- -
- 100%
- +
Что мне их корпоративы, когда впереди два дня отдыха. Завтра утром сяду в электричку и все выходные проведу возле мамы, верной собачкой внимая ее наставлениям и наущениям. Как бы мне ни хотелось ослушаться, я не могу — не оправдала возложенных надежд и все еще в некоторой степени завишу финансово. Да и нет у меня больше никого. Никого во всем белом свете.
Сворачиваю в поросший елями сквер, нашаривая в кармане зажигалку и верную пачку, но возня, мат и звуки глухих ударов заставляют остановиться и замереть.
— Где вес, придурок? Мы тебе пальцы переломаем. Гони бабло. Счетчик капает! — Люди в черных капюшонах ногами избивают скрючившегося на траве парня, но тот не сопротивляется, только прикрывает голову руками.
На скамейке я вижу расстегнутый рюкзак с белой «Анархией», а в поверженном парне узнаю... его. Кажется, он в полнейшем дерьме.
— Эй, что вы делаете! — кричу, и они как по команде оборачиваются.
Тут же, как в концовке дурного кино, становятся явными и другие детали. Нападающие вовсе не его ровесники, а гораздо старше. Их четверо, а я одна. Мальчишка приподнимается на локтях и утирает рукавом кровь, а я судорожно соображаю, как его спасти. Как нам спастись.
— Иди мимо. Если не хочешь рядом прилечь! — огрызается огромный мордоворот. Мальчишка сплевывает, скользит по мне безмятежным взглядом и ухмыляется, но получает кулаком в живот и снова скрючивается. Меня мутит.
— Он вам должен? — умирая от страха, пищу чужим голосом: — Я отдам! Только, ребят... прошу вас, хватит!..
— Уйди, пожалуйста. Отвали. Чуваки, я вообще ее не знаю! — протестует мальчишка и снова ловит удар под дых.
В желудке взвивается тошнота.
— Я знаю его. Я все отдам. Дайте пару минут — добегу до банкомата...
Орки переглядываются и, придя к какой-то ведомой только им молчаливой договоренности, кивают. Двое остаются на месте, а еще двое увязываются за мной, для скорости подталкивая в спину.
Ноги подкашиваются, выпитый кофе вот-вот извергнется изо рта и носа, в висках стучит. С надеждой смотрю на многочисленных прохожих — интереса наша троица не вызывает, но на людной площади хотя бы не случится убийство.
За музыкальным фонтаном зазывно сияет зеленая вывеска банка. Дрожащей рукой вставляю в ячейку карту и ввожу ПИН-код.
— Сколько? — Оборачиваюсь на безучастных орков, и один из них, заглядывая в экран, сипит:
— А сколько у тебя там? Триста? Отдавай все, тогда и снимем долг с твоего утырка.
Кисло улыбаюсь, давлюсь слезами, набираю тройку и пять нулей.
Прощай, мечта. Не ждите меня, Мальдивы...
Но, может, это и есть тот самый шанс измениться и выйти из зоны комфорта?
***
Глава 10
В экстремальные ситуации с участием отморозков я не попадала лет десять — с момента как перекрасила волосы с кислотно-розового обратно в цивильный русый и сменила гардероб.
Орки, сверившись с чеком, рассовали наличку по карманам и отвалили, а меня все еще трясет. Досада, страх, омерзение накатывают волнами — словно я соприкоснулась с мерзкими сущностями из темного мира, и те забрали часть энергии и любви к жизни...
А вот гарантий, что парень больше не в опасности, мне никто не дал.
Слезы искажают картинку, кончики пальцев покалывает от паники.
Спешу обратно в сквер, но ватные ноги, как в кошмарном сне, не подчиняются командам мозга, путь занимает целую вечность, хотя в обычных обстоятельствах от банкомата до елок пара минут прогулочным шагом.
На скамейке, спрятав лицо за ладонями, сгорбившись, сидит он, и из груди вырывается вздох облегчения.
— Эй... Ты как... — Присаживаюсь рядом и тихонько трогаю его грязный рукав. Парень дергается, убирает руки, но, увидев меня, расслабляется.
— Прекрасная незнакомка... Слава богу. Ну вот зачем ты влезла, а?
— Они же... — Откашливаюсь и оцениваю причиненные ему повреждения: губа разбита, на скуле синяк, толстовка и ворот футболки запачканы кровью... — Запросто могли убить!
— Ну и сдох бы. Тебе-то какое дело? — устало вздыхает он. — Сколько они с тебя взяли?
— Ну... только то, что трясли с тебя. — Испуг отступает, адреналин сходит на нет, и смутные подозрения превращаются в уверенность — меня ограбили на сумму, сильно превышающую его долг.
— Сколько теперь я должен тебе? — допытывается парень. — Неужели полтос?
Не хочу, чтобы он догадался, что меня развели, не хочу, чтобы чувствовал себя виноватым, — потому и блефую:
— Да, пятьдесят.
— Не ври. Тебе не идет... — Он криво усмехается. — Я эту сумму наобум назвал — просто чтобы проверить. Так сколько на самом деле?
— Отстань. Теперь уже без разницы... — Тереблю уголок сумки; парнишка, смягчившись, подсаживается ближе и вкрадчиво шепчет:
— Окей. Давай поступим так. Я буду отдавать тебе деньги частями до тех пор, пока ты не скажешь, что хватит.
От мятного дыхания кружится голова, но я кусаю изнутри щеку. Гребаный паноптикум. Что я делаю здесь, в темном сквере в обществе избитого сопливого наркодилера, по вине которого лишилась всех средств к существованию? Неужели ведусь на его бредни?..
— Каким, интересно, образом? Опять свяжешься с ними? Будешь раскидывать закладки с удвоенным усердием или...
— Такого не будет!!! — отрезает он, а я затыкаюсь, в очередной раз пораженная тем, как сопляк временами может «включать мужика». — Я никогда ничем таким не занимался, это впервые! Просто везет как утопленнику...
Сто к одному, что он врет, но, заглянув в его черные горящие глаза, я решаю поверить.
— Мне нужно было подзаработать. Неделю назад шел с весом на руках, но на проспекте, как по наводке, увязались менты. Чтобы не попасться, скинул его... и попал на деньги. — Он рассматривает ссадину на ладони, поднимает голову и расцветает, словно узрел божество. — Они бы сломали мне пальцы и залили рожу зеленкой. Спасибо тебе! Спасибо, что впряглась и выручила. Я думал, что такого не бывает...
Сейчас мальчик делает то, на что так и не решилась я, — благодарит. На душе становится еще гаже. Нахожу в сумке платок и протягиваю — он перенимает его и, поморщившись, прикладывает к рассеченной губе.
Нужно поставить в известность родителей — по крайней мере, так должен поступить взрослый и разумный очевидец правонарушения.
— Ты совершеннолетний? — брякаю отчего-то совсем не тем тоном, которым следовало.
— С какой целью интересуешься? — Парень игриво поводит бровью, но тут же становится серьезным. — Обижаешь. Мне девятнадцать. Уже можно все.
Он напропалую намекает неизвестно на что, по весеннему воздуху летают феромоны, пульс разгоняется до запредельных скоростей, а по коже ползут теплые мурашки.
Моргнув, отворачиваюсь от наваждения, но облегчение, жгучий интерес и радость не исчезают.
— Где ты живешь? Как твое имя? — Из последних сил пытаюсь сохранить лицо и выяснить подноготную, но натыкаюсь на все ту же наглую ухмылку:
— Ну уж нет. Сначала ты скажи!
— Ладно. Меня зовут Майя.
— Ого! Это... так красиво... — Он пялится на меня с удивлением и восхищением, граничащим с поклонением, по неизвестной причине я тоже не могу отвести взгляд. Раны не убавили его адскую притягательность, наоборот, сделали парня невыносимо прекрасным.
— А я — Тимур. Тим. Тима, или как говорит мама, Ти-имочка... Но мне не нравятся все эти варианты. Лучше придумай свой. Как же мне, черт побери, приятно! — Он протягивает для пожатия руку, но я игнорирую жест.
— Прекрати паясничать. Позвони матери или дай мне ее номер!
— Мне нельзя в таком виде домой. Меня там покарают сильнее, чем эти доппельгангеры. — Темные глаза вспыхивают нахальным блеском, я не могу раскусить его намерений и снова верю. — Утром мать уедет на пару дней, тогда есть шанс выжить. А пока... пережду бурю тут.
Избитый мальчишка не должен всю ночь сидеть на улице, но что я могу? Неужто опять предложить помощь?
Проводить вечера одной надоело до дрожи, до воя... И на кухне есть мамин диван.
Черт с ним, пусть спит на нем.
— Тогда... — говорю спокойно и ровно, только голос все равно предает. — М-можешь... Перекантоваться до утра у меня.
Мальчишка вскакивает слишком уж резво, будто не его только что возили по земле симпатичным лицом, вплотную подходит ко мне и кивает:
— Окей. Пойдем.
Поднимаю голову, и мысли улетучиваются. Я любуюсь им.
Волосы, в свете фонаря отливающие розовым золотом, внушительный рост, стройная фигура, широкие плечи, мой платок в кулаке... К горлу снова подступают слезы.
Это как вернуться с войны — потрепанными и не без потерь, но связанными невидимой прочной нитью.
— Но только при условии! — спохватываюсь и, прищурившись, указываю на него пальцем. — Ты будешь держать при себе свои грабли!
— Обещаю. Клянусь. — Демонстрируя покорность, он поспешно прячет их в карманы штанов.
***
Окончательно стемнело, вечер обратился в бархатную душную ночь; не привлекая внимания прохожих, мы медленно идем к остановке. Тимур держится чуть поодаль и молчит, только две черные тени впереди исступленно трутся друг о друга и сливаются в страстных объятиях. Усмехаюсь, но ничего не могу поделать с ощущением полета и трепета — как у без памяти влюбленной девчонки гудит голова.
Мне больше не жалко денег, заработанных непосильным трудом, открылись другие перспективы — неведомые, жуткие, будоражащие, опасные...
Он галантно пропускает меня в подошедший автобус, запрыгивает следом, и кондуктор, недобро зыркая на странную потрепанную парочку, тут же выдвигается к нам. Выясняется, что у нас нет ни копейки, но, на счастье, есть проездные — предъявляем их и, отвернувшись к окну, встаем на пионерском расстоянии. Мальчик больше не лезет ко мне и не давит плечами. И не сопит возле уха, доводя до полуобморока...
Но нерадивая бабуся с огромными баулами бросается наперерез автобусу, водитель, матерясь, в последний момент тормозит, пассажиры ахают... Чтобы не навернуться, хватаюсь за теплый бок Тимура и тоже ахаю.
— Ну что ты творишь, Май? Был же уговор: не лапать друг друга... — отчитывает он меня без тени иронии. Краснею как рак, а он ржет.
От дурных мыслей подташнивает, но, едва ветерок спального района освежает разгоряченную кожу, здравый смысл пробивается сквозь толщу невнятных желаний и отрезвляет.
Что я делаю?.. А главное, зачем?..
По давно заведенной ЖЭКом традиции, лифт не работает, но я несказанно рада этому факту — не придется вжиматься в заплеванную обшивку кабины, потупившись, любоваться грязной обувью и задерживать дыхание, дабы не дышать слишком громко и не вызывать у парня подозрений.
На лестнице нарываюсь на вездесущих соседок, их натянутые в елейных улыбках губы дергаются, а глазки блестят сотнями вопросов, но Тимур безучастно проходит мимо них, а я вынуждена догонять. Сенсации не случается.
— Высоко же ты забралась, Май, — сетует он, хватая ртом воздух и упираясь ладонями в колени.
— Да уж. Лететь долго... — Гремлю ключами, распахиваю дверь и включаю настенный светильник. — Прошу!..
Парень разувается, почтительно ставит кеды на полочку, выпрямляется и нависает надо мной — прихожая, квартира, город, вся земля вдруг становятся слишком тесными...
Он вспыхивает, вспыхиваю и я.
— Привет этому дому. У тебя классно, Май. — Тимур шарахается в сторону первым и прочищает горло. — Знаешь, что я подумал. Я испугал тебя утром, ведь так?
— А сам как считаешь? Твое поведение нормально?.. — Вешаю сумку на крючок и сбрасываю с усталых ног обувь. Прохожу в комнату и зажигаю свет.
Он плетется за мной и, скромно притулившись на краю дивана, ловит мой взгляд.
— Я не маньяк. И не дилер — все случилось по глупости. Просто нам нужно ближе узнать друг друга. Станем друзьями, и тогда, возможно...
Подпираю плечом стену и долго смотрю на него.
Он словно выпал из другого мира и непонятно как оказался в моей покрывающейся паутинами и плесенью норе с дурацкими шторками на окнах. Благодаря ему эта ночь не будет наполненной тошнотворным одиночеством, оглушающими мыслями и традиционным самобичеванием. Но он же олицетворяет собой все неслучившееся. Ушедшие мечты, несбывшиеся надежды и рассыпавшиеся в пыль планы. Он — это то, что уже никогда со мной не произойдет.
— Тимур... Какая дружба, мне тридцать два, — выдыхаю и принимаюсь деловито забрасывать на полки разбросанные вещи. После этих слов должен был грянуть гром, а парень в ужасе свалить, но ни черта не происходит.
Он кивает:
— Окей. Прикольно. Май, у тебя, случайно, «дошика» нет?
Мой апломб моментально сдувается.
Откуда он знает, что из съестного у меня — только рамен, фитнес-завтраки, кофе и зеленый чай?
Подивившись здоровой наглости и пофигизму гостя, удаляюсь на кухню, наполняю чайник холодной водой и нажимаю на кнопку. Возвращаюсь в комнату и углубляюсь в шифоньер — там, на самом дне, давно забытыми лежат нефорские футболки. Одну из них, побывавшую на мне на всех легендарных опен-эйрах в счастливых нулевых и десятых, — безразмерную, черную, с принтом одухотворенного Че Гевары на груди, я вытягиваю на свет божий.
— Держи. Тебе надо переодеться. А это давай сюда, запущу быструю стирку.
Тимур с восторгом оценивает артефакт, улыбается и вдруг без всякого стеснения стягивает с себя толстовку вместе с футболкой и протягивает мне.
Прежде чем отвернуться, я вижу его тело. Совершенное, гладкое подтянутое тело — ключицы, плечи, мышцы, рельеф вен на руках...
Чайник щелкает; вздрогнув, я спасаюсь бегством, прислоняюсь к холодному кухонному кафелю и судорожно пытаюсь дышать.
***
Глава 11
В приоткрытое окно с любопытством заглядывает желтый глаз убывающей луны, влетают запахи гари и черемух, собачий лай и бормотание соседского телевизора.
Одетый в мою футболку Тимур, расположившись на скрипучем табурете напротив, поглощает лапшу быстрого приготовления, но проделывает это с таким достоинством, словно находится на ужине при дворе королевы Елизаветы.
Он учтив, спокоен и вполне мил, ничто не предвещает беды, но случайно подсмотренное мною зрелище пуще абсента туманит мозг и парализует волю. Общаться с обладателем такого тела, хоть и скрытого под слоями мешковатой одежды, все равно что держать в руке гранату с выдернутой чекой — непоправимое неизбежно произойдет, если не действовать предельно продуманно и осторожно.
— Скромность — явно не твой конек. — Подпираю подбородок ладонью и вопрошаю тоном строгой училки: — Почему попросил именно «Доширак»?
— Привык к нему и полюбил. Почти так же сильно, как тебя, — брякает он, и я зависаю.
Его лицо трагически серьезно, но в черноте зрачков отчетливо читается вызов.
Невозможное существо проверяет меня на прочность, и я не могу ему противостоять.
Нервно улыбнувшись, вскакиваю и линяю в гостиную, приношу оттуда подушку и одеяло и складирую на диван. Тимур пристально следит за моими действиями, шарит взглядом по телу — я чувствую это и злюсь, стараюсь не поворачиваться к нему задом и не наклоняться, но навязчивая идея уложить его рядом с собой все равно прорывается из подсознания, превращая мысли в кашу.
— Это ты? — Он наконец отводит глаза и указывает на фото, стоящее в рамочке на холодильнике.
«Москва, 2011 год. Концерт группы Linkin Park».
На нем я примерно в возрасте Тимура — худая, как тростинка, похожая на эльфа с розовыми волосами, с улыбкой до ушей, позирую любимому парню. Через месяц он меня цинично предаст, а еще через пять лет, получив ответку от кармы, сопьется и опустится на самое дно.
— Ну да... — Уставившись на фотографию, живо припоминаю детали того дня и усмехаюсь. — Июнь одиннадцатого. Красная площадь. Мы сорвались туда спонтанно и добирались автостопом, но оно того стоило.
— Я бы все отдал, чтобы там побывать — жаль, поздно родился. Тогда еще была настоящая свобода... — Темные глаза парня заволакивает грусть. — Скажи мне, каково это — чувствовать ее?
В нынешнем окружении никто не задает мне вопросов о душе, и я битый час распинаюсь перед ним, что тогда было опасней и веселее, на пределе адреналина, честно и по-настоящему, а люди умели мечтать и с оптимизмом смотрели в будущее... Рассказываю о реальных попадосах и отважных приятелях, злобных скинхедах и дворовой гопоте, о поездках на фесты и ночевках в палатках, о музыке, любви и дружбе, которая не прошла испытания временем.
Он слушает раскрыв рот — словно сам Господь, явившийся на землю, доносит до него прописные истины, а я вдруг ощущаю себя умудренной сединами и слишком старой для всего этого дерьма.
— Ладно. Доедай уже и устраивайся. Если что — зови...
Лицо Тимура расплывается в похабной улыбке, но рана напоминает о себе, и он морщится, а сигнал об окончании стирки дает мне повод ретироваться.
Вытаскиваю вещи из стиральной машины, с особым трепетом прижимая их к груди, спешу на балкон, перекидываю через натянутые под потолком веревки и долго вглядываюсь в спящий город, мерцающий огнями в прямоугольнике распахнутой рамы.
Закуриваю и опускаюсь на древний дежурный стул — место размышлений для одиноких неудачниц.
Школьная золотая медаль в картонной коробочке, ворох похвальных листов и грамот, университетский красный диплом — все, к чему я стремилась, давно покрыто слоем пыли.
Мои менее честолюбивые ровесники обрели семьи и живут другими заботами — возвращаются в уютные дома, улыбаются вторым половинкам, укрывают одеялами, целуют в лоб теплых детей, а я...
А что я? Существую, не поднимая головы, и получаю от реальности мелкие тычки и серьезные удары. И, если бы не странный мальчишка, сидящий на кухне, прямо сейчас могла бы выйти в окно.
Дверь бесшумно открывается, Тимур встает рядом — кошусь на него, и учащается пульс.
— Я вымыл тарелку и убрал в шкаф. Можно составить тебе компанию?
Не дожидаясь одобрения, он без спроса берет из пачки сигарету, чиркает зажигалкой и садится на второй стул, принесенный сюда ради редких визитов Олега.
— Май, почему ты сказала, что отсюда долго лететь? — спрашивает Тимур у темноты, и я таращусь на него, как на привидение, в иррациональной уверенности, что он умеет читать мысли. Его черный профиль на фоне темно-синего неба кажется вырезанным из бархатной бумаги, а близкое присутствие, приправленное ночным майским ветром, пьянит, пугает и выводит из равновесия.
Красивый до неприличия и настолько же молодой парень упорно пытается влезть в мою серую скучную душонку, и паранойя тут же услужливо подсказывает — где-то здесь есть подвох.
— Это... называется шутка, — получается гнусаво и едва ли прокатывает за оправдание, Тимур смачно затягивается, и разгоревшийся огонек на миг освещает его хмурое лицо.
— А вы знаете толк в шутках, мадам.
— И все же... Зачем ты это делаешь? Какой на самом деле преследуешь интерес?
— Самый что ни на есть грязный! — смеется он, прислоняясь затылком к бетонной плите и глядя в небеса. — Ты красивая, с тобой интересно. И... мне везет, когда я вижу тебя.
Он обезоруживающе искренен, но паранойя только крепнет.
— Я серьезно! — не унимаюсь. Мне нужно его расколоть, со скандалом изгнать из мыслей, чтобы вечно потом презирать и чувствовать себя правильной и бдительной. — Ты поспорил с друзьями?
— У меня нет друзей, — глухо отзывается он, выдыхая вверх серебристый дым.
— Не похоже... Я видела тебя в компании ребят у ТРЦ, и выглядел ты вполне счастливым.
— А... те куны... — Он стряхивает пепел в окно и подносит сигарету к разбитым губам. — Ну, я общаюсь с ними, чтобы от тоски не съехать с катушек. Я не понимаю их, а они считают странным меня... Мир вообще странный — в нем скучно и нет никаких гарантий, что все закончится хорошо. Каждый шаг — как в пропасть. Сначала тебя нахваливают за съеденную ложечку и пятерочку по азбуке, сдувают пылинки и обещают блестящее будущее, а потом ты взрослеешь, входишь в мир... и оказываешься посреди мертвой Припяти — вокруг ничего, кроме скрюченных веток, тумана, смерти и неизвестности. Тупое окружение. Корыстные девки. Ненавистная учеба. Мелкие цели, не приводящие ни к чему... В общем, я — системная ошибка, несовместимая с операционкой.
Сказанные им слова созвучны мне до бессильной дрожи, до шока, до гула в ушах. За три десятка лет я так и не встретила человека с теми же загонами, но сегодня его каким-то чудом занесло прямиком на мой балкон. Борюсь с желанием вцепиться в него мертвой хваткой, обнять до треска костей, уткнуться носом в широкое плечо и зареветь. Но тогда он навсегда станет центром моей вселенной.
Глаза щиплет — от дыма или еще черт знает от чего. Хорошо, что их не видно в темноте.
— Я устал искать себя. И знаю, что все это время искал не там. Если у бога есть волшебный список придурков, раньше времени просравших все в жизни, на самом его верху золотом высечено мое имя.
Последняя реплика вызывает у меня горький, но искренний смех. Воистину говорят: дурак дурака видит издалека...
— Если твое имя и высечено там, то только после моего! — Тушу окурок о дно пепельницы и хохочу как больная. — Откуда ты взялся на мою голову, философ?
— Переехал две недели назад вон в те человейники, — отвечает парень совершенно серьезно и кивает на новостройки, выросшие на пустыре за дорогой. — Раньше мы жили в пригороде, а потом аварийный дом расселили, и мать выбила трешку в них. Она постоянно в разъездах, а я не знаю, куда себя деть. На старом месте было лампово, особенно в теплое время года — каждую субботу с мая по октябрь на огромной поляне у посадок собираются чуваки и разводят костер. Делятся историями, поют под гитару, запускают фейерверки и выпивают... Но теперь я вряд ли туда поеду — мать против, активно борется со сборищами «всякой нечисти» и настаивает, что надо учиться отпускать прошлое, приноравливаться к новым обстоятельствам и взрослеть.
Непохожесть, одиночество и тоска о неслучившемся, навсегда утраченном, слишком хорошо известны мне, и рассказ вызывает болезненный озноб. Мы не на равных, никогда друг друга не поймем и не станем друзьями... Но его суперспособность — выворачиваться наизнанку — делает свое дело, и меня прорывает:
— Когда-то давно я тоже любила такие мероприятия. Мне казалось, что люди, окружавшие меня в тот момент, будут рядом вечно. Я была моложе и считала, что передо мной открыты все пути, и на каждом ждет успех. А потом все словно... застопорилось. Ничто не сбылось, уже не мечтается в полную силу... Пожалуй, ты прав. Сейчас жизнь изрядно похожа на заброшенную Припять.
— Это потому, что в ней нет смысла. Нет света. Нет опоры. — Тимур снова затягивается, выдыхает и после секунды мучительного молчания едва различимо шепчет: — Ты... можешь попробовать... для меня ими быть?
Губы немеют, и ужас кипятком заливается за шиворот.
Что он несет?
Какой из меня смысл и свет... Как я могу посягать на самое ценное, что у него есть — время юности?..
— Я сейчас в полном ауте и туплю, ничего не соображаю — знаю только, что не хочу расставаться. Пожалуйста, скажи да. Мне... с тобой так охеренно, Май!..
Пора прекращать балаган. Взять на себя ответственность и вправить ему мозги, пока все не зашло непоправимо далеко.
— Я... н-не могу, — хриплю и втягиваю воздух сквозь сведенные челюсти. — Это мой окончательный ответ. Сейчас ты пойдешь спать, а утром захлопнешь дверь и перестанешь меня преследовать.
Тимур сжимает кулак, пару раз стукается затылком о стену, быстро встает и отщелкивает окурок в окно.
— Вообще-то я не курю. До сегодняшнего дня даже не пробовал. Дерьмо какое-то... И ты завязывай, Май.
***
Отблески фар и далеких фонарей лижут темный потолок, незадернутую ночную штору поводит от сквозняка, часы с подсветкой показывают два пятнадцать ночи. Я не сплю — комкаю подушку и сворачиваю в узлы одеяло, ворочаюсь, задыхаюсь и кляну себя. Душа разрывается, мучается, болит и ноет, но только так — наживую, с кровью и мясом, можно уничтожить нарождающуюся проблему.