто дышу и пялюсь сквозь стекло во двор.
В окне четвертого этажа панельной пятиэтажки зацвел кактус. На подоконнике третьего появилась новая ваза. На втором — деревянную раму сменили на пластиковую.
Кто-то настойчиво стучит по входной двери, Валя бубнит под нос проклятия и шаркает в прихожую.
— Валентин Петрович! Добрый день! Таня где? — раздается спокойный и приятный голос тети Анжелы, как только щелкает старый замок.
— Да дома вон! — шамкает Валька и недовольно продолжает: — Танька, Танька… Достали…
Я слетаю с подоконника, гремлю шпингалетом и нос к носу сталкиваюсь с Ви — она виновато топчется в проеме, из-за ее плеча выглядывает миниатюрная тетя Анжела.
— Девочки! — Она подталкивает Ви в спину и проходит следом. — Пора мириться!
Вместе с ними в комнату вплывает шлейф умопомрачительных нежных духов, с грохотом вкатываются чемоданы, материализуется пакет со съестным в белом контейнере из пенопласта.
— Так, здесь вам покушать. — Тетя Анжела оставляет пакет на полированном столе, если верить наклейке снизу — семидесятого года сборки, и приказывает: — Вика, что ты мнешься, а ну, присядь!
Ви послушно опускается на скрипнувший пружинами диван, я молча сажусь рядом.
— Такой дружбой нужно дорожить, глупые дети! Миритесь сейчас же! — Тетя Анжела выходит из комнаты, но оборачивается на пороге: — Не теряйте времени, сходите сегодня куда-нибудь. После отъезда Вики такая возможность представится вам еще не скоро!
***
Спустя двадцать минут роллы из контейнера съедены, дежурные извинения, которых для Ви оказалось достаточно, сказаны, и она выгружает из чемоданов свои самые лучшие наряды и складирует их в мой шкаф без одной дверки.
— Солнышко, как ни прискорбно осознавать, но на тебе все эти вещи смотрятся гораздо круче! — Ви заправляет за уши светлые локоны. — Поэтому я от всего сердца… от всего сердца — поняла? — дарю их тебе. Я все равно не увезу с собой все это.
Я наблюдаю за Ви со своего дивана. Скоро видеть ее каждый день, выпадая из неприглядной реальности, я и вправду уже не смогу. Она останется лишь в моей памяти, откуда через годы будет возвращаться ко мне ярким, как солнечный луч, воспоминанием о сопливой юности, забытыми мечтами. А прямо сейчас я глотаю слезы.
— Прости меня, Ви… — говорю глухо. — Прости, что разоралась… Я так не хочу, чтобы ты уезжала. Я так боюсь…
Она роняет из рук новехонькие синие джинсы с биркой, прыгает на диван и бросается ко мне с объятиями. Истерим мы долго — Ви — во весь голос, я — молча — до тех пор, пока мобильник Ви не испускает звонкую трель.
— Это Че… — виновато шепчет Ви и шмыгает носом. — Он тоже хотел провести этот вечер со мной. Может, потусуемся вместе?
***
Глава 5
Однажды, еще до моего рождения, мама выиграла в мгновенную лотерею шикарную книгу со сказками братьев Гримм, и до пяти лет брат каждый вечер читал для меня волшебные истории, которые я завороженно слушала.
Я любила сказку про Золушку. Любила довольно долго. У меня с ней много общего — та же нищета и полное отсутствие перспектив, та же грязь, с которой приходится нещадно бороться с помощью веника и швабры, тот же навык из ничего приготовить обед, чтобы не упасть в голодный обморок, то же странное и неуместное витание в облаках.
Однако лет в тринадцать вдруг закралось подозрение, что в этой сказке есть подвох — в реальности принц никогда бы не обратил внимание на Золушку. Какой бы красивой она ни была. Ну, если, конечно, этот принц в ладах с головой.
В мире все справедливо — деньги тянутся к деньгам, красота — к красоте, удача — к удаче.
Примерно через год после того, как Ви спасла меня от страшной участи превратиться в сосульку, что постигла и моего папашу, с ней произошла разительная перемена — она перестала сочувствовать эмарям и густо краситься, вернула волосам натуральный оттенок и раскрутила тетю Анжелу на покупку новых стильных шмоток.
Она день и ночь вздыхала, на глазах худела и бледнела, и каждый вечер, чем бы мы ни занимались, ровно в 22:00 включала телик, где по областному каналу шла молодежная музыкальная программа.
Ви подпирала ладонью щеку, прилипала к экрану и выпадала из мира на целый час.
И весь этот час, в перерывах между клипами, на экране напропалую звездил VJ Че.
Этого парня знала в лицо каждая собака в нашей и соседних областях, и даже не хватающие звезд с неба девочки из моей школы были поголовно в него влюблены.
Еще Че вел официальные молодежные мероприятия и летние опен-эйры, что изредка проходили в окрестностях города, писал статейки про неформалов для местных газет, но самым удивительным было то, что на тот момент он являлся учеником десятого класса гимназии, где училась Ви.
И ее тоже угораздило в него влюбиться.
— Ты испортилась, от тебя начинает вонять! — Тормошила я Ви, когда она впадала в глубокую хандру. — Поднимай задницу, давай на набережную сходим…
Но Ви не шла — и это была самая тухлая зима в моей жизни.
На школьном вечере, устроенном по поводу восьмого марта, Че наконец подкатил к моей подруге, и случилась большая любовь. Моя теория сработала: их просто не могло не притянуть друг к другу.
Без шуток. На этих двоих было больно смотреть — больно от зависти и восхищения. Я даже не пыталась ревновать и, когда Ви уходила с ним гулять, смиренно поднималась к себе и забывалась сном под побитым молью шерстяным одеялом.
Слишком уж высоко они летали: букеты из сто одной розы, поцелуи у подъезда, романтические вечера на холме за городом, горящие глаза и пылающие щеки — все это было настолько из другой, чужой и красивой жизни, что даже не трогало.
А сейчас Ви, задержав дыхание, рисует на моих зеленых, как у кошки, глазах идеальные стрелки — в последний вечер пребывания подруги в городе мне все же предстоит попытаться взлететь до ее уровня и не грохнуться с позором вниз.
— Вау! — выдыхает она и закрывает тюбик с подводкой. — Я бы умерла за такую внешность!
Этот комплимент в ее исполнении я слышала миллион раз и теперь изо всех сил сдерживаю слезы, чтобы не испортить макияж — вряд ли я услышу подобное от кого-то еще. От нее — уж точно сто лет не услышу.
— Не прибедняйся! — бурчу смущенно, встаю с дивана и поправляю ворот изумрудно-зеленого свитера, пахнущего Викиным парфюмом. — Слушай, зачем ты позвала меня на свое свидание? Я нужна вам там, как рыбе зонтик!
— Нужна-нужна, Солнышко! — широко и странно улыбается Ви. — Будешь прикрывать!
***
Ну, конечно же, Ви тащит меня на излюбленное место тусовки всей здешней молодежи, гордо именуемое Кошатником. Кошатник расположен за Октябрьской площадью — главной площадью города — и представляет собой смотровую площадку на возвышении, отгороженную от края черным каменным ограждением. Это ограждение здесь служит длинной импровизированной столешницей, вдоль которой то тут, то там стоят небольшие группы молодежи, пьют пиво или что покрепче, курят, обнимаются, шумят и хохочут. К тому же с Кошатника открывается отличный вид на бюсты видных деятелей прошлого, установленные внизу, заросший кустами лягушатник речки, давшей название нашему городу, и другой берег, застроенный новыми микрорайонами.
Несмотря на ползущие вдалеке машины, уши закладывает странная тишина — сейчас то особенное время суток, когда мир под рыжим, полинявшим по краям вечерним небом похож на сказку. И я вижу темный, четко прорисованный силуэт Че — облокотившись на ограждение, парень моей подруги задумчиво рассматривает дальние дали.
Пытаюсь проследить за его взглядом, но отвлекаюсь — под ногами начинаются ступени, преодолев которые, мы подходим ближе.
Че обнимает Вику, целую вечность прижимает к себе, целует в макушку.
Она отстраняется. Он достает из рюкзака пиво, и Ви забирает бутылку. Спохватываюсь, краснею и отступаю назад — я никогда раньше так не пялилась на этих двоих. Я старалась вообще на них не смотреть.
Кто-то трогает меня за плечо. Резко поднимаю голову и вижу идеально правильное лицо, профессионально-широкую улыбку и отражение закатного неба в зеленых глазах, на которые падает русая челка.
— Ты Таня, да? — усмехается Че, и я киваю. — Прикольно! Держи.
Он сует мне в руку пиво и, снова загадочно усмехнувшись, возвращается к Ви.
А сегодня душно… До дурноты.
Прислонившись спиной к черному мрамору, отпиваю горькое пиво, коротаю вечер, вполуха слушая шутки незнакомых ребят, столпившихся неподалеку. Иногда я наблюдаю за Ви — она напряжена до предела, но на парня ее смотреть больше не рискую, замечаю лишь, как забитая татуировкой рука слетает с плеча Ви, когда та резко им поводит.